Белые листы

У подсвеченного бара Миша открывалкой снимает крышку с бутылки темного «Стюарта» - исключительно для себя, садится рядом на паркет, в аккурат на край облюбованного Пашей коврика у белого (в пульсации кислотных красок рекламы из телевизора – синего, зеленого, красного) дивана, сползает лопатками вниз, скулой к плечу, и это момент внезапного напоминания, какой он высокий. Длинноногий. И нужно признать очевидное – по-домашнему уютный. Даже в намеренно подчеркивающей всю его гибкую, стремительную стройность, отнюдь не офисной рубахе. Даже в этих узеньких джинсах: «Я у мамы блядь и дурачок». Но нужно отдать ему должное – не блядь и не дурачок. Его непоколебимую верность «старым добрым традициям» и условно миссионерской позе – да в Парижскую палату мер и весов, книгу рекордов Гиннеса, в назидание всем, испытывающим тревожные сексуальные фрустрации из-за лондонского стиля, давинчиевских рук и прожорливых крокодильчиков на Лакосте. Паша испытывает весь вечер. Стадию стабильного усугубления. Паша сбивает раскаленный пепел с тонкого шейпа в предусмотрительно устаканенный у коленки, толстостенный бликующий хайболл с пакостным чувством, что где-то его наебали, продали билет на мегачемпионский боксерский бой, на помпезном лимузине доставили в провонявший потом, сигаретами и ароматом зеленых банкнот подпольный зал, а после взяли и отправили в нокаут. Расценили вместо подставного бойца, обязанного лечь на ринге в седьмом раунде, отработали на нем хуки в челюсть вместо груши. - Собственно, - неуверенно резюмирует помятая, обесчещенная груша, глубоко и дымно затягиваясь, - это очень хороший контракт. Прислонившись твердой скулой к плечу, отыскав на этом плече необходимое ему место Икс, как пират – значок зарытого сундука с сокровищами на потертой карте, Миша смотрит рекламу на кабельном канале. С фиксированностью мальчика-аутиста. В кадре – роскошистая яхта, стилизованная под черно-белую классику фильмов с Хэмфри Богартом парижская улица, кабриолет «Ягуара» и девушка, на которую по всем законам общества потребления у среднестатистического мужика с женой, детями и мороженным должен твердо вставать. Паша отлично знает эти фрейдистские уловки, грязную игру на подсознании – по десять часов в день делает то же самое: снимает на профессиональную оптику облученных ультрафиолетом костлявых вешалок и томных цыганистых мальчиков, так банально, на уровне подкорки, отравленных все теми же неправильными ценностями: навязанной радостью от декларации через разрекламированные брэнды и умные холодильники своей фантомной индивидуальности, хотя и рук-ног у всех по две, и голов – по одной. В клинических случаях абсолютного вещизма – ни одной, но это, в целом, не так уж и важно. Важно лишь то, что в полутемной студии с подсвеченным баром и откровенными портретами худосочных вешалок Миша греет в ладонях бутылку привезенного «Стюарта» - исключительно для себя, потому что Паше после каноничной водки с лимоном полироваться американским темным элем – весело, но смертельно. Миша внимательно отслеживает рекламу на прямоугольнике плоского телевизора, упирается острой скулой в плечо и упрямо молчит, белорусским, заловленным фашистами в жиденьком лесочке партизаном. Пахнет партизан не овчиной тулупа и не въедливым дымом самокрутки, а как венецианская куртизанка – массивным сандалом, вплетенным в коктейль кедром, имбирным печеньем, чем-то непривычно соблазняющим, эксклюзивно дорогим и не-агрессивно мужским. Полчаса, давая Паше время капитально протрезветь, палит вино на сковородке, треплется о мире больших и оборачиваемых денег, умеренно петросянит, беспрестанно сканируя студию глазами. Футболка Дикки, кеды Дикки, лэптоп Дикки – чем больше предметов-якорей подмечено, тем больше дешевого Камеди Клаба включается. Но это такая мелкая неизбежность. Они слишком хорошо друг друга знают – все колотые трещинки, все старые царапинки сразу видны. Несть им числа. Из тупого, пьяного оцепенения Паша и сейчас их не выносит. До раздражения. До клейкого, безвкусного, вязнущего на зубах. Из тупого, пьяного оцепенения он совершенно не помнит, что сам постоянно ведет себя, как последняя свинья. Не по своей воле кредитуя надежды. Трахался бы уже с менеджерами по ночным