Белые листы

Как говорилось в старой русской сказке про Иванушку – нищеброда со справкой от посягательств военкомата и Лягушку-Царевну – единственную-в-своем-роде-умную-пизду: «Утро вечера мудренее». Утром Дикки отпустит. Если после безудержных молитв всем богам беспробудного пьянства и всем героям психоделических мультфильмов где-то в районе Хамовников он вообще будет в настроении и в состоянии о чем-то таком вспоминать. Паша захлопывает дверь. Преследуя собственную тень, сбегает в гулкий, зеленоватый сумрак холодного холла по стесанным ступенькам. На ходу застегивая негнущимися в кожаных перчатках пальцами тугие пуговицы солдатского пальто. Искренне надеется: солнечные дети химического кайфа, психонавты всех сортов и путешественники на оранжевом воздушном шаре в учение Кастанеды о десяти способах приема «дара орла» внутрь укатают закаленного ирландского алкоголика до полного отказа боевых автопилотов. «Хьюстон, Хьюстон, у нас проблема». Черную дыру неподъемного похмелья, приходящего после зажигательных танцев в наряде из страусиных перьев на сверкающем празднике жизни, Паша знает на «отлично». В подобном астрале не возникает желания говорить о чем-то добром, светлом и вечном. Возникает жгучая ненависть ко всему человечеству в целом и к себе самому персонально. Гравитация усиливается во сто крат. Маневренности – ноль. Видимости – ноль. Ситуация «иду по приборам, приборы отказали». Сняться по-настоящему помогает только уважаемая Петром Первым за целительные свойства – нет, не вода артезианских скважин и голландских минеральных источников, а прозрачная, исконно русская, исконно патриотическая водочка. В химическом соединении с пиалкой горячего, дымящегося борща. В таких ситуациях точно контуженому бойцу, принесенному товарищами под окровавленные простыни Красного Креста прямо из взорванного снарядом окопа Первой Мировой, Миша оборачивает бинт намоченного под краном полотенца вокруг Пашиной взлохмаченной головы. Реанимирует заботливо, даже шепотом не говорит того, что должен, плюсует душу обратно к телу, не сшивая тупой иглой осуждения «Ты себя убиваешь» небрежно отпоротые края. Поэтому взять на заметку, записать на подкорку, подчеркнуть в планировщике дважды: после оперы заехать и купить бутылку экспортной «Столичной». Утром Дикки скажет Паше трогательное, английское «Спасибо, бро». Главное: пусть все-таки не вспомнит о том, что сейчас наговорил. Слышал ли это Гордин? Слушал ли это Гордин? Лишние в их жизнях слова. Слова, выбитые резцом на мемориальном памятнике французскому ночному летчику: «Мы в ответе за всех, кого приручили». И что теперь? За каждого нищего, которому ты бросил сторублевку в шапку на полу подземного перехода держать ответ? Чувствовал ли Петр то, что Паша ненавидит? Несвободу. Душащую удавку обязательств. Невысказанные вслух обиды в линии с укором поджатых губ. Больше четырнадцати лет, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, без выходных и праздников: «Я всегда буду любить тебя» из песни мертвой Уитни Хьюстон. «Я всегда буду любить тебя, а ты – что же ты?». И взгляд. Невыносимый. Тоскливо-преданно-собачий. «Бей, пинай носком ботинка в бок, вышвыривай под дождь, сдавай в питомник, отвози на дачу, чтобы там бросить. А я – все равно. По железной дороге, мимо городских окраин, по замерзшим лужам, по встречной полосе в свете фар – найду к тебе дорогу. Прибегу». Ожидание чуда в режиме Хатико. Ожидание какой-никакой взаимности, вызывающее где-то под ложечкой мучительное чувство вины. Словно ты пятилетнему немому ребенку-дауну с ноги въебал. Видит Бог, не хотел. Перед тяжелой дверью на улицу, перед золотистым, размытым светом фонаря в раме углового окна Паша останавливается, качается на носках, пихает руки в глубокие карманы шинельного пальто. В карманах – плашка телефона, бумажник, тонкая пачка шейпа, зубчатая шейка медного ключа, Орбит без сахара, жизнь без смысла, дни, проносящиеся мимо, точно поезда дальнего следования, дальше, к морю, в другой, прекрасный мир, а ты – маленький мальчик, прижавшийся облупленным носом к пыльному стеклу на деревенской станции, и кроме тебя и этих поездов ничего больше нет. И ничего больше не будет. Ты вытянулся до ста восьмидесяти и шести за одно шипящее грязное лето, но ты не стал старше, ты проебал свой заветный билет. И кто из вас