Белые листы

В четырех опенспейсах агентства на двадцать третьем этаже «айбиэмки» - непривычный мертвый штиль. Распечатанные паруса последних дизайнерских решений унылыми тряпками висят в полном безветрии. Флагманы обложек забыто золотятся в квазитропическом солнце яркой столичной осени. Океан кобальтового неба со штрихами облаков и белыми лентами следа от реактивных самолетов на такой высоте — безграничен со всех сторон. Отражается в зеленоватом магическом зеркале текущей внизу реки, мягко плещется над малахитово-охряной полосой древесных крон вдоль набережной, ритм-энд-блюзом утреннего трафика и ампирной сталинской высоткой МГУ. На застрявшей у кулера Оле длинная рубашка-распашонка, горчичные угги с красным ромбиком вышитого узора — здравствуйте, кельты, и новый стальной прибамбас в правой ноздре, третий по счету, - здравствуйте, панки. Кудрявый и изящный, словно статуэтка бронзового мальчика из Лувра, Данцег — с брусничным шарфиком и ископаемой зеркалкой времен прабабушки киноискусства Лени Рифеншталь — умрите от зависти перед редкостью и красотой, московские, ебанутые на всю голову инди-киды. За громадными мониторами рабочих «Деллов» - ленивое пощелкивание мышками, банки кофе с волнистыми русалками из «Старбакса», тупые лица зомби, впавших в вудуистический колдунский транс «Я — на интернет-распродаже» и… тишина. То ли Гена вспомнил молодость и с горя раскурил свой бонг, то ли Астафьев на правах арт-директора все утро рассыпался клоками и срал кирпичами. Это Сашенька умеет. Может Великую Китайскую стену. Может художественно — Кремль при желании. Или даже выложить купола Василия Блаженного, если сильно и толсто подъебать. Тонкий, элегантный троллинг, обычно заставляющий доходчивого виновника торжества зеленеть, Астафьев не улавливает. Стоэтажные и безотказные в других случаях антенны чувства собственной важности не срабатывают с полосой таких высоких частот. Исключение из отупелого, сонно греющегося на солнце и столь же сонно зябнущего под кондиционерами зверинца только Марочка. Насилует принтер. Распечатывает правила Бойцовского клуба? Почему бы и нет? По сравнению с длинноногими сессионными вешалками, которых агентство неприлично раскладывает в развратных позах на глянцевых снимках для дорогой рекламы, эта маленькая девочка — серая мякоть вечерний толпы в метро. Но у нее четыре образования и… от неожиданности факта Паша даже замедляет шаг… Сен Лоран? При типовой белоснежной блузочке «я — офисный планктон женского пола, только без груди, ибо чего нет, того нет» - винтажная юбка из последней, еще не добравшейся до Московии коллекции. Кто заметил этот самоотверженный подвиг, это отчаянное желание показать хоть что-нибудь, хоть как-нибудь обратить на себя приятное внимание? Паша знает, что никто. Марочка — не козырь, не темная лошадка агентства. Она просто лошадка. Ломовая. Для клиентов уровня Мережковского — предмет мебели. Face-off. Для Гены — бесполый («и почему олень бесполый?») секретарь-референт, незаменимая, сверхработоспособная, многофункциональная робот-трансформер-человек-параход-оркестр. Для таких людей, как Оля и Данцег, художников с нестандартным видением реальности, живущих в мирах визуального звука и симфонического цвета, Марочка вообще не существо. Не живое — точно. Нечто вроде попискивающего неуклюжего ВАЛЛ-И из пиксаровского мультфильма. Этакого ржавого уродливого мусоровоза до развития в нем личности. Не мыслящая субстанция. Силиконовый андроид общества потреблядства с шаблонными матрицами функций и хотений, закаченными из рекламы и корпоративной шизы через USB-порт в стандартный, подлежащий немедленной утилизации после выработки срока годности мозг. Но их можно понять. Всех можно понять. Мережковского, Гену, Олю, Данцега, саму Марочку. Было бы желание. При желании понимание приходит само собой. Не как снег на голову, а словно льющийся в приоткрытые ставни солнечный свет. Главное, не обманываться в людях, не становиться для них смыслом и не делать их смыслом для самого себя. Не смотреть на них восторженными глазами не взрослеющего мальчика, превращая тысячи разноцветных кубиков слов и мыслей в непрочные королевства из мокрого песка. Те самые, которые смываются пенными волнами прилива и уносятся горячими ветрами пустынь разочарования. Потому, что разочарование настигает тебя всегда. Паша не чувствует себя лучше кого бы то ни было. Он вообще себя не чувствует. В семнадцать