клубам, в ритме расхристанной, ковбойской ебли, которую так любит. Но нет. Узенькие джинсы, плотный, почти осязаемый сандал, пластичная графика движений, скула, доверчиво упертая в плечо – «я у мамы блядь и дурачок». Почему, спрашивается, они не могут вернуться в тот удобный Эдем, хотя бы в дни студенчества, когда секс был набором простых движений и по большому счету ничего не значил? По крайней мере, не оставлял по себе чувства раскаяния и вины. Стойкого, как кровавое пятно из драматичной истории про кентервильское приведение. Бессмысленного и беспощадного, словно результат деятельности мышей, героически догрызающих колючий кактус. С тлеющим шейпом между пальцев Паша обнимает за плечо. Рябящие в глазах, кислотные краски рекламы отражаются в лице. За высокими окнами студии плещет холодный осенний дождь. Льется из неба, полного темного, готического тумана. Но здесь, на полу, - момент тепла и покоя, обретения смысла, покаяния за то, что весь вечер в басово гудящим клубе гейской Московии, рядом с сибирским господином Танакой Миклавчич чувствует себя продажным чешским хастлером и крыской, уставившейся на голландский сыр. Тот, который в мышеловке. В капкане с острыми, блестящими зубьями, если себе не врать. Для этого Миша нужен? Для покаяния? Для возможности поговорить с тем, кто не станет тебя обвинять, для кого ты всегда – рок-звезда, что бы ни творил, как бы погано ни поступал? Да, для этого. Эгоистично, бесчестно, нельзя же всю жизнь только брать-брать-брать и ничего не отдавать, по каким-то хреновым законам морали и нравственности – не положено, круговорот ответственности в природе, кому он нужен, ибо для всякой человеческой сволочи (а всякий человек по сути своей ненасытная сволочь) – такая же навязанная причина постоянного недовольства собой. Но не этого Миша хочет. Врет, что ему ничего не нужно, периодически заводит себе ебарей для маскировки и для того, чтобы совесть у Паши спала спокойно, придумывает несуществующие дела, знает всех безымянных Миклавчича поименно, относится ровно, но приезжает за двадцать минут до такси, ни Тоньку, ни Костика не привозит, и в эти двадцать минут – даже проверять не нужно – перестилает постель. Да, Паша – мудак. Крупными буквами будет, на гранитном трехграннике с пятиконечной звездой, над могилкой. Через тире под крупными буквами – долгие лета жизни мудака. Да, Паша – дерьмов. Дерьмов по определению. По отношению к этой неисчерпаемой готовности жертвовать собой. Но кое в чем они квиты. Блестящий квадратик синего дюрекса, заботливо вложенный во внутренний карман миланского пиджака, там, на летней веранде. Подчеркнуто-братская нежность гильотины, что отрубает тебе голову свистящим «вжух», вот этим ненавидящим взглядом глаза в глаза? Не нужно себе врать. Голову Паше тогда обрубило. И все, что ниже – тоже. Катастрофический нестояк, полное фиаско, хотя требовательного желания потрахаться с взаимно рискованным гостем из Антверпена до этого дюрекса во внутреннем кармане было чуть меньше, чем дохуя. Испарилось в миг. Продолжая увлеченно говорить со спутницей-свитой гостя, Миша не обратил на вернувшегося Пашу никакого внимания. Только едва приметно улыбнулся. Уголками губ. «То-то же, то-то». Дальше и отдельными кадрами, вне ясного осознания: острые лопатки, выгнутая спина, казавшийся четким графитным рисунком на серебряной простыне локоть, пьяное, неподъемное оцепенение, вьющийся, восходящий дым сигарет, пока его темная голова двигалась внизу живота. Было. Но были ведь и секущее свинцовым ливнем ночное шоссе, и черное небо над головой, и колокольный звон, бьющий в уши набатом. Минуты безграничного отчаяния, поверженных флагов, моменты, идеальные для суицида, когда Миша лупцевал по щекам: «Нет, не сдохнешь! Не дам!», когда заставлял взяться в руки и делать ноги, подставлял плечо, держал на плаву. Не для секса – всегда – нужен был. Для секса как раз – никогда. И теперь молчит. Верности хочет, лет с семнадцати, законного места рядом, уебищного подобия семейной жизни, сцепленных мизинцев перед сном. Спать ложками, ебаться в кабине душа под “You can leave your hat on”, отпускать снопы разноцветных воздушных шариков с причала где-нибудь в тюльпановой Голландии, целоваться под карамельным дождем. «Пока