двоих Хатико еще не известно. Зато хорошо известно, кто из вас двоих мелкая завистливая дрянь. Голос Маши от ненависти начинает звенеть. Сотрясать сигаретный дым в студии. «Дай ему выдохнуть. Разреши жить. А если на такой благородный поступок не способен, а ты – не способен, хоть не трахай по пьяни». По содержанию уголовного дела она имеет полное право так говорить. По содержанию уголовного дела Паша должен быть казнен. «Do you love him?». Неправильный, некорректно поставленный вопрос. Вопрос, на который не существует ответа. Миша просто нужен. И если он с кем-то другим, то это бесит. И если он с кем-то, кто лучше по всем душевным статьям, то это выворачивает вдвойне. «А я – что же я? У вас, значит, счастье, совет да любовь, трусы вперемешку, а меня – за дверь? На обочину? Вычеркнуть? Убрать со всех фотографий? Забыть?». Паша отгибает высокий воротник пальто, толкает тяжелую дверь, выходит в желтый свет фонарей, студеную сырость вечернего бесконечного дождя. Капли с козырька над двумя ступеньками парадного успевают упасть точно за шиворот, разбиться о голую кожу ледяными капсулами, просочиться внутрь и вызвать неприятный озноб. Сладковато-горький запах омытой кленовой листвы, затхлый – земли, свежий – пресной воды обволакивают шелком, опьяняют моментально, словно темное октябрьское вино. Брошенная, обманутая девчонка-осень в старом плащике с барахолки, грязных джинсах и свитере из секонд-хэнда гуляет в одиночестве по скользким дорожкам опустевших аллей. И хочется вернуться. В тепло. Обратно. Как в детстве, когда бывало лень идти в школу, остаться под одеялом, придумать себе несуществующую болезнь, натереть градусник о наволочку, притвориться умирающим, а после всё серое, хмурое утро смотреть по кабельному каналу яркие диснеевские мультики, подставив под щеку горячую ладонь. А в школе – контрольная по алгебре, диктант по русскому, терки в пахнущих мастикой и половой тряпкой коридорах, всё то, без чего можно с легкостью обойтись. Только вернуться обратно не получится. Золушка приглашена на бал и от этого королевского полонеза даже если сильно возжелает, не откажется. Не потеряв хрустальной туфельки, спускается на разлитое по тротуару жидкое золото мистически мерцающего фонаря, хлопает зонтом, поднимает раскрытый купол черного храма над головой. Звон дождя становится глуше. Словно тысячи крошечных иголочек прокалывают туго натянутую парусиновую ткань. Симфония осеннего вечера в никогда не спящем городе звучит над асфальтами, вплетается в индустриальный, давящий гул. Не думать. Первое – не думать о Гордине. Второе – не думать ни о Мише, ни о Дикки. Третье: настроиться на профессиональный лад. Переключиться с фонового режима по умолчанию: «не грызи себя, все равно не загрызешь» на режим «девочки, работаем». Гена знает «глубину их глубин» и «отчаяние их отчаяния» лучше всех в агентстве. Если говорит «Нам нужен этот контракт», значит, так оно и есть. Развлекать состоятельных кротов танцами и канканом Дюймовочке не привыкать. Часть профессии. Не с таким плотным графиком и не с такими бонусами, как у Костика, но и молчащих ягнят, заколотых на жертвенном алтаре отвращения, презрения к самому себе и обыкновенного цинизма, выйдет поменьше. В этом Алентов – прокаченный эльф десятого уровня. Если не сойдет с ума, то с легкостью отхватит себе беспроблемного, способного обеспечить его капризы твердой финансовой поддержкой до самой тепловой смерти вселенной «ценителя». Из замшелого замка с берегов французской Луары. И будут они каждую зиму летать к нему в Париж. Или – не будут. Паша оборачивается на свои окна. По-прежнему горят только бра над платяным шкафом в спальне. За стеклом видна лепнина доставшегося по наследству от прежнего владельца потолка. Под дождем, в пустом парке, последним человеком на планете Земля остается лишь закурить. Либо педантичный кучер не учел стоп-фактора московских пробок, либо его хозяин передумал, отпустил Золушке грехи, в номере Короны Плаза снисходительно решил не грузить себя оперными ариями, тупо и по-мужски заказал полное обслуживание: ванну шампанского, длинноногих девонек, тайский, расслабляющий массаж. Не катит. Для Мережковского такое не катит. Дикки не включает свет. По-лондонски стильный, не по-русски элегантный и по-княжески властный Виталий Михайлович способен