Белые листы

Это что-то вроде теста на проверку чувства прекрасного, общую эрудированность и соответствие занимаемой должности. С вопросом нетрадиционной для подобных тестов ориентации во главе распечатанного на корпоративном принтере листа. «Когда Вы в последний раз были в оперном театре?» А. В прыщавой дрочащей девственности восьмого класса, под руку с бабушкой, заядлой театралкой. Б. В реальности почти тридцатника, сразу после высокоинтеллектуальной беседы о творчестве Фабио Кампаны, Эндрю Ллойда Уэббера и прочих пирожных Бизе, то есть вчера. В. Никогда. Правильный ответ В. Никогда. Единственная претендентка на роль носительницы ритуалов прекрасной эпохи, также известных, как детальное изучение шедевров мировой живописи в Третьяковской галерее, походы по театральным буфетам и навыки колошматящей игры ноктюрнов на фортепьяно, Пашина бабушка всей этой ереси предпочитала солнечные очки в пол-лица, кожаные перчатки и московский ипподром. Ебарей, которым она тоже годилась в бабушки, кстати, с завидным постоянством. Сначала Паша был ненамного младше нового наездника в ее постели, одно лето вровень, после только старше: на год, на два, на три. Семью это сильно тушевало. Бабушку – нисколько. Она прикуривала сигаретку от спички, стряхивала огонек резким движением узкой, мраморно-гладкой кисти, наливала Паше в кофе французский коньяк. Никаких свитерков с нелепыми пятиногими оленями для «милаго внучека», никаких связанных на спицах «в лапку» шерстяных труселей. И тем более, никаких хождений на просмотр танцующих мальчиков в телесных колготках. Крепкое, по-мужски приятное пожатие руки, выпущенные из ноздрей с презрительным фырком струи сигаретного дыма, первая важная информация про необходимость Дюрекса, Контекса и иже с ними – только от нее. Утонченная, словно сотканная из туманного рассвета на лазурном побережье мама от самых невинных разговоров Паши с бабушкой сразу бы сгорела от стыда. Заикнуться при отце о сексе было равносильно широкому выплескиванию на пол в гостиной зловонного, полного объедков и гнилых картофельных очисток мусорного ведра. Бабушка предпочитала выражаться прямо. «Любить и желать другого человека не стыдно». «Иди вот сюда, к зеркалу, посмотри, какое у тебя красивое тело». «Покажи мне своего Гордина хотя бы издали. Я должна понять, любит он тебя или только трахает». «Только трахает». Сощуренные зеленющие глаза. Бабушка всегда играла в своей команде. Надежный деловой партнер, с которым можно было поговорить без прикрывающих дерьмо лавандовой салфеткой иносказаний, называя хуй хуем, а жизнь жизнью. Оперный театр в силу полной бесполезности для профита, фана и либидо никогда ее не интересовал. И вчера Паша оценивал на слух отнюдь не голоса пышногрудых, златокосых Брунхильд в шеломах с коровьими рогами, а шипение, постанывание и счастливое придыхание «oh, fuck me! oh, fuck!», собранные со всего объединенного королевства. С крепчайшими матюгальниками на национальной ирландской фене – увлекательную игру в догонялки, потом в пятнашки, потом в лапту и крикет. Дважды побежденный Дикки теперь треугольником лежит на диване, заранее устраивает многократно прошедший таможенный досмотр, покоцанный лэптоп на мускулистом голом животе, но отчета про россиянские дковины сводным братьям-гондурасам из еврейской общины Ландана не настукивает. Блестящими лазоревыми глазами внимательно наблюдает за тем, как Паша заскальзывает в хрустящий шелк белой рубашки, манерно застегивает запонки, рекламным жестом отворачивает тугой воротничок. Миклавчич поворачивается задницей к выдвинутому зеркалу. Осматривает себя придирчиво. Большим пальцем растирает все-таки простуженную верхнюю губу. Никакого фрака, безукоризненного подходящего для бархатной ложи помпезного оперного театра, у Паши нет. Иметь приходится то, что он имеет. Например, контрастно выделенный голубой белизной классической сорочки, не менее классический загар. Кто сказал «нудистские пляжи Сан-Тропе»? Якорь яхты ему в развернутый парус. Всё лето Паша пригорает на сессиях в недобитой обстановке российской глухомани. Между не слишком удачными съемками провинциальных барышень, пробуждая в последних могучие интимные брожения, полеживает в черных плавках на меленьком песке утиной лужи-«я-как-бы-речка», стаканами