Белые листы

Но ведь все эти созданные Диснейлендом или признанные независимым духом Санденса*, неуклюжие, ни на что больше негодные чудовища и должны спасать. Иначе в реальности с шелестящим за окнами осенним дождем утратится сама вера в чудо, в некое иррациональное, не постигаемое, но обязательное, словно рассвет каждый день, волшебство. В то, что всегда найдется фея-крестная/скорая помощь/Дед Мороз, которые про тебя не забудут, не вычеркнут из своих списков за полную профнепригодность и возраст по паспорту, денег одолжат, на крайний случай, хотя бы спинку в ванной потрут. Пусть верить в это не очень-то и получается, есть «зима, простуды, просто невезенье», есть много вещей из-за которых ты необратимо взрослеешь за пять минут. Но она должно быть. Эта глупая детская вера в чудо, в Деда Мороза и Снегурку, в небесных китов. Присутствовать, как система противопожарной защиты – по умолчанию. Твое персональное МЧС, мчащееся по ночным неоновым проспектам на немодном минивэне-буханке с мигалками и сиренами, когда на тебя некрасиво падают двадцать взорванных террористами этажей. Но личная фея-крестная Паши молчит. Молчит, несмотря на то, что должна хоть что-то сказать, - рисуя в воздухе вензеля, взмахнуть волшебной палочкой, превратить тыкву в карету, а недалекого увальня-принца в интеллектуальное существо. «Что, Иванушка, не весел, что ты голову повесил?» «Ради дела не жалко тела»? «Хуйня, переживем»? Ничего необычного не случилось. Все в рамках правил. Эпизод из жизни, часть того мира, где актрисы спят с продюсерами, чтобы получить роль, виктимные мальчики с косыми челками снимаются в садистской порнушке, крестики блестят на птичьих ключицах, пепел и горечь остаются на языке. Индустрия секса и больших надежд. Что Паша про нее не знает? Чего не может узнать? Каждый в любом случае торгует собой. Ради растущей суммы на банковском счете или банкнот с портретами британской королевы, ради того, чтобы увидеть свет восхищения в чужих глазах или взлелеять свою мелкую, тривиальную мечту. Ради того, чтобы не сдохнуть в одиночестве. В ситуации, где ты никому не нужен, никто и звать тебя никак. Каждый торгует собой. Не обманывай себя, милое дитя. Нет независимых людей. Не предусмотрено сценарием. И если ты думаешь, что на тебе не висит глянцевая бирка с ценником, ты крупно ошибаешься, просто еще не попал на аукцион. Всё будет, не переживай. В бархатистой осенней черноте за окнами плещет унылый московский дождь. Слагается в симфонию большого города, накладывается на мертвенное свечение парковых фонарей. Синяя темнота прячется по углам. Свет от телевизионного экрана отражается на паркете, разноцветно бликует на бутылке «Стюарта». И Миша аккуратно ставит ее на пол. С глухим стеклянным стуком донышка. Так, чтобы случайно не задеть. Поднимается. Ноги у него длинные, с долгими лодыжками, острыми коленками. Но, сколько Миклавчич его помнит, он всегда был таким - стройным, словно Сережа Сыроежкин из ископаемого советского кинофильма про мальчика-робота, не знавшего, каково это быть человеком, - трехсерийный мюзикл медленно разлагавшегося Совка Паша в детстве смотрел много раз – вечное субботнее развлекалово в реальности, где монополил всего один канал. И удержаться от сравнения невозможно. Только Электроник не запевает песню про синий месяц-апрель, не отрабатывает приемы джиу-джитсу на обаятельном преступнике Урри - идет к оставленному на вешалке пальто, в синеватой темноте студии снимает свой длинный шарф, безмолвно втискивается в покоящиеся у порога кеды. Уходит? После многократно повторенной водки с лимоном, космической пульсации ночных клубов, путешествия в сипящем рацией такси и не особо связного рассказа «по душам» Паша еще немного пьян: резво подняться не получается, получается – с опорой на жирно скрипящий белой кожей диван, в крайней степени пронзительного детского недоумения. Миша уходит? Да что случилось? Вот поджигал вино, пиздел Камеди Клабом, задумчиво слушал, сидел рядом, а теперь в молчании завязывает шнурки, наматывает на шею тонкий шарф, протискивает руки в рукава. - Миш? Ты уходишь, что ли? – с неверящим смешком, хрипловатым голосом упавшего в астрал алкоголика. Фейерверка, королевского приема и ликующей толпы в астрале нет. И неба в алмазах – почему-то тоже. - Да. – Длинющими пальцами застегивает пальто. Отвечает сухо. С неприятным, прошивающим по венам морозным, январским холодком, падающими на ладони кристалликами снежинок. Словно Паша разумное, терпеливое дитя до