удивлять. Предпочитает не пафосный лимузин звезды эстрады, не представительский катафалк из разряда «я – в бизнес-классе бизнес класса» и даже не подходящее ему по всем параметрам каймановское купе. Подвеска «спорт», четыре хромированных кольца на низкой решетке радиатора, за рулем профессиональный гонщик – трехкратный победитель Двадцати четырех часов Ле Мана, кажется, потому что равняет заднюю дверцу в точности рядом с Пашей. И, похоже, Золушке грехи сегодня не отпустят. Выставят счет по каждому. За «пошли его нахуй» в особенности. Правило и руководство к действию «не плюй в колодец, а если плюнул – давай, не стесняйся, пей» доказывает вечную правоту большого босса. После нидерландских реалий и европейского образа жизни Гена охуевал от «дикого капитализма развалившейся империи зла и страны нашего счастливого детства» только первые два года. Зло оказалось обыкновенной жизнью, детство закончилось. Вот и весь секрет. Слабенькое утешение Паше: день с самого утра не задался, а жалеть о потерянном дне не стоит. Столкновение с искусством по касательной становится неизбежным. Плюс к эрудиции, минус к чувству собственного достоинства. Волнение еще ни разу не брившегося, но уже решившего завалить одноклассницу на даче у ее родителей мальчика нарастает. Белые начинают и не выигрывают. Ясно, кто кого на самом деле будет скоро валять. Паша складывает намокший зонт, видит свой черный силуэт в затененном стекле с текучими градинками-капельками дождя, нажимает на ручку, отпустив пуговицы пальто, садится в свежий сосновый запах салона, в тягучее соло приглушенного саксофона: теперь можно ехать за хозяином, можно тщательно обдумать стратегию поведения на вечер по пути. - Долго ждали? Первое впечатление: смех – другой. Не заразительно-мальчишеский. Не узнаваемый. Сквозь парящую в сосновом бору мелодию «радио джаз», сквозь едва различимый в акустически непроницаемом салоне рокот мотора Мережковский смеется тихо-тихо. Откидывается на спинку сиденья. Улыбка таится в уголках его губ, у крыльев носа, в глубине холодных, внимательных глаз. Второе впечатление: не смех, это Виталик – другой. Наклоняется через поставленного на паузу Пашу – клацнуть незакрытой дверцей, отрезать их от шелеста дождя, и - парень с билборда мужского нижнего белья над сырым асфальтом Каширки. Проклятый ковбой Мальборо на «Харлей Дэвидсоне», тот самый, в совратительных джинсах с «крокодильчиком», в сапогах из роговой змеиной кожи, байкерской куртке, под которой, кажется, или это у Миклавчича со зрением, белыми буквами по черному фону «Born stupid? Try again». Пахнет от ковбоя чем-то горьковатым, не распознаваемым по брэнду. Хочется сделать глубокий вдох. Хочется, по-настоящему хочется взять и задохнуться от восторга в этом серебряном бору. - Мы вообще-то в театр собрались. – Глупо, но – реакция, и за нее, условно-безусловную, вырвавшуюся на выдохе Паше надо треснуть себя по лбу: «Павлик, ты дебил, ты Фаренелли Кастрат со своей оперой, пойди и убейся». - Неужели? – Мережковский поднимает острую бровь, и - неловкое ощущение, что «Ваша карта бита, сэээр». Неловкое ощущение, что ты изначально опрокинут на лопатки, намертво прижат к полу в какой-то изуверской, ломающей ребра греко-римской борьбе. Гена страдал от этого две недели. Интересно, Виталий Михайло… Виталик-выеби-меня-прямо-сейчас-я-вся-твоя одевался точно так же? Паша неторопливо вытаскивает из кармана пачку шейпа, выученным, отрепетированным ударом ладони по ребру выбивает из нее сигарету. Собираться трансформером после прямого попадания торпеды в корпус и разметывания деталек по горящим кустам ему тоже не привыкать. «Что, хочешь поиграть в Бутча Кэсседи, детка? Окей. Я – твой персональный Санденс Кид. Джон Диллинджер, хуле. Давай постреляем в полицейских. Давай ограбим банк». По существу, мальчишеское желание помериться членом. Включается на автомате. Азартная игра. Жизнь – казино. Джон Диллинджер прикусывает сигарету зубами, щурится, вытаскивает из-под ворота черную шелковую ленту, демонстрирует серьезность намерений прикоснуться к прекрасному этой осенней ночью: - Я галстук надел. Через зеркало заднего вида Мережковский кивает белобрысому победителю Двадцати четырех часов Ле Мана. И победитель не дергает, сходит с места плавно, в неторопливое скольжение по волнам мерцающего московского дождя.