пьет «Веселый молочник» и отщелкивает на оптику своды православных храмов, наверное, для спасения увязшей в греховном болоте души. Гену следует покарать хотя бы за это. Но и Чарли прав. В нюансах. Не прав он в другом. Гена и Гордин близки не по питерской тусовке. Старые университетские друзья. Последняя возможность задержать дыхание, услышав, пожалуйста, когда-нибудь, ну, пожалуйста, спрошенное в плашку тонкого мобильного: «Ты, что, прилетаешь? Неужели верхом на «Аэрофлоте»? Господи, Петр, когда?». Если Гордин вернется в Москву, Гена узнает об этом первым. Паша – вторым. Дождь за приоткрытыми рамами студии шумит слышнее, заряжает на весь вечер, моет виляющие дорожки парка, дробно позвякивает по жестяному водостоку. Паша вдыхает его пряную сладость, горький запах мокрых кленовых веток, снимает с вешалки приготовленный для выхода с цыганочкой пиджак. Атласная подкладка неприятно выхолаживает спину сквозь шелк сорочки. Холод забирается сразу под ребра. Ощущение зимы грядущей. Белого снега на парковых скамейках. Дней без солнечного света. Скулящей тоски по тридцатиградусному лету, пусть даже в забытой богами напрочь российской глухомани. Больше привычный к сырому воздуху британской столицы и трехдневной канители с московской погодой Дикки этого никогда не поймет. Несчастным ребенком из бессмертного рассказа Рэя Брэдбери, Паша хочет солнца. Сразу. Много. Солнечную ванну. Лежать в ней, покуривая индийские пряности из Пенджаба, часами. С выгоревшими до золотого пуха волосками на обнимающих невидимые бортики руках. От мрачнеющих туч над зеркальными башнями футуристического комплекса на Пресненской набережной у него мгновенно, кентервильским приведением с гремящими цепями, материализуется жестокий депресняк. Настроение всемирного унынья. Торжественные, транслируемые по телевидению похороны принцессы Дианы. С плачем миллионов. Асфальтно-серая, трапециевидная «Федерация» на линии сорокового этажа отъедена туманом. К подошвам туфель прилипает склизкая каша опавших листьев. Просыпаться не хочется. Хочется перелетной птицей податься к югу. Хотя бы туда, где не нужно каждое утро влезать в метровые носки. С семнадцати лет Миша отслеживает это четко. Не позволяя в тишайшем отчаянии сникнуть, скиснуть и загнуться, сразу же притаскивает из закромов родины сладкое грузинское вино. Начинает развлекать разговорами. О чем только не. Твиттеры на пять слов, статьишки про то «как нам обустроить современную Россию» и рак, разъедающий Сеть, медведь в своем финансовом офисе не читает. А вот популярно и интересно объяснить теорию струн, наверное, сможет. Увлечет за собой, заставит поспорить, ни разу не дав почувствовать, что по сравнению с его энциклопедическими знаниями, ты – неуч, плебейское дитя рабочего и колхозницы и постоянно гадящий в бескозырку капитана своими тупыми вопросами, прибрежный баклан. Миша знает, что с Пашей иногда нужно просто говорить. Включаться самостоятельно, неисправным радиоприемником, остроумничать диджеем, принимая звонки сумасшедших дальнобойщиков в ночной эфир. Хорошо, что с этим дождем за окнами он сегодня приедет. Нужно позвонить ему в перерыве. Поухахатываться на тему «Я в опере, сижу с Виталиком, что Вы-таки имеете мне предложить?». Плохо, что Миша реагирует на Дикки. Тонька лишнего при нем больше не спрашивает. Это еще Костенька не знает. Узнает, устроит им всем, двоим, троим, межнациональный пиздец. Одному полукровке-венгру, одному немчуре-русскому и одному жизнерадостному и в целом не понимающему, что он нарушил вселенскую гармонию устойчивого равновесия пирамиды Хеопса на крошечной горошине, ирландцу. Что Алентов – устроит, Паша не сомневается. Костик – злокачественная язва ленинградского маргинального дна, без примесей. И разбитная, языкастая мама у него любила мужиков и бухло. В другой последовательности. И Костенька любит бухло и мужиков. В такой последовательности. Чуть-чуть выпьет и херанет им Сталинград, не постесняется. Гены у него такие, все равно, даже с золотым напылением мира высокой моды на лице декадентного бога, внебрачного сына тургеневских княжон и поэтов-символистов, возьмут свое. Но Дикки исчезнет на всю ночь еще до того, как Паша вернется с культурной программы. А Миша нейтрализует Костика. Паша знает, в