Белые листы

Когда всё… закончилось? Паша не любит этого слова. Просто не выносит. Заканчиваются сигареты в пачке, ток-шоу на канале «Домашний», кино в кинотеатрах – по черному экрану ползут финальные титры. Заканчивается абонемент в бассейн. Желание быть рядом с Гординым, дышать с ним одним воздухом, видеть то же небо, что и он, не заканчивается. Сухое желание-жжение самого Гордина, когда накрывает и нечем дышать, не заканчивается. Тянет весом свинцовой брусчатки внизу живота, ржавыми иглами впивается в раскрытые ладони. Чарли бьет, зная больное место. Точно в коленку. Лови пас. «У него много твоих снимков?». Узкий панельный коридор с высоким окном в конце – лоскутом ярко-голубого неба – расшатывается. Темнеет перед глазами Паши, словно невидимый художник-график наспех штрихует его угольным карандашом. Торопливая клетка смирительной рубашки закрашивает картонные стены с тяжкими двустворчатыми дверями и вверченными на уровне глаз золотыми табличками. Здание в центре - старое, дореволюционной застройки. Со звонкой плиткой на полу в холле при главной лестнице. С клеевым, затхлым запахом книг на полках старых библиотек. Темный коридор за дверью в офис группы компаний «Интермедиа» девственно пуст. Только маячит голубое окно в конце тоннеля и направо – вниз – уходит оплетенный витыми перилами лестничный пролет. Красным глазком горит оставшаяся за спиной камера. Где-то сбоку, за одной из закрытых дверей, прорезая отдаленный гул смурного переулка, треллит надоедливый звонок. Паша прилегает плечом к стене. Перетирая шелковый фильтр шейпа в слабых пальцах, дышит. Медленно, глубоко. Этим затхлым, неподъемным запахом старого госучреждения с примесью дэвэпэшных панелей и шанхайремонтной новизны. Этим густым, мертвым воздухом пыли, столетнего пота, страхов и потерь. Потолок опускается, давит, хоронит бетонной надгробной плитой. Могила отчаяния. Ватная, тихая темнота. Паша представляет себе русское кладбище, беспорядочное, с разноцветными оградками, венками, вылинявшими под тусклыми весенними дождями, и песочными крестами на густом ковре сникшей за зиму прошлогодней травы. Мрачное небо с рыхлыми тучами смотрит вниз. Паша не понимает, зачем нужен этот ритуал: убирать могилы, на которые никто не приходит, приводить их в «божеский» вид. Петр не может ему объяснить. «У него много твоих снимков?». Нечем крыть. Он всегда был для Гордина щенком. Глупым. Длинноногим. Неловким. Из той породы непоседливых, но преданных щенков, которые разбивают греческие вазы, из чувства любви грызут хозяйские тапки и бросаются неистово лизать нос, когда их берут на руки, чтобы перенести через лужу во дворе. Но тогда ему плевать хотелось на то, что о нем подумают другие. Ему всегда плевать хотелось на то, что могли подумать о нем другие. С верхнего этажа Останкинской телебашни – прямо в разинувшую рты толпу. «Когда ты повзрослеешь?». «Не в этой жизни». Он не смог бы, как Миша, четырнадцать лет подряд теплить чувство детской влюбленности в соединенных ладонях. Хранить эту влюбленность солнечным зайчиком, однажды зимним днем в Сокольниках засветившим донные золотинки в его темных глазах. Он не смог бы ждать, когда судьба наконец соизволит расщедриться, сделает королевский подарок, впихнув в протянутые руки зеленый воздушный шарик и розового фарфорового слона. «Дают – бери, бьют – беги»? Он хотел брать, когда не дают. Стоять до последнего, когда бьют. И теперь… Паша дышит размеренно и спокойно, пока деревянным тараном в ворота средневековой каменной крепости ухает в горле сердце, и в глазах по-прежнему полуночная темнота. Выключенный свет. За окном комнаты с кожаными чемоданами и неуловимым ароматом туалетной воды Гордина, родниково-голубой, с капелькой алкогольной горечи, падает из черного неба белый рождественский снег. Клочьями бумаги в стеклянном шаре с предновогодней распродажи сувениров. Засыпает полый красный глобус эмблемы «Вокруг света» на углу крыши здания