лет его заколдовывает злой волшебник. Осмысленно. Признано. Точка. Злого волшебника Паша ненавидит до сих пор. Ненавидит-любит. Любит сильнее, больнее, чем ненавидит. Это его собственное себе проклятие. Это его собственный и самый не заживающий шрам. Пухлый, долгожданный конверт из бандерольной бумаги на рабочем столе Марочки – только лишнее подтверждение. Что рваная рана еще глубока. Что она кровоточит, ни на минуту не позволяя о себе забыть. - Спасибо, пушистик. – Паша прячет конверт к сердцу, под полу кожаного пиджака, к телефону и прохладной нежности новой сорочки. – Что за мировая тишина здесь? Гена жив? Или мы его потеряли? Глаза Марочки, прозрачно-серые, с янтарными крапинками, чем-то смутным, не высказанным напоминают глаза Мережковского. Такие же холодные? Нет, не то. Такие же внимательные? Снова мимо. - Он тебя ждет, - зато губы у нее – бледно-розовые, невыразительные и нерешительные, несмотря на все четыре образования. Губы девочки-зубрилки с экономического, которую давно никто не целовал. Целовал ли вообще кто-нибудь когда-нибудь? «И создал Бог женщину…». Но это явно из другой пьесы. Пустоту жизни, даже если эта жизнь жертвенная и святая, ничем не перебьешь. Но Паша смотрит на экономические и экономные губы Марочки, прикидывая, насколько будет неизбежной кара от Гены за вчерашнее. Процент вероятности похож на растущий индекс Доу Джонса. Растущий стремительно. С Мишей придется расплачиваться натурой. - Настроение? - Так себе. - Мережковский? - Не звонил. Правила бойцовского клуба оказываются списком требований приглашенной звезды. Данцега затрахают на сиянии славы, тональном креме и бульдожиках свиты. Но Паше его не жаль. То, что изысканная интеллигентность бронзового мальчика не коррелирует с «блять, я сказала, не снимай меня так!» и «почему-то очень сала с горчичкой хочется» сегодня - всецело чужая проблема. Можно надеяться на то, что Гена последовал совету. Стоит на это надеяться, иначе сейчас будет терапия кнутом без пряника: подручными средствами бытовых криминальных пыток – утюгом и паяльником. Паше не следовало вчера залетать. Под колыхающимся куполом передвижного цирка это было без сомнения смертельное сальто-мортале. На лопнувшем канате. Но что его так разозлило? Только то, что Виталий Михайлович охаял заодно с Сашенькиным и его склепанный за две недели проект? Ну уж. Глупость-глупость. В животе, под тканью сорочки, неприятно, ритмично пульсирует. Тянет. Словно кто-то запустил в итальянскую оперу качающий грув. Заставил ценителей с моноклями и лорнетами удивленно привстать, с неподдельным изумлением уставиться на оркестровую яму. Руки. Совершенные руки Мережковского. Пальцы пианиста: легкие, изящные, божественные. Голубые реки-родники оплетающих запястья вен. Паша никогда еще не видел таких красивых рук. И такой петли власти в холодном взгляде. Тысячи испуганных птиц взмывают в угольное небо с ветвей дерева, раскачиваемого ветром, когда Мережковский поднимает глаза. Снимки, короткие кадры, длиною в секунду: тонкие трещины на поверхности пепельного льда. А под ними – черная нефть-вода. Не в глазах дело – Пашу осеняет только в дверях кабинета Гены. Дело в том, как обернувшаяся от принтера Марочка, на него смотрит. Эта причалившая к финальной пристани мысль заставляет больно сглотнуть. В кабинете у Гены – красное дерево, кубинское махагони, грандиозная копия Джексона Поллока и сухая пыль икебаны. Задел на оригинальность. Но он не оригинален. Времена, когда Гена носил длинные волосы, татуировал живот иероглифами и покупал легальную травку в стране Армина Ван Бюрена, ветряных мельниц и тюльпанов давно прошли. Теперь у него нервная жена, похожая на жену нервная любовница и невозмутимая королева британская Елизавета – теща. Скучно. Гена – эрудированная проститутка и манимейкер. Любовь к неприятным ему людям он изображает только за деньги. От жизни Гена давно устал. В волнах парчового света из окон невидящим взглядом рассматривает заставку Вайо. На заставке – Чужие Гигера, апокалипсические твари с другой планеты, как главная аппроксимация гениного бытия. Под темными глазами Паша сразу же замечает легкие, лиловатые тени бессонной ночи с «водкой, водкой и еще раз водкой». Но острый воротничок рубашки интеллигентного босса – свежий и безупречный. В таких мелочах потомственный юрист, сын стиляг и коренной петербуржец Гена, как и Гордин, воплощенное в явь, перемноженное на