смерть не разлучит вас». С его умом такой детский сад – почти саркастическая насмешка над справедливостью и оправданностью целого белого света. Как ему объяснить, что Паша не верит, не может верить во всю эту поебень? С чего бы вдруг? И не Гордину же, ради признания международной элитой социальной журналистики взъебывающему андрогинных таиландских детей, апеллировать? За то, что научил простому, как дыхание, – не нужна никому твоя вселенская романтическая любовь. Нахуй не сдалась. Она всего лишь краткосрочный миф, растиражированный слезливыми голливудскими мелодрамами самообман, такой же грязный, как то, что у тебя, с твоими женой, детями и мороженным будет интрижка с яхтой, «Ягуаром» и девушкой, на которую должно твердо вставать. Нет их. Нет. И никогда не случится. Есть продавший Гена. Есть Виталий Михайлович Мережковский на заднем сиденье в кожаном салоне. Хозяин жизни, элегантный, как лакостовский бог, порочный ковбой Мальборо верхом на всех твоих звериных инстинктах, объект желания в квадрате. Под аккомпанемент германского движка, в горьковатом аромате туалетной воды и свежем запахе сосновой хвои он откидывается на спинку, говорит с холодной заинтересованностью: «Геннадий сказал мне, что вы хорошо знаете московскую ночную жизнь». Noblesse oblige. И ларчик просто открывался. «Девки, стриптиз, сауна?». Задумчивая улыбка на фоне желтого проспекта, толчеи у стеклянных дверей метро, ярко раскрашенных витрин. Княжеский профиль. И руки, христианские, с длинными, восковыми пальцами, такие, что смотреть на них можно всю оставшуюся жизнь. «Нет, другую ночную жизнь, Павел. Вы ведь, как это правильно сказать? - открытый гей?». - Так и спросил? – полчаса назад Миша поднимает глаза от бушующих языков винного пламени на раскаленном «тефале». Не то, чтобы заинтригованно, не для того, чтобы банально поддержать разговор. Тушит локальный пожар стеклянной выпуклой крышкой, - если начать хоть что-то замечать и честно себе признаться: вся посуда в студии – его заслуга, из понимания Паши проще пойти в кафе. Купить себе американо и воздушную пироженку. Супчик с редиской. Но тощему, как щепка, пардон, стройному, как Электроник, Мише нравится возиться с деревянными лопаточками, сорить базиликом и тмином, печь оладушки, и есть подозрение, что, если бы они все-таки съехались и жили вместе, один бы точно скоро обратился в колобка – у Миклавчича широкая кость. - Ну да, - в противовес искусительно обтягивающим задницу Электроника узеньким джинсам полупьяный Паша влезает в застиранную футболку с клешнястым инопланетянином психоделической раскраски и пижамные клетчато-фиолетовые штаны. Забывает, что для порядка должен стыдливой девицей скрыться куда-нибудь с глаз долой, но что они там друг у друга не видели. С семнадцати неполных периодически спят друг с другом, никаких секретов и интимности давно нет. Да и глупо секретничать, если непосредственно, в резких картинках, знаешь, как он выгибает спину, когда кончает, как стонет в ключицу, как слизывает пот с ямки над твоей верхней губой. Щиплющая ранка, пьяное чувство непроходящей вины. Может, тогда, в кондиционированной комнате отеля на отшибе ветреного пляжа для серферов и любителей экстремальных видов спорта Гордин трахнул их обоих. В десятом классе языковой школы Миша сильно нравился девчонкам. Они ощущали в нем потенциал. Некое внутреннее благородство. Перспективу идеального кандидата для фланирования под металлическими венцами вокруг церковного алтаря. Девчонки, будучи умнее, такое очень тонко чувствуют. Надежность. Легированный ответственностью характер. В качестве отца для будущих детей Миша их сильно интуитивно привлекал. Он мерк рядом с Пашей, всегда был в отбрасываемой солнцем тени, но так случается: один ярче, другой – крепость, один – феерия, главное разлекалово любой компании, зато другой – ее цензор, мера благородства, справедливый судья. Он сильно нравился. Встречаться даже начал с кем-то. И - степень доверия. Если бы Паша - недолюбленный ледяным отцом ребенок, фактический изгой в своей собственной семье, ничего бы ему тогда не рассказал. О том, как охуительно трахаться, покурив индийской травы. О том, что мозг просто отключается, всасывается в космос, в вечность. Ни осуждения. Ни