напротив. Беззвучно летит в лобовое стекло подъехавшего к парадному такси. Дорога в Шереметьево длиною в семь лет. «Ты носишь мои вещи, ты живешь моей жизнью, ты хочешь быть мною, Павлик». И ему снова не хватает слов, чтобы объяснить: не тобой – я хочу быть с тобой. Как там – «отныне и присно»? «Вовеки веков»? Снимки, на которых Паше шестнадцать, девятнадцать, двадцать, фотографии, на которых он скорее раздет, чем одет, профессиональные работы одного года в аду, одной осени в раю вместе с сорока минутами разнузданного домашнего порно перекачены на гигабайты кингстоновской флэшки, стерты с хардов, прощальным подарком оставлены под плафоном лампы на столе. Чарли ошибается: Гордин не дает ему даже этого шанса. Ни одного шанса зацепиться, найти повод для встречи, вернуть все назад. Целясь поддых, Дима кулаком бьет в однажды сломанную кость. Простить Пашу за уход от Лики и предательство «Интермедиа» в пользу Гены он не может. И не нужно было к нему приезжать. Приступ боли взрывается в черном небе коридора хлопнувшим прямо над головой фейерверком. Любое воспоминание о Гордине по-прежнему вызывает ватную слабость в коленях и адское желание либо трахнуть первого встречного, либо сломать ограждение и на скорости под двести ебануться в реку с моста. Короткий полет в вечность. Фонтан воды. Плеск. Над смурным переулком с полотнищами японских иероглифов еще полчаса назад чистое, словно синяя стекляшка, небо заволакивает первый ватно-марлевый дым дождевых облаков. Ливень наползает со стороны Ярославки. Паша прикуривает шейп, щелкает крышкой слоника, гася пламя. Вталкивает пачку обратно в задний карман. К металлическим трубкам ограждения над плиткой ступенек жмется кольцами и цепями на штанах цвета хаки девчонка-панк. Распахнутые полы длинного пальто прострочены двумя рядами крупных медных пуговиц. Настоящее милитари. Панкушка смотрит на Пашу из-под скошенного хаера оперенной красными прядками челки. Как изящный олененок, которому надрали хвост. Мнет сигарету в пальцах. Паша снова щелкает слоником, подносит огонек. Панкушка наклоняется, ловит пламя кончиком сигареты, всасывая дым губами, затягивается. Через выпущенную вертикально вверх струю с любопытством разглядывает пиджак. - Погода портится, - Паша пожимает плечами. Желания смотреть на долбающих кенотафы британских анархистов у него так и нет. - Да, дерьмо. – Лаконично соглашается она. Телефон во внутреннем кармане пиджака начинает вибрировать. Паша вылавливает его, шурша помятым конвертом со снимками. Номер незнакомый, не привязанный ни к какому контакту. - Да, Миклавчич. - Добрый день, Павел. Аааах! - И вам – добрый, Виталий Михайлович. Девчонка стряхивает наросший пепел сигареты, черным лаком длинного прямоугольного ногтя царапает фильтр. - Мы с вами должны сегодня встретиться… Ну, Гена! Ну, крокодил! Ну, погоди! - А вы передумали? - Нет. – В голосе легкое удивление, потом летучая смешинка, что-то быстрое, неуловимое, как блеснувшее в луче закатного солнца и тотчас погасшее окно. – Хочу уточнить, где и в котором часу. Паша не успевает себя остановить, ответ машинальный, как рука на выключателе света в комнате, и быстрый, как выпущенная Робин Гудом стрела: - Полвосьмого на Пушке. Мережковский не понимает. Голос растерян: - Простите? - Я там всегда встречаюсь с малознакомыми людьми. Там или в центре зала Киевской на Кольцевой. Вам удобнее – где? Это так неожиданно, что Паша сначала и не понимает: смех у Мережковского звонкий, юный, как у мальчишки, еще не проигравшего этот смех в бесчестном пари. - Хорошо. Я понял. Мой водитель заберет вас из вашей квартиры в половине седьмого и... … в Сибирь, копать совковой лопатой нефть из вечной мерзлоты… - …я предпочел бы Киевскую. Ливень начинается за квартал от студии. Через шуршащий и капающий парк Паша бежит, накрыв голову пиджаком. ____________ * ссылка на аланпаркеровское «Сердце ангела». Луис Сайфер - Louis Cyphre – акроним Люцифера