Белые листы

Но отпустить Мишу сейчас? Когда он необходим? И только потому, что где-то там у него внутри мина взорвалась? Хуета. Хуета, потому что Паша ясно чувствует, как медленно катится к горлу эта первая горьковатая тошнота. Лаймово-зеленая. То ли от не проконтролированной водки с лимоном, то ли от банальной злости через всё тело разом идет жаркая, удушливая волна. До выступающей испарины пота на лбу. Начинаясь с тяжелой гранитной плиты на солнечном сплетении и дальше-дальше, беспощадно. Не нужна сегодня Мише их старая, годами проверенная дружба. Даром не сдалась. Дураку понятно: ебаться приехал. Давно не было, кстати, а с другими его, простите, не прет. С семнадцати лет не прет. Почему? Потому, что гладиолус. Никакой объективной причины для этого просто нет. Если не считать того, что он сам все себе придумал. Паша и сейчас не может понять. И боится он не того, что Миша будет с кем-то спать/жить/пить-турецкий-кофе-по-утрам. Пусть спит, живет и пьет. Паша боится, что Миша уйдет. Просто уйдет. Закроет дверь с той стороны, постоит с минуту на пороге, на прощание, на дорожку, спустится по гулкой полутемной лестнице в фойе, и никогда-никогда больше не вернется. И это все равно, как пережить ампутацию правой руки. Не для секса Миша нужен. Такого добра у Паши хоть отбавляй. Целая златоглавая, первопрестольная Москва, только свистни. Тогда – для чего? Держать на плаву? Подставлять плечо? Но подниматься на поверхность со дна и опираться даже на воздух Паша умеет и сам. Исходя из фразы мертвого, вскрывшего себе голову «Ремингтоном» Курта Кобейна: «Nobody dies a virgin. Life fucks us all». Миша нужен для того, чтобы жизнь не казалось такой дерьмовой. Чтобы было с кого брать пример. Единственный настоящий друг. Твоя вторая сторона. Твоя лучшая сторона. Которая никогда тебя не судит, не пытается с умным видом поучать. Просто приходит и меняет сгоревшие лампочки, поджигает вино на сковородке, пиздит, как радио у дальнобойщика, пока бесконечная ночная трасса выливается на лобовое чернилами ледяного осеннего дождя. Тот человек, что не позволяет тебе опустить руки, отчаяться и сойти с ума. Тот человек, на которого ты всегда можешь положиться. Самый конструктивный критик. Самый дорогостоящий адвокат. Но вот только… И это унижает больше всего: при недюжинных мудрости и уме, при умении выстраивать внешнюю и внутреннюю политику с другими людьми так, чтобы ему всегда был невозбранный профит, представления о счастье у него… божемой, такие банальные. Не играть в бизнес-стратегии до тотального поражения каждого из врагов, не бороться за мир во всем мире, не постигать дао в тибетском монастыре, уверенно декларируя то, что он воин, победитель. Счастье у него – сырым октябрьским утром с туманным небом за голыми окнами студии прижиматься колкой щекой к обнаженному плечу. Покупать для них дизайнерские тарелочки. Печь для Миклавчича оладушки. Брать в рот под счет. И ни хрена ему больше не надо. С двадцати лет, когда мир Паши превратился в тихий бессмысленный ад, облака стали черным крепом и мимо понеслась яркая, но совершенно ненужная жизнь, Миша решил, что ни хрена ему больше не надо. Им – обоим. Это был его персональный рай: в ту страшную, пахнущую сырой рекой весну возиться с парализованным безысходностью Пашей, словно с маленьким ребенком. Кормить с ложечки. Лучится внутренним мерцающим светом. Всецело жертвовать собой, своим временем и предполагаемым будущим с каким-то уебищным, остро направленным комплексом Христа. Да и вычеркивая из памяти экспериментальные детские поебушки серьезно трахаться они начали именно тогда. Именно в ту розово-сиреневую весну, когда Гордин улетел и забрал с собой всё, абсолютно всё, ради чего вообще стоило просыпаться. Однажды вечером Миша, как обычно, приехал в квартиру небожителей после пар и остался. Стонал в ключицу. Впивался в запястье ногтями, не понимая, что делает, до крови, поэтому стал их короче некуда стричь. До сих пор так стрижет. Но Паша тогда не воспринимал их новые «отношения» серьезно. Простые движения. Способ утешения. Все равно, с кем. Он вышел из черной комы к началу московского лета, по-другому не могло и быть, а Миша предпочел в ней остаться. Таскался следом со своим уебищным, умоляющим: «Можно тебя поцеловать?». И теперь вознамерился японским