Моя вина(моя ноша)

Это словно быть в тумане. Сначала ты выходишь из дома, чувствуешь запах раннего утра, слышишь пение птиц и видишь восходящее солнце. А затем пустота. Серая дымка перед глазами и перекати поле в голове. Потом дом Мо и страх. Дикий страх снова столкнуться с его глазами, которые больше не смотрят на него с нежностью, а лишь с болью. Тянь бы умер, но не находит смелости. Он долго набирается смелости, чтобы постучать в дверь. Примерно 24 минуты и 47 секунд. Время не ощущается как раньше. Теперь оно словно идёт намного быстрее, чем когда-то в его памяти. Никто ему не открывает. Тянь звонит в звонок. Противная трель слышится очень чётко над ухом. Он помнит, как Шань говорил, что они с матерью давно хотят поменять его или убрать к херам, потому что звук сильно режет по ушам. Так и не убрали. Никто ему не открывает. Тянь упирается лбом в деревянную дверь и буквально скулит: — Шань…пожалуйста, Шань. Он подождёт. Пусть на улице раннее холодное утро, пусть он в одной футболке и потертых штанах, пусть он один на холодной террасе сидит около его двери. Он дождётся. Тянь стучит в дверь каждые пять минут. Засекает. Он стучал целый час. И достучался. Чёткие шаги слышаться за дверью и какой-то бубнеж. Ключ поворачивается в скважине и дверь со скрипом открывается, представляя миру Шаня. Тянь смотрит на него снизу вверх. Они так похожи сейчас. Оба измученные, худые и какие-то поломанные. Одинокие. Заброшенные. Совсем не такие, как раньше. Шань смотрит на него внимательно, будто видит впервые и рассматривает каждую частичку его лица, пытаясь зацепиться за что-нибудь. Тянь изменился — это подмечается сразу. Шань лишь хмыкает: — Заходи. Тянь идёт.

***

— Как думаешь, с ними сейчас все в порядке? — Цзянь спрашивает это уже раз, эм, пять? Может больше. Чжань не привык считать его глупые вопросы. — Нет. Они очевидно не в порядке и вряд ли когда-то будут. — Почему вы все так уверены в плохом исходе? Почему бы нам всем просто не поверить хоть во что-нибудь хорошее? — Цзянь грустнеет на глазах. — У него умерла мать, И. Чтобы ты сделал, если бы я переехал твою мать? Чжань злиться. Цзянь понимает. Почему никто не хочет просто помочь ему по своему пережить это?

***

— Вкусный чай? — Шань сидит напротив. Между ними какой-то жалкий метр, а кажется будто огромная пропасть. И Тянь молиться, что сможет проложить мост, ну или хотя бы хлипкую доску. Тянь промаргивается. Это первые слова Шаня, не считая приглашения в дом. Он резко хватает кружку и делает большой глоток. Кипяток обжигает рот, но это не ощущается вовсе. Язык жжёт, но приятный вкус трав, который оседает на нем лёгким привкусом, сглаживает боль. — Очень вкусный. Шань отводит взгляд на окно, мнется, прикрывает глаза и начинает говорить. — Перед тем как мама… Я рассказал ей про нас. Она специально сделала этот чай сама из трав, что долго собирала. Она готовила его для того, чтобы пригласить тебя к нам. Чтобы познакомиться с тобой не как с моим «другом», а как с человеком, которого я люблю. Люблю — Прости… — Тянь, не сдерживаясь плачет. Казалось бы он выплакал все свои слезы ещё неделю назад, но вот он здесь и вот он снова ревёт, как маленький ребёнок. Но ему не стыдно за свои слезы. Нет такого стыда, как в детстве. За эти слезы никто не в праве его осудить. — Простииии… Шань медленно встаёт. Он словно фарфоровый: бледный и хрупкий. Он тоже плачет. Мо подходит к окну и опирается ладонями на подоконник. Он не был готов к этому разговору. Никогда не будет. Он тоже виноват. Ему просто не хватает смелости сказать это вслух. Ему никогда не хватает смелости, чтобы сделать что-то. На самом деле он всегда был трусом. Был слишком труслив, чтобы признать свои чувства, слишком труслив, чтобы довериться, слишком. — Шань, что мне сделать? Хочешь я уеду? Хочешь больше никогда меня не увидишь? Хочешь я правда умру? Шань, только не молчи. Шань. Тянь в два шага, в два больших шага, преодолевает, то огромное (2 метра) расстояние между ними и падает перед Мо на колени, ревя как никогда в этой жизни. — Я виноват! Я понимаю, что я не заслуживаю даже того, чтобы просто находиться здесь, но Шань… Я… Я… Тянь смотрит в пол, потому что смотреть на Шаня нет сил. Тянь лишь может чувствовать, как его тёплые руки накрывают его тело, мокрые щеки Шаня и его сбивчивый шёпот у себя над ухом: — Ты не виноват, Тянь. Я не… Я не смог принять… Я просто свалил на тебя свою ношу. Я просто перекинул на тебя всю ответственность, как и всегда. — Что? Нет-нет. Шань… — Она пошла на красный, потому что увидела меня. Она не видела машин, она просто хотела поскорее подойти ко мне. Кто же знал, что она упадёт. Она даже шага не успела сделать… Она… Она… Мама… — Я возьму ответственность. — Тянь обнимает Мо одной рукой за затылок, а второй вытирает щеку от слез, — бессмысленное занятие, если честно. — Если тебе так будет легче, я возьму все на себя. Твоя ноша — моя ноша. — Идиот. Мо ярко помнит бордовую кровь на асфальте, испуганное лицо Тяня и крики множества людей, а Тянь помнит лишь пронзительный крик Шаня, который до сих пор набатом звучит у него в голове и клеймо, которое ему поставили в этот день. Убийца. Он убийца, чтобы Шань не говорил. Чтобы Шань не говорил и как бы Тянь не пытался взвалить все на себя, они все делят поровну. Они делят боль, воспоминание и чувство вины пополам.