кильватере «блондинку» медвежонок сюда не прибуксирует. У них будет только их вечер. Один из немногих. Миша это ценит. Нужно лишь немного подождать. Узнать, чего хочет Виталик. Понять, почему сам Паша так на него ведется, поджилками вздрагивает, старательно застегивает пиджак. Дикки смотрит. Не смотрит, скорее, посматривает. Метет золотистыми ресницами по щекам. На манер целомудренных дев в высоких теремах, которые только и мечтают, чтобы к ним на коньке-летунке ворвался добрый молодец. И поступил, как злой. Дикки рассеянно водит указательным пальцем по тачпаду, чертит на экране лэптопа стрелкой рисунки из пустыни Наска: обезьяну, кондора, паука. У него приглашение на закрытую вечеринку где-то в переулках Хамовников, бурное обсуждение реликтовой Kommunalka, политики стран Ближнего Востока и вкуса сырников в Фейсбуке, а еще томящийся взгляд голодного льва, жаждущего непременного повтора ночного «fuck me». Паша подмигивает его отражению в зеркале. Дышит, затуманивая, на овал лица. Оставляет отпечаток губ. Подурачиться, пошоуменить напоследок хочется. Вряд ли Мережковский ему это сегодня еще раз позволит. - You are the most beautiful guy I’ve ever seen, - голос звучит приглушенно, через позвякивание дождя, обвивается вокруг запястье тонким ремешком кожаных браслетов, Дикки, похоже, говорит серьезно, не в желании польстить, просто правду, просто то, о чем он думает прямо сейчас. - Really? – Паша сверкает улыбкой, весело ловит его задумчивый взгляд через отражение в зеркале, но Дикки не смеется, трется подбородком о покатое, загорелое плечо. Закладывает сильные руки за голову. С минуту в полном молчании изучает потолок. Лэптоп поднимается и опускается на животе в такт дыханию. Дождь шелестит, плещет за рамами. В черных стеклах – желтые лучистые пятна парковых фонарей. И Дикки вдруг выговаривает с неуверенным, неожиданно смущенным смешком долговязого деревенского увальня из Рэмси, четыре дня назад встретившего слишком красивую для него выпускницу университета Лиги Плюща: - It seems, I’ ma falling in love with you. Паша пропускает тревожные нотки в высказанной интонации мимо ушей. - Wicked game*. Get it easy. Nobody loves no one, Rich. Дикки спихивает лэптоп с живота, садится на диване, локти в колени, ладони в замок сзади на шею, скульптура «Пришел пиздец, его не ждали». Где-нибудь в Гайд-парке. Под тихим перебиранием серебряных струн московского осеннего дождя. Беспокоит сильно. Только этого Паше не хватало. Сейчас по традиции будет атака на русские полки. И Дикки атакует. - I don't give a fuck. Just stay with me. Паша вытягивает сигарету из пачки, прикусывает ее зубами, скользящим движением руки расстегивает пиджак, плюхается на диван рядом со скульптурой, с наслаждением откидывается на скрипящую под натиском спинку, озорно и звонко шлепает ладонью по голому плечу, восторженно и не сильно лупит по видным под косыми мышцами ребрам: - Happy gay-family! Here we are! What’s about honey moon, darling? By the way, where are you from? The Isle of Man? Fucking shore! Fucking seagulls! Lifedream! Дикки смотрит на него через плечо. - Мудак. – По-русски. И без малейшего акцента. - Господи, мы знаем друг друга четыре дня. – Паша смеется, ласково растирает созвездие коричневых родинок на его лопатке, почти эмблему на флаге Евросоюза, почти незабываемую особенность, заправляет за ухо вытрепавшуюся из львиного хаера золотисто-медовую кудряшку, обнимает, целует в горячую скулу. Чуть пониже солнечных ресниц, чуть повыше линии, обязательно ведущей к повторению «fuck me». Пахнуть потом и сексом вблизи металлического взгляда – предприятие рискованное. Виталик поморщится. И контракт не подпишет. Принять душ и снова «облачиться» Паша уже не успеет. Времени - в обрез. Золушке сейчас должны подать ее карету. Педантичный кучер уточнялся. Позвонил через полчаса после решения хозяина. Здравствуй, непостижимая Сибирь! - Your boyfriend… - Дикки реагирует на Мишу тоже. Чувствует интуицией, кто в доме главная жена. Реагирует не так глобально. Но и стаж у него небольшой. – Do you love him? Паша торопливо зажимает мрачному Симбе рот ладонью. Обсуждать с кем-то свои поистине мудаческие отношения с медведем он не собирается. - Just have a fun tonight, Rich. See you tomorrow. Okay?