Белые листы

- «Звуки музыки»? Бродвейский мюзикл? – Марочка не успевает за его широким шагом, торопится, почти бежит, но от планшета не отрывается, с ловкостью настоящего шулера и скоростью умелого фокусника-иллюзиониста тасует афишки и фотографии подушечками пальцев. Странички порталов в красно-серой рамке браузера всплывают, тускло вспыхивают, пестрят коллажами и разномастными шрифтами под ее узенькой ладошкой. В едкую насмешку над Сен Лораном из-под манжеты офисной блузочки выскальзывает детский серебряный браслетик с подвесками: кошечка, сердечко, луна. Марочка большим пальцем залипает на очередной афише, быстрым вороватым движением пихает висюльки обратно, складками морщит нос гусенка, и у гусенка под ровным слоем тонального крема оранжевыми апельсинками проступают подростковые веснушки. Забавно. Паша делает вид, что ни браслетика, ни этих конопушек не заметил. Выискивает номер Миши, не сбавляя темпа шага. Ни ловкости, ни скорости Марочки у него нет. Здесь крайне необходима определенная сноровка: пролистнуть список контактов на ходу и не промахнуться. Или, наконец-то, забить Мишин номер в символический «девять-один-один». «Служба спасения. Здравствуйте». И в ответ, как в этих американских телепередачах про детей и педофилов, только испуганный всхлип. - «Пиковая дама»? – Марочка косит на Пашу глаза от планшета: сбоку вверх. Неуверенно добавляет, то ли заискивая, то ли пытаясь пояснить: - Все-таки Пушкин. Интересно, что означает это «всё-таки»? Всё-таки Хиросима? Всё-таки монастырь? Почему-то именно сейчас Паша глухо настроен против хохмы о том, что монастырь окажется женским. С инокинями и матушками, да! Миша не отвечает. Светло-серый коридор двадцать третьего этажа айбиэмки тянется невыносимым, изматывающим «beeeep». Тишина между гудками звонкая, проглатывающая. Шаг вперед, шаг назад, на четверть, на треть. И впервые за столько… лет? – да, лет Мишка не отвечает сразу. Он же такой… даже спит с телефоном под подушкой. В четвертом часу утра приносится на край света по одному единственному звонку: зимой – запорошенный белым пухом ночного снегопада, летом – свеже пахнущий пресным грозовым дождем. Дважды в «обезьянник» - за Пашины «покатушки на бровях» и вопиющие факты неуважения к правоохранительным органам, выраженные в нецензурном лексиконе. Миша – служба спасения. Фея-крестная. С волшебной палочкой из орехового прутика, белозубой улыбкой, серьезным взглядом хорошего парня и тугой пачкой хрустких банкнот. «Beeeep» в очередной раз вспарывает тишину пустого коридора. Паша отрывает телефон от уха, смотрит на индикатор сети. Всё нормально. Нет, всё не нормально, потому что Миша не отвечает. Где его носит, когда он нужен? Это начинает злить. - Может, опера? – Кудряватая макушка Марочки не отстает, маячит у самого плеча. – Будет трудно, но я смогу достать билеты. - Отлично, - Паша цедит это «отлично» сквозь зубы. Он ни минуты не сомневается: Марочка сможет достать всё, что угодно. Черные чулки со стрелками а-ля Марлен Дитрих и Грета Гарбо? Алый лиф с фривольным кружевом и старомодными оборками? Опушенные розовым кроличьим мехом наручники, шипастый ошейник и плетку для сессии? Нет, слишком пошло. Если до этого дойдет, Мережковский скрутит ему руки собственным миланским галстуком. Пикантная простота. Лифты «айбиэмки» - скоростные. Закрываешь глаза, выдыхаешь, первый этаж. Подсвеченный подковками софитов и голубоватыми стеклами холл с воткнутой за стойку ресепшена, залаченной девочкой-улыбкой выдержан в духе новейших технологий. Бренды квартирующих компаний перетекают