смерти обидел. Главная угроза для неокрепшей психики ребенка – не фильмы ужасов, не шок-контент в ленте новостей. Главная угроза для неокрепшей психики ребенка – неокрепшая психика окруживших его взрослых. - Ты чего? – Понять невозможно, вселенная включила задний ход, ударила по тормозам, быстро покатилась в собачьи ебеня, и Паша не понимает. - Просто ухожу. – Не объяснение. Или объяснение, но хуевое. Сказанное лишь для того, чтобы кто-то отъебался. Неожиданно больно бьет. Ударом поддых. Так, что становится не смешно. Из-за водки у студии легкий крен, нужно было не пить или не пить хотя бы столько. Эта не самая лучшая привычка – если муторно и адски, врубить в себе веселье, свой вакуумный Эдем, сделать лайтово и хорошо – ни к чему доброму, светлому, вечному еще не приводила. Приводила к пробуждениям хрен его знает, где, с людьми, которых Паша не знал даже через десять рукопожатий. В загородном домике на чужой постели под боком у гризлиобразного волосатого мужика? Да еще в чем матушка родила? Плавали, знаем. Миша застегивает пальто. Медленными, намеренно скупыми движениями. Не наращивает драматизм паузы, не тот характер, чтобы насиловать мозг демонстративными жестами, хлопаньем дверью, криками в пустоту. Не женщина на грани нервного срыва. Но его спокойная решительность взять и уйти, не объясняя, какой метеорит долбанул по Йоханнесбургу, порождая опустошение и притчи о небесном огне, - вымораживает, камнем тянет в солнечном сплетении. Хрен тебе утешение. Хрен тебе оправдание. И дружеской заботы, приправленной хмелем и солодом «Стюарта» - не будет. Кончился безлимит. Только Паша не понимает. Никогда еще такого не было. Неуверенно: - Медведь? В синеватом мраке, под взглядами загорелых вешалок с огромных фотографий, Миша улыбается, если это кривое, отрицающее и вымученное вообще можно назвать улыбкой. Пальто застегнуто, шнурки завязаны, шарф намотан. Он действительно собрался просто взять и уйти, прошагать под ванильным дождем квартал, вызвать Яндекс-Такси на перекрестке. И говорит через силу, то, что не хотел бы озвучивать совсем, не напоследок, весомой точкой, - неподъемной усталостью: - Мне можешь, что хочешь, рассказывать, только себе, пожалуйста, не ври. «Мне… можешь…пожалуйста». Сигнал доходит как от давно ушедшего за пределы Солнечной системы «Вояджера» - с опозданием. И не декодируется. Бессмысленный набор единичек и нулей? Издевательское «бип-бип»? Но Паша прекрасно понимает. Дурак. Неизлечимый, невозможный, ненавидимый дурак. Сколько всего он делает ради тебя? С вечной ложью, что ему ничего не нужно, что ему не больно, что он в отличие от некоторых напивается не по шумным ночным клубам, а в гордом одиночестве, как-то заглушить факт того, что ты – да-да, именно ты - мудак, постоянно разбираешь его на части, словно игрушку-трансформера и забываешь (не приходит в голову?) сложить обратно. Даже простой, как свет солнца, возможности побыть счастливым, ценимым, любимым ему не даешь. Сентиментальной, бьющей по нервнам фразой из романа о пустыне, потерянных людях и о том, что всякое глубокое чувство – несносная боль: «Если ты делаешь это со мной, то что я делаю с тобой?». Хватит. Не позволить ему уйти. Не сейчас. Завтра. Послезавтра. Через неделю. В далеком когда-нибудь. Сделать вид, что ничего не понял, притвориться идиотом, задать предлагающий остыть и не заводиться вопрос, вопрос-лазейку, вопрос-выход. - Ты вообще сейчас о чем? Миша засовывает руки в глубокие карманы. Если бы курил, то закурил бы сейчас, черно-белым Джеймсом Дином** со знаменитой фотографии, где он, с отвернутым воротником пальто и сигаретой в углу рта, демонстрирует, как настоящие мужики на дождливых улицах мрачных сити борются с жестким похмельем. Похмельем от самой жизни? Но Миша не курит. Странно смеется. В полушаге от двери и намерения «просто уйти». - О том, что ты хочешь этого. – И в смехе раздражение, редкая птица на его Днепре, которая и до середины никогда не долетала, а теперь, как реактивный самолет – пересекает на невообразимой скорости. Миша смеется так, что подскакивает пульс: – Поднял Виталик? Сильнее, чем Дикки? Терпеть не можешь, да? Понеслось… Как в сказке: сел Иван-царевич на коня и – поскакал. Только почему Паше всегда кажется, что никакая это не сказка, а лаконично-емкий сюжет для хард-порно? Вся жизнь – сюжет для хард-порно. ______________________________ * - Санденс – кинофестиваль. ** - Джеймс Дин – американский актер, и та самая фотография - https://imgur.com/gallery/galYt