чувство такта, стиля и вкуса, вечное комильфо. Не переступит порог айбиэмки, если не будет выглядеть безупречно. Мальчик из потерянного поколения сыновей мужчин, а не женщин. Для базар-вокзалов, спортивок, треников, узбеков, гопников и нуворишей Москвы Гена - другая реальность. Параллельный мир. Но жизнь давно вычеркнула его из списка живых. Капитаном из «Тайны третьей планеты» благородный Гена передает с волшебной птицей Говоруном одно единственное сообщение для девочки Алисы. «Держаться больше нету сил». Правда, идиотия бездуховности его уже не отпустит. В Голландию, на велик из хвойного салона черного «мерседеса» и в маленькую мансарду «под крышами Амстердама» из виллы в Мэдисон Парке Гена никак не пойдет. Паша прекрасно знает: лучшая защита – нападение. Отодвигает кресло от красного дерева стола, подальше от Чужих, с удобствами плюхается в черную кожу, смеется, предупреждает: - Подожди-подожди, дай я сам угадаю: Виталик заплатил неустойку и съебался в Сибирь? Золотой свет парчой растягивается из окон. Небо такое, что кружится голова. Москва из кабинета – праздничная, классическая, открыточная. Осень ей явно идет. Придает глубину, что ли? Хаосу разных стилей, переплетению вечно языческих, даже в своей кричащей западности всё равно полудиких восточных идей. Но улыбке Гены в такое прекрасное утро явно не хватает безмятежности. С подобной улыбкой, которая сейчас у него на лице, в гроб кладут. В чужой. Заживо. И закапывают. Шорх, шорх – быстрые, резкие броски земли с лопат. - Нет. – Голос немного хрипит. «Водка, водка и еще раз водка» не проходят бесследно. Что было в пять часов? Гусиная кожа, ледяной игольчатый душ? Две, нет, три таблетки, с шипением и пузырьками растворенные в минералке? Крепкий кофе залпом? Или все сразу? Паше не угадать. - Всё хуже, чем я думал? – Он мастерски разыгрывает комичное удивление, поднимает брови домиком, округляет глаза: - Виталик НЕ заплатил неустойку и съебался в Сибирь? «Вот окаянный поганец». Гена смотрит с легким укором. Глаза у него золотисто-карие. Ореховые. Того теплого цвета, который не может не нравиться. И нравится против воли. - Нет. Балагурство комика смывает ледяной водой. Шутить больше не следует. Бесполезно. Теперь мрачный голос у Паши тоже немного хрипит: - Не тяни кота за то, что мешает ему жить в марте. Гена – благородный Айвенго во всем, что не касается денег. В вопросах денег – он японская гейша. С блядским веером и чашечками сакэ. Эта проституточность Паше отлично знакома. Не было бы ее, их семейная жизнь стала бы совсем другой. С кофе в постель, о, да. С поцелуйчиками двух желтеньких канареек в одной клетке и с щебечущими трелями «Я люблю тебя, милый». Идеальный брак. Лучше не пожелать. Но Гена… Но Паша… - Вчера мы обсудили организационные вопросы… Паша чувствует, как в груди закипает злость. Первая за утро, но не последняя за день. «Организационные вопросы». С «водкой, водкой и еще раз водкой». Притворяться больше тоже не следует. - Что это значит, Ген? Босс медленно тянется через стол, к перьевой французской ручке, к расписанному каллиграфическим почерком ежедневнику, снимает с подставки-углубления свой черный эбонитовый шарик. Некоторым адептам странных религий нужны четки. Другим – молитвенник и аналой. Третьим – вериги и плети. Гена не верит в бога. И это потягивание через стол, с виду ленивое, неспешное, но на самом деле – нервное, ничего хорошего не предвещает. Тонкие пальцы сжимаются, начинают перекатывать черную вселенную, заряжаться от нее спокойствием, уводить Гену в защитный тактил. - Кое-чем он по-прежнему недоволен, но в целом проект ему понравился… Паша трет переносицу. - Я чего-то не понял? Шарик плавает в пальцах, перекатывается. - …и он хотел бы обсудить проект непосредственно с тобой. В неформальной обстановке. Что-то неуловимое носится в воздухе. Звенит. Искрит. Как яркая, переливчатая в прозрачных крылышках, тысячеглазая стрекоза. Что-то не так. Предчувствие братьев Колобков. «Аналогично, шеф?» - «Аналогично». Паша закрывает глаза. - Что значит «в неформальной обстановке»? Две подружки сплетничают в приглушенном красном свете японского ресторана. Едят сашими и сырую рыбу с зелеными дольками авокадо. Обмахиваются бамбуковыми веерами с лаковыми ручками и лучами алых спиц. Гейша и ее сибирский господин Танака. - Встреться с ним. Развлеки. Стрекоза с размаха бьется в стекло. Механическая машинка. Паша, не веря, качает