самураем вспороть себе живот – хлопнуть дверью и уйти? Все его редкие не-показные сцены ревности – тяжелое зрелище. Не для слабонервных. Именно потому, что они – не показные. Не позерство. И не для того, чтобы потрепать Паше нервы служат. Он действительно берет короткий, острый как бритва японский меч и вспарывает себе живот. С такой вот вымученной улыбкой. Только кажется, что Миша – рациональный, мегаспокойный, почти флегматичный человек. Но чего Паша о нем не знает? Внутри такой шторм, что мама не горюй. Прыгающая мина. Братская могила. И страх, что когда-нибудь безлимит кончится, и Миша на самом деле больше не вернется, - вполне реален. Обоснован. Было. Было ведь уже. Ни в коем случае не дать ему уйти. Перебороть собственный долбоебизм. Миша отходчивый. Успокоится через десять минут. Просто нужно его немного авансировать. Способ с шестнадцати лет у Паши один. Подойти, обнять, почувствовать, как слабеет в ладонях тело, как оно дезертирует первым, перестает быть неприступным. - Миш, да какой Виталик, в самом деле? Это всего лишь деньги. – Паша перебарывает себя и подходит. Обнимает. За плечи. Густой запах сандала так становится почти осязаемым. Волосы пахнут ментоловой свежестью. Скула пренебрежительно отвернута. «Врагу не сдается наш гордый Варяг». Но это ненадолго. Нет у него иммунитета. Смертельная разновидность устойчивого к любым вакцинациям гриппа. Плюс один ирландский алкоголик. Миша не отказался, когда Паша в клубе танцовщицу подснял. Смуглая, словно турчанка из Стамбула, девица так и не поняла, что встал у медведя не от ее стараний. И не ей в глаза он внимательно смотрел в процессе, ловил момент, когда двое попадут в один и тот же ритм. Вызывал потом такси. И теперь упирается взглядом в торчащую из горловины футболки с клешнястым инопланетянином ключицу. Спрашивает с невеселой улыбкой, за которой звучит усталая ирония: - Может, мне тебе платить? Ресницы у него в отличие от золотисто-рыжего, веснушачатого львенка Дикки – длиннющие и черные. Скулы в сто раз острей. И тело совсем другое. Несмотря на рост, легкое, гибкое, под Пашу заточенное, идеальное, как ни посмотри. Отмораживается. Становится податливым, словно теплый воск. Что хочешь из него лепи. Ничего делать не нужно, только немного приобнять. И Паша обнимает крепче, пока телевизор разражается очередным рекламным блоком, дождь шумит за окнами в простуженном парке, планета Земля летит по орбите в космической пустоте. - Ну, платить не нужно, не за что. – Миклавчич смеется, смыкает руки на его лопатках. Нужно успокоить, убаюкать, колыбельную спеть. Ситуацию еще можно спасти, нужно просто ее отшутить. - Нет? – Миша поднимает глаза, комично изгибает брови, принимает нигде не записанные правила игры в романтическую пару на стадии примирения «понять и простить», и вроде можно выдохнуть, все возвращается на круги своя, но в следующее мгновение он тянется к губам, поцеловать, не в угол рта, не в шутку, а этим – задыхающимся, долгим, требующим возврата по кредитам. Блядь. Да что за день такой? Невыполнимых требований. Неисполнимых желаний. Словно Паша выскочил на встречную полосу и теперь пытается увернуться от несущихся на него водил при отказавших тормозах по застекляневшему от первого осеннего ледка шоссе. Момент истины, когда судьбе не скажешь «нет». Мише – не скажешь. Как там было? «Ветер-ветер, ты могуч, ты гоняешь стаи туч…» «Я жених ее…» - Постой, - Паша дает задний ход, едва ли не отступает на шаг назад, пятясь маменьке на коленочки – к белеющему на горизонте, спасительному дивану, под пристальным мишиным взглядом, и в этом взгляде покадрово – Дикки, Виталик, Яндекс-такси, первый попавшийся на глаза бар, льющийся во внутренний пожар вискарь, любой дебил, который не скажет ему «нет» и завтра – глухие оффлайны, навечно. Читается в зеркале зрачков. Он уйдет. Прямо сейчас. Почему не может понять, что не для этого нужен? Почему решил, что им обоим ни хрена больше не требуется? Почему необходимо теперь выигрывать время, зная, что Миша успокоится через пятнадцать минут? Нужно просто дать ему эти пятнадцать минут: утихомирить внутренний шторм, включить рацио. И Паша обнимает крепче, целует в скулу, ерошит волосы: - Давай по-нормальному хоть разок. Не у дверей на коврике. Как белые люди – на постели. Я только в душ схожу.