***

— Мам, чтобы ты сказала, если бы я вдруг влюбился в парня? — Шань мнется около стола и кидает взгляды с матери на черноту в окне. Скрывать свою радость от единственного близкого человека было сложно и Шань совсем не мог терпеть. Его просто распирало от желания поделиться. Он уже на подсознательном уровне знал, что мама примет, мама поймёт, но где-то под желудком все ухало и было страшно. Чтобы он себе не представил, какой-бы сценарий не проиграл в своей голове — ему было чертовски страшно. — Я бы сказала, что тебе стоит быть аккуратнее, ведь мужчины те ещё, эм, ладно. А что бы я могла сказать? — Она задумалась. Её передняя прядь упала с пучка на плечи и она убрала её за ухо своей изящной бледной рукой. — Я бы спросила любит ли он тебя так же сильно, как ты его. И я бы хотела с ним познакомиться. Все-таки не каждый день мой сын говорит, что влюбился. — Она смеётся и Шань запоминает. Запоминает каждый изгиб её улыбки и то как она звучит. Это самое лучшее и одновременно самое больное воспоминание. — А папа? — Какая разница? Как я скажу, так он и примет, — она снова смеётся, но уже как-то хитро, — шучу. Он бы принял. Поверь мне, Шань. Мы бы оба приняли. — И… Это ничего такого? — Шань, мы любим тебя независимо от того, кого любишь ты. Ну так, кто это? — В ней сразу просыпается сплетница. — Помнишь Тяня… — Ах! — Мама прижимает руки к лицу. — Так это он! Как хорошо! Позови его к нам, будем знакомиться. — Зачем? Вы же уже… — Так мы знакомы только как, друг Шаня и мама Шаня, а надо как парень Шаня и мама Шаня! Я даже по такому случаю травы достану, помнишь те, что тебе так нравились в детстве? Она смеётся. Много улыбается. Она ждёт того дня, когда сын приведёт человека, которого он выбрал. Она готовится к этому дню и уже придумала меню. Осталось только купить продукты.

***

— Она часто готовила кашу. Я не любил каши, а она готовила. Ей не нравилось, когда я дерусь, когда я матерюсь при ней или, когда не доедаю то, что она для меня готовила. Она никогда не ругала меня. Она любила меня очень сильно. И я. Я любил… люблю её очень сильно, но я не говорил ей этого, а теперь…теперь просто некому. Тянь. Теперь некому, Тянь.

***

— Мо Гуань Шань, сколько раз я просила тебя доедать! Посмотри на себя! Совсем худой! — Господи, Шань, опять подрался? Сиди. Я принесу аптечку. — Надень кофту! Я что зря вязала! Ну и что, что она жёлтая, тебе же нравится жёлтый. А что не так с уточками?! — Шань, отец тебя не забыл. Он любит тебя, как и я. Мы любим тебя. Ты наше сокровище. Золотце. Хахахаха, никто не будет тебя сдавать в ломбард, глупый. — Шань, отец далеко сейчас, но он вернётся, а пока я буду с тобой. Мы же справимся вдвоем? А потом вернётся папа и мы тааак его загрузим! — Я не плачу, Шань, ты что? Это аллергия. — Шань… — Шань… — Шань… — Я здесь! Пойдём домой вместе! Я сейч… Ай.....

***

— Отец ещё не знает. Я ему забыл сказать, а потом просто не знал как. Тянь не знает, что сказать. Возможно прокатило бы «все будет хорошо» или на подобии этого, но. Но ничего не будет хорошо. Не в ближайшее время.