брезгливости. Степень доверия. Внимательный взгляд широко раскрытых глаз. Может, именно тогда их каверинская, безгрешная дружба и накрылась медным тазом. Тогда, а не полгода спустя, седым декабрьским вечером, через стену и крошечный коридор от его любящих родителей. Дикостью, алчностью, полной бесконтрольностью происходившего Пашу тогда смело. Напугало. До паники. Спокойный, инертный, вдумчивый Миша? Который сначала семь раз отмерит, а потом еще семь раз подумает прежде, чем отрезать. Хуле! Это сейчас повзрослел, не успокоился, нет, скорее, научился жестко скрывать внешние проявления того, какие внутри закручивает смерчи и торнадо. А тогда – не умел. «Так и спросил?» «Ну да». Что «ну да»? Что еще за кретинское «ну да»? Из горлышка темной бутылки «Стюарта» тянет хмелем и солодом, дождь шелково шелестит в черноте за стеклами, сигарета в пальцах тлеет, реклама на экране телевизора сменяется сюжетом не слишком интересного фильма про то, как маленький мальчик нашел чудовище, и это добродушно-мохнатое чудовище его спасло. «Вы ведь – как это правильно сказать? – открытый гей?». «Закрытый гомосексуал» - персонаж безусловно трагический, перспективный кандидат на Нобелевку, премию BAFTA, мировое музыкальное признание, кучу всяких наград, на особый взгляд. Ну, предположим, что даже если зовут его Вася (или Сережа Набоков, не суть), работает он на комбайне (подыхает в концлагере с розовым треугольником, не суть) – это все равно драма. Противостояние системе, косности взглядов, белый американский флаг Джаспера Джонса, мучительная борьба с самим собой, долгий квест в подсознание «нормальный я или урод?», в конце концов. Крестный путь, всепоглощающее страдание, отчаянные поиски выхода из всего этого дерьма. Если ты комбайнер Вася (или Сережа Набоков, не суть) – выхода у тебя нет. Нужно еще пережить неудачный брак, непонимание со стороны детей, болезненную страсть к мужскому телу, не менее болезненную любовь к юному мальчику, олицетворяющему тебя самого, а еще букет нервных срывов, желание спиться, застрелиться, лечь под этот проклятый комбайн, прямо на поле с пропастью во ржи. Трагедия, что ни говори. Открытый гей – это что-то из области комедии и фарса. Тот, на кого глядят со смущенным смешком. Тот, кем стебают друг друга настоящие мужчины, которые, как известно, суровы, патриотичны и брутальны. Мама, конечно, будет переживать и плакать. Соседи смотреть косо и прятать детей по карманам. Гопники, возможно, даже бить, полиция – обязательно – задерживать. Ну, предположим, что даже если зовут его Павел Миклавчич, работает он константно в рекламе, периодически фрилансит в сфере шоубиза, иногда бисексуален, когда бывает расчетлив, сильно пьян или если его очень попросить, - фиг ему трагедия, не достоин, забрал свои секс-шопные игрушки и пошел вон из нашей песочницы. И даже не вздумай оглядываться назад. Паша понимает, что нельзя так издеваться над самим собой. Нельзя. Он сноб, он дерьмов по определению, не верует во вселенскую романтическую любовь, не принимает дешевый миф за чистую монету, но дело в том, что за десять часов под жаркими солнцами софитов у него ни разу не встает на томных цыганистых мальчиков, это работа, полная раздражения, усталости, ненависти, профессионального азарта, хорошей злобы, всего того, ради чего стоит жить. Паша не одержим желанием обязательно переспать с натуралом, боже мой, о чем оно сейчас? Все равно, что хотеть потрахаться с девственницей – она же перепугана, не умеет ничего, да и больно ей, не поебешься, а заебешься ты, один вопрос – зачем? Паша точно так же чувствует голод, холод, ветер, заказывает пиццу, наедается на ночь, спит на крошках, вертится перед зеркалом, чтобы посмотреть, как сидит пиджак, отрубается от усталости, чатится в Вайбере, мессенджере и Whatsapp’e, постит фотки в Инстаграм и на Фейсбук. Он не повернутый на садомазохистском сексе с мужиками робот и кончает стандартно, как все, один раз. Ну, два, если его очень попросить. Паша тоже влюбляется и не в меру своих сил и возможностей хочет быть счастливым. И ему тоже не особенно нравится, когда его предают, продают, за широкий росчерк на контракте, вознамериваются, как мальчика отыметь. В буквальном смысле этого понятия. В горьковатом