Граффити

Вечер шел своим чередом. С Колькой было то ли просто, то ли сложно, Андрей никак не мог определиться. Вечно он так — встал, отряхнулся и дальше пошел, будто ничего не было. Вроде и хорошо, что без обид, но в следующий раз ведь будет то же самое… Да и без обид ли? В этом Андрей всё больше сомневался. После ужина из кухни ушел только Женька. Саня надраивал посуду, Колька — плиту. Андрей переписывался с Леной. Позвонить не мог, чтобы не разбудить мелких, и малодушно этому радовался: Лена и в мессенджере высказывалась резко, но тут хоть можно обдумать ответ, промолчать, закрыть вкладку, в конце концов. Как раз в тот момент, когда вверху экрана угрожающе забегали три точки, сообщающие, что Лена пишет очередное обвинение, на кухню вернулся Женька. Он тащил одну из папиных головоломок, и Андрей едва сдержал раздраженный вздох. Теперь придется остатки сил положить на то, чтобы не обидеть приставучего Женьку, не наорать, не отобрать головоломку — она же хрупкая, из бутылки, палки и всяких винтиков состоит, — не сказать, чтобы не трогал папины вещи. Женька-то не виноват, что у Андрея на него не остается времени и сил… Женька постоял на пороге, и Андрей увидел, как формируется во всем его облике просьба о помощи. Вечно он хватается за что-нибудь сложное, а потом либо решает по-своему, как с кубиком Рубика, либо дергает братьев. Андрей убрал телефон в карман — всё равно Ленины сообщения читать не хочется — и собирался уже покориться судьбе и вынуть «сигару Черчилля» из заточения в бутылке, но Женька решительно прошагал мимо него к плите. — Коль, смотри. Колька обернулся, тут же отложил тряпку, сполоснул руки, пихнул Саню в бок, попросил: — Закончишь? — Географию мне сделаешь? — в тон ему отозвался Саня. Женька ухватил Кольку за руку и потащил его прочь с кухни, не давая торгам развернуться на полную силу. Саня убрал в шкаф вытертые досуха тарелки, наскоро доскоблил плиту, аккуратно повесил на кран тряпку, вымыл руки и тоже ушел. Андрей задумчиво побарабанил пальцами по столу. Может, Колька прав? Сами бы справились, пока мама в отъезде. А он должен быть дома, заботиться о своей семье… Только как быть, если два дома и две семьи? На секунду всё показалось бессмысленным и неправильным. Вот что такого ценного Андрей делает для блага семьи? Отлупил Кольку? Молодец, нечего сказать. Денег приносит мало, да и те отбирает у собственных сыновей, права Лена; приходит поздно, ни с уроками, ни с домашними делами не помогает, братья всё сами, когда мамы нет. А Андрей