изображениями логотипов на плазмах. Голая парковка – истинный футуристический хай-тек. С «ауди», «лексусами» и «мерсами». Но до нее нужно добраться – у скоростных лифтов толпа-делегация томящихся в ожидании, упакованных в смокинги азиатов. Целый «крадущийся тигр, затаившийся дракон». В динамике телефона – последние, издыхающие «beep». Еще секунда и включится оператор. «Оставьте сообщение после звукового сигнала». Фея-крестная, по всему, взяла выходной. От выкуренной натощак сигареты и впрыснутого в вены мартини во рту у Паши липнет полусладкая, тошнотворная горькота. Где-то в машине – гильзы и мятные конфетки. Хочется всего и сразу. Хочется, чтобы было, как и прежде – «The World Is Mine» - витые буквы-засечки готического шрифта татуировки на Тонькиной правой лопатке. Миша эту татушку еще не видел. Паша отгоняет приставучую мысль-воспоминание о парне, снятом в клубе пару недель назад. Татушка сзади на его покорно склоненной шее была другой. В скользящих розовых лучах прозрачные капельки пота блестели, бликовали на синеватой черноте. Холмики позвонков манили прикоснуться губами. Как его звали, этого парня? Как звали их всех? Вдох. - Паша! – Марочка пугает азиатов, и они дружно оборачиваются. Терракотовая армия с кроличьими улыбками. На желтоватых лицах под высокими скулами одинаково застывает немой корейский вопрос. - Мне без разницы, пушистик. Я гей, а не театрал. – Паша прикидывает: в лифт он не втиснется. По крайней мере, не на двадцать третьем этаже. - Одно другому не мешает, - Марочка сворачивает за ним к служебному выходу. В ее всегда спокойном холодноватом голосе – теплый ветер откровенной весны. Паша сбрасывает контральто оператора. Перенабирает Мишу снова. Девочка. Маленькая девочка. С этими ее кошечкой, сердечком и луной. Некрасивая, несчастная девочка, которая, в общем-то, штырится и наслаждается тем, что один знакомый ей мальчик для длинноногих вешалок априори недоступен, как абонент мегафона при выключенном роуминге на Филиппинских островах. В Москве абонент мегафона пусть со второй попытки, но все-таки доступен. - Соскучился? – Миша смеется, и раздражение снимает, как рукой. Голос так близко, что сразу же согревает, гасит волну злости, окутывает, словно кто-то заботливый и родной ласково берет Пашу за ладонь. Ситуация, когда каждое прикосновение приятно. Так было всегда. Так будет всегда. Что бы ни случилось. - Невъебенно. Куда ты пропал? Я уже волноваться начал. – Миклавчич плечом толкает тяжелую служебную дверь. Вниз – бесконечный лестничный пролет. Взгляд теряется, проваливается. Где-то между этажами открыта рама, и волосы сразу раздувает прохладный сквозняк. Солнечная осень Москвы пахнет восточными сладостями: присыпанным пудрой рахат-лукумом. И молочной карамелью. Осень, кружевная, винтажная, с глубоким синим небом и конусами света в лестничных маршах зеркально-голубой айбиэмки пахнет Мишей. Вдох. - Заехал к Костику. Позвонил ему, но он не отвечал. - Как он? - Ты же его знаешь. Сильно неадекватный, но до вечера, как Будда, просветлеет. В серых глазах остановившийся Марочки – жадное, пытливое любопытство, и ей за него стыдно. Она покусывает бесцветные губы, прижимает потухший планшет к отсутствующей груди, апельсинит веснушками у носа гусенка. И Паше хочется улыбнуться. Девочка. Постельные сцены с сексом, наверное, смотрит, как фильмы ужасов, в щелки между пальцами, прикрыв глазенки вот этой узенькой ладошкой. И Паша улыбается. Только Мише нужно сказать. - Вечер у Костика отменяется. - Что-то случилось? – В телефоне за голосом Миши – хрупкая тишина. Он не в