Граффити

— Вроде всё, — сказал Андрей, закидывая на плечо малярный валик. — Был хуй — и нет хуя, — весело согласился Олег и сфотографировал прямоугольник свежей бежевой краски для отчетности. — И хоть бы раз вызвали Бродского закрашивать… Андрей устало покачал головой. Бродских на стенах рисуют в какой-то параллельной вселенной, а ему еще ни разу не приходилось испытывать муки совести, закрашивая художества местных талантов. В основном попадались обычные каляки-маляки, якобы крутые подписи черным маркером, объявления про бошки, пронзенные стрелами или разбитые сердца — ну и хуи, куда без них. Верх изобретательности — какое-нибудь непонятное слово, выведенное округлыми, якобы объемными буквами, раскрашенными во все цвета радуги. — Чё там дальше? — спросил Олег. — Гоголя, девятнадцать. Номер девятнадцать по улице Гоголя оказался малосемейкой. По облупленным стенам и так змеились замазанные кое-как трещины, а теперь кто-то намалевал на торце неуклюжего рыжего кота с идиотской улыбкой. — Заняться людям нечем, — проворчал Андрей и присел на корточки возле ведра с краской. Кот улыбался ободряюще, будто не знал, что они собираются делать. Олег равнодушно пожал плечами: — Хоть не хуй для разнообразия. — Серая пойдет? — Да хуже уже не будет. Андрей тщательно перемешал краску, встал, еще раз посмотрел на кота, чувствуя что-то вроде досады. Как будто это он виноват, что нелепо улыбающуюся морду придется закрасить! Рисовали бы в альбомах, как все приличные люди… Олег уже занес валик над котом, но Андрей вдруг попросил: — Подожди. — Чё? — удивился Олег, глядя, как Андрей вынимает телефон и фотографирует граффити. — Еще ж не закрасили. — Подпись знакомая, — мрачно сказал Андрей и осторожно коснулся схематичного кентавра с натянутым луком, изображенного возле левой лапы кота. Домой Андрей шел в раздумьях. Может, показалось? Может, не видел он этого загадочного стрельца, может, переутомился? Он еще раз посмотрел на фотографию, убедился, что кентавр есть, и вздохнул. Значит, никакого тихого семейного вечера — снова. Братья, как и ожидалось, обнаружились в спальне. На появление Андрея они, занятые своими делами, почти не отреагировали. Колька с Саней терзали домашку — почему-то разложив учебники на полу и свешиваясь с Саниной кровати. Видимо, чтобы кровь к мозгам приливала. На Колькиной кровати восседал Женька. Он отколупывал наклейки с кубика Рубика, сосредоточенно прикусив кончик языка. Рядом валялся временно позабытый бутылёк, из которого капал на одеяло клей ПВА. Андрей поднял бутылёк, поставил его на прикроватную тумбочку, пошарил по карманам, кое-как вытер лужицу бумажным платком, вздохнул по поводу раздраконенного кубика и попросил: — Жень, иди на кухню. Женька на удивление быстро послушался, собрал в подол бывшей Саниной майки кубик и ошметки наклеек, снова утянул с тумбочки клей и смылся. — Сань, ты тоже. Саня выпрямился, сел на кровати по-турецки и отложил ручку, но уходить не спешил. — Саня, — повторил Андрей. Колька тоже сел, пихнул Саню локтем и нарочито торжественно провозгласил: — Прощай, ты был моим любимым братом. — Заткнись, — ответил Саня и наконец встал. Когда дверь за ним закрылась, Колька спросил: — Чё, Селёдка звонила, да? Про кофейник настучала? — Нет. — Про замок в учительской? — продолжил гадать Колька. — Нет. — Блин… Про шпоры? — Коль, остановись, — попросил Андрей. — Дай тетрадку. — Которую? — растерялся Колька. — Любую. — Ну… — Колька порылся в груде тетрадей, взял было одну, резко передумал, потянулся за другой. — Чё, нюхать будешь? — В смысле? — Селёдка нюхает, — пожал плечами Колька. — Чтобы узнать, кто курит. Андрей тряхнул головой, не давая сбить себя с толку