аромате туалетной воды Виталика хочется не подразнить мастерским выбиванием одной единственной сигареты из пачки шейпа. Хочется действительно закурить. Пока победитель Двадцати четырех часов Лемана утапливает газ на омытом осеннем дождем проспекте, широком, как потустороннее шоссе. Путешествие с твоим собственным мертвецом. Капли сеются в ксеноновом свете фар трассирующими пулями. Над городом – фиолетовое небо, неоновые вывески стандартных реклам. «Добро пожаловать в Лас-Вегас». Место, где в пустыне из абсолютного ничего сотворили сияющее нечто. Виталик слегка улыбается. Всякая наглость должна быть наказана. Но он ждет ответа. - Да, не скрываю, - Паша вытягивает шейп из пачки зубами. В бесконечной многогранности профессии поработать таким сутенером ему еще не доводилось. Но все когда-нибудь бывает в первый раз. Проблема в том, что Виталик ему нравится. Со всей своей элегантностью лондонского Сохо. Холодной властью в металлическом взгляде. Захотел поразвлечься. Ясно. Захотел поразвлечься так. Ясно. Первый смешанный клуб сразу же бракует, второй обозревает с любопытством. Несчастная, незамеченная им даже лоб в лоб девочка Марочка не права. «Перрье» он не пьет. Ничего не пьет. Апельсиновый сок, насыщенно-мутный, непрозрачный, в высоком коллинзе, у бара. Паша, как пристяжная лошадь, хлопает первую водку. С сочной, призрачно-желтой долькой лимона. Сразу залпом. Ловит лимон, кощунствуя облизывает пальцы. Замечает взгляд лакостовского бога рядом по касательной, кивает аккуратно подстриженному бармену повторить, чокается с апельсиновым соком. Виталий Михайлович улыбается. У господина, который носит одежду, словно она его вторая кожа, - приключение. В животе у Паши неприятно пульсирует музыка и разжатая пружина. «Давай, ткни пальцем, я сниму тебе любого, принца или нищего, монаха или блядь, будет тебе приключение на его задницу». Виталик смакует сок, металлический взгляд равнодушно скользит по лицам: на трубы нефтепроводов и на графики бизнес-планов Мережковский смотрит с бОльшим интересом. Он наблюдает за вторым Пашиным залпом. Музыка космическая. Какое-то пение сфер, электрически-голубой свет плавает в пространстве, бликами скользит по коже куртки, надо было потрахаться с Дикки, не отдавать его на съедение Хамовникам: - В другое место или выбрали кого-нибудь? Мне стартовать? - И, что, сразу соглашаются? – в голубой волне психоделики Виталик белозубо смеется. Сок в его коллинзе кажется истошно-желтым пятном. Паша кивает на третью водку, благо, что порции детские. - Сюда за этим и приходят. Аннонсировать звезд? Раскрыть инкогнито? Рассказать, кому нужно будет заплатить? Погано. Паршиво. Интереса в его глазах нет. Тривиальной похоти, желания пережить острые ощущения – тоже. Он безразлично смотрит на кунсткамеру. На паноптикум. - Лимон мне оставьте. – Виталик кивает на очередную призрачно-желтую дольку в детской порции, снова белозубо улыбается: - А вы делаете это бесплатно? - Я? Никогда! И сразу хищное, вкрадчивое: - Сколько? Гена продал. Как развлечение, забавушку на пять минут для человека, которому не говорят «нет», мелкую погремушку. В японском ресторане, в красном свете, под авокадо обрисовал все достоинства и недостатки. Работа такая. В цивилизованной стране повседневных ужасов, которую он никогда не считал нормальной. Но Паша сказочный долбоеб. Должен хотя бы попытаться. - Не могу без любви даже за очень большие деньги. В свете прожекторов над танцполом Виталик разглядывает его лицо. Ловит дольку лимона из детского шота. Аккуратно высасывает из нее смешанный с водкой сок. Облизывает пальцы. Не нужен был ему этот вояж по клубам в пелене московского неона, в шелесте столичного дождя. Нужно утвердить свое право наказывать. Из-за того, что Паша, вопреки статусу и традиции, не стал лизать ему задницу на двадцать третьем этаже «айбиэмки». Сказочный долбоеб. - Даже за очень-очень большие? Привезите мне контракт завтра в отель часикам к восьми, Павел, и, обещаю, что мы пересмотрим этот вопрос. Миша молчит. Путаясь в пижамно-клетчатых штанах трезвеющий Паша рассказывает, не приукрашивая. Теперь они вместе смотрят не слишком интересный фильм о том, как маленький мальчик нашел чудовище, и добродушно-мохнатое чудовище его спасло.