офисе. Он действительно у Костика. Лучший друг. Опекает их всех, не потому, что так нужно, ведь его никто не просит, а потому, что о них, как о бездомных котятах, выставленных на продажу в картонной коробке из-под обуви на Птичьем рынке, больше некому позаботиться. И каждому из них нужно что-то надежное, уверенное, сильное плечо, стойкое крыло. Человек, которого можно и хочется позвать, когда всё на первой космической скорости летит к собачьим чертям. - Да мать его, Гена! Захотел, чтобы я малость развлек Виталика. Или это сам Виталик захотел. Не суть. Я ангажирован. Вечером буду курить занавес драмтеатра. - Оперного. – Марочка не смотрит в его сторону. - Спасибо, пушистик. Буду курить занавес Оперного. - Не слабо, - Миша улыбается, это слышно по голосу, но в его голосе снова едва приметно, черным ручьем талой воды под весенним сугробом, просачивается сагановская тоскливая грусть: - Обед в силе? - С ним тоже нет. – Фактор пухлого конверта во внутреннем кармане пиджака нужно учитывать. – Хочу заехать к Чарли. Не выебусь из Центра раньше шести. Слушай, - это необходимо, жизненно важно, красная нитка дыхания, ток пульса, жадный глоток воздуха после двух одурительных минут под водой, - приезжай ко мне после Костика, но один, без Тоньки. Сможешь? – В том, что Туманов уже уговорен, сомневаться не приходится, если они «гудят», то делают это только вместе, но Паша отлично понимает: организовав два мероприятия, Костика и обед, он сейчас легонько съебывается в кусты. И спросить ему следовало бы не «сможешь?», а «захочешь ли?». Разница между вопросами сильная. У Миши все права посадить его на деревянную лошадку карусельки в парке аттракционов, помахать ручкой и попрощаться: «Знаешь, катайся, Вася, один». Но Миша этого не делает. Тихо смеется. Лукаво уточняет: - «Дьюарс»? - Got it. - В котором часу заканчивается твоя опера? - Я тебя наберу. Миша приедет. Он всегда приезжает. На экране телефона крупные цифры электронных часов и белоголовые одуванчики на фоне красной пустыни. Подсветка тухнет. Марочка кончиком пальца ведет по серебристому краю планшета. Овальный ноготок покрыт тонким слоем блестящего прозрачного лака: Мейбелин, Нью-Йорк. Сквозняк чуть ерошит выбившуюся кудряшку над ее бледным лбом. - Два билета на вечерний киносеанс? Места, надеюсь, для поцелуев? – Паша выловит лифт на двадцать втором, на крайний случай, среди программеров и не бьющихся даже подкрученным ударом клюшки для гольфа мониторов самсунга на двадцать первом. И ни это ей нужно сказать. То, что Гена продал, она понимает и без подсказок. Отводит глаза. Ресницы вздрагивают. Паша роняет телефон в подкладку кармана. Смотрит на кобальт неба за стеклом. - Красивая юбка, пушистик. Отличный выбор. - Паша! – Марочка окликает его, когда он уже сбегает на двенадцать ступенек вниз. - Что? - Он пьет «Перье». Только «Перье». Веришь? – В скачущем, радостном голосе – весна, Паша не ошибается, на двадцать третьем этаже «айбиэмки» Марочку, как слепое пятно, как пробел, не замечают даже в Сен Лоране. Но она не знает, как выразить свое счастье от того, что Миклавчич заметил, и весна выходит о Мережковском. Вот блять. - Терпеть не могу «Перье». Марочка стискивает поручни лестницы, придавливает планшет к груди крепче, перегибается через перила, так что кудряшки осыпаются на лицо. - Паша! Он снова задирает голову. - Что? Даже через четырнадцать ступенек видно румянец на ее бледных щеках. Яростный. Смущенный. Пунцовый-пунцовый. - Спасибо. Ну, не за юбку. Не за юбку же. Ласковое слово и кошке приятно. И кошке, и сердечку, и луне. Черт.