потоком Колькиных мыслей. Взял тетрадь, пролистал ее, разглядывая рисунки на полях и на внутренней стороне обложки, остановился на кентавре, вздохнул. — Чё там? — заинтересованно спросил Колька. Вместо ответа Андрей открыл на телефоне фотографию граффити: — Узнаёшь? Колька наконец смутился, нахохлился, обхватил себя руками и проворчал: — А чё такого… — Угадай с трех раз, кто закрашивал. Колька цыкнул, слез с кровати, принялся собирать раскиданные учебники и тетради, сложил всё аккуратной стопкой на тумбочке, осторожно тронул подсыхающее пятно клея на одеяле, оглянулся, выбирая между своей кроватью и Саниной, спросил вроде бы равнодушно: — К Лене не пойдешь сегодня? Андрей помотал головой, с досадой отмечая, что привычное «домой» в последние месяцы превратилось в это неудобное «к Лене», и Колька вздохнул. — Что? Хочешь отложить? — Андрей попытался вспомнить, не упустил ли из виду что-нибудь важное. Завтра физкультура? Да нет, это у Сани. Может, еще что-то. — Коль? — Ты иди, — попросил Колька. — Ну, потом… Мы справимся. — Пока мама в командировке, я здесь. Лена в курсе. И в ярости, но Кольке это знать незачем. Андрей положил руку на пряжку, подождал, пока Колька устроится на кровати — всё же на своей, оттянув одеяло так, чтобы липкое пятно оказалось ближе к краю, — и медленно, нехотя расстегнул ремень. — Я же не знал, что ты будешь закрашивать, — сказал вдруг Колька. — Это вообще имеет значение? — Ну… — Колька пожал плечами, повернул голову набок, уютно ткнувшись носом в сгиб локтя, будто собирался спать, полежал так немного, потом приподнялся, озаренный внезапной мыслью: — А вообще-то тебе за это платят. — Платят, — кивнул Андрей. — И за краску платят, и за валики, и за транспорт туда-сюда. А кто платит, угадаешь? Колька обиженно засопел. Андрей вздохнул, вытянул ремень из шлевок и сложил его пополам. — Агрессия — признак неуверенности, — заметил вдруг Колька. Андрей опустил занесенный было ремень. — То есть? — Ну, ты стараешься заменить папу, а у тебя не получается, — пояснил Колька, искоса глянув на Андрея и выцепив взглядом нерешительно замерший ремень. — Думаешь, папа бы тобой гордился? Колька промолчал, снова уткнувшись лицом в локоть. Андрей увидел, как стремительно наливаются краской его уши. Хотел было сказать, что сдается, раз уж Колька сам не понимает, что сделал не так, хотел снова заправить ремень в джинсы и уйти. Колька потянулся свободной рукой и молча спустил треники и трусы. Андрей на секунду прикрыл глаза. Как бы хотелось верить, что это не из-за его некомпетентности, что это сам Колька такой невозможный, что дело в его дурацком возрасте… Рука сама по себе размахнулась и привычным резким жестом опустила ремень. Колька дернулся, тут же снова лег ровно. Андрей продолжал стегать размеренно, но сильно, намного сильнее, чем Женьку, сильнее, чем Саню. Колька старше и наглее, с ним надо жестче. Колька не кричал. Давился рукавом, комкал одеяло, задыхался, но не кричал. Андрей притормозил, положил руку на Колькину макушку, будто пытаясь считать его мысли. — Можешь не сдерживаться, тебе же будет проще. Колька помотал головой: — Им проще так. Андрей стиснул зубы. Ну конечно, Саня с Женькой прекрасно знают, что сейчас происходит. И да, если слышать только хлопки ремня, можно представить себе, что всё не так плохо, боль бездействия станет терпимее. — Коль, думаешь, мне тебя не жалко? — спросил Андрей, заправляя ремень в шлевки. — Думаешь, мне не жалко было закрашивать этого твоего кота? Я же тоже человек, ну… Колька судорожно и влажно вздохнул, поднял голову, и в его заплаканных глазах сверкнули привычные искорки опасного веселья. — В следующий раз хуй нарисую, — пообещал он.