головой. - Я же сказал: просто пошли его нахуй. Гена с силой сжимает шарик в руке. - Ты не представляешь себе, какие там деньги. Нам нужен этот контракт. – Ни усталости, ни лени, ни ореховых глаз. Всё, как всегда. Твердо и сухо. Биг босс. Грейт босс. «И не нужно было зарываться, Пашенька. Не нужно было копать себе яму». Колкой сухостью тона Гена выговаривает именно это. Читай по губам. Смотри между строк. Паша поднимает глаза. Свет из окон – не легкий шелк. Тяжелая, царская парча. Золотая плита. Падает и хоронит. Паша вдавливает костяшки пальцев в махагони стола. Говорит неторопливо, четко чеканя в слитки золота каждое слово, чтобы биг босс его хорошо услышал и правильно понял: - Я знаю, и ты знаешь, что мой проект хорош. От и до. И если господина Мережковского нужно развлекать, чтобы это доказать, то я – вне игры, мой мальчик. Гена, как и всякий породистый дог с тещей в одну британскую королеву, мгновенно встает в стойку: - Не называй меня «мальчик». Паша раздраженно смеется: - А как тебя еще называть? – Выуживает из кармана гладкую пачку шейпа, тянет из мелкого рубчика серебристой фольги длинную сигаретку: - Не меня всегда имеют, как мальчика, заметь. - Не кури здесь. - Ты против? – брошенная в глаза насмешка. Наглость. Наглость – единственное оружие загнанных в западню волков. «Блять, Гена, я твой лучший креативщик, а ты продаешь, как последнюю… Да без меня в последние годы это агентство – ничто». - Я – против. – Гена давит взглядом. И в его глазах единственная правда: «Без этого агентства ты в любые годы – ничто. И не нужно передергивать, Павлик. Потому, что без денег мы все здесь – ничто». Он прав. Он всегда прав. Неподсудная шлюха. Икебана сухими ветвями закалывает Джексона Поллока. За матовыми дверями кабинета – торопливый стук каблучков. Стихает. - На развлекушечки есть Мара. Если ему тебя было мало, пусть она что-нибудь придумает, - Паша толкает сигаретку обратно. Гена останавливает шарик. Кладет руки на красное дерево стола. Осторожно поправляет длинными пальцами серо-зеленую вставку из бильярдного сукна перед Вайо. Говорит с неожиданной усталостью, словно это предательство истощает его последние силы, но говорит твердо: - Он ясно дал понять, что хочет встретиться с тобой. - Я ясно даю понять, что встречаться с ним не хочу. - Господи, Паш, почему это всегда так трудно? Просто ответь мне: почему это всегда так трудно? Я не пойму: ты либо действительно такой гордый, либо действительно такой сказочный долбоеб? - Я действительно такой гордый сказочный долбоеб. – Сигарета снова вытащена. Теперь Паша ищет по карманам «слоника» – свою зажигалку. - Можно сходить с ним в театр. – Гена не сдается, и Миклавчич фыркает в нос: - А на балет с ним не сходить? Бунт. Бешеный бунт на рабской галере. Негры прыгают в мирные воды Тихого океана. Плывут к пальмам. Запасной вариант – начитанная, как библиотека Ленина, четыре раза успешно образованная Марочка. Но Гена этот парашют даже не рассматривает. - Если он хочет, чтобы это был ты, значит, это будешь ты. О чем по-настоящему они вчера трепались за сакэ в японском ресторане? Металлический взгляд. Сибирь. Тайга. Паша понять не может, почему так паникует. Из-за красоты христианских рук? Нет. Из-за взгляда Марочки. Восторженного. Зачарованного. Согласного на все. Беспрекословно. - Отлично, - Паша выгибается в кресле, находит слоника в заднем кармане джинсов, зажимает сигарету губами. Гена смотрит на ее кончик, как граф Дракула на Ван Хельсинга с занесенным осиновым колом. С предсмертной трансильванской тоской. Двадцать способов бросить курить. Старый пепел в постели. Утро без сигареты – без обмана, хуевое утро. Даже после душа, таблеток и кофе. Не проснуться. Всё агентство знает, что биг босс сорок дней в завязке. Сорок дней – столько поминают мертвецов. - Нам нужен этот контракт. Мережковский платит сейчас. Паша щелкает слоником. Бесцветное пламя с синей сердцевинкой вспыхивает не сразу. Согласиться придется, передергивать действительно не стоит. Но закурить в кабинете у бросившего Гены – маленькая сладенькая месть. - Вы заебли меня, Чижик с Фонтанки. Ты персонально и твой Мережковский. Почему бы Астафьеву не поехать с Виталиком в театр? Гена щурится. - Мы друг друга поняли. Сделай так, чтобы агентство получило его подпись на этом контракте. Белое пламя поджигает святой и вечный Мэриленд. - Хорошо, что хоть в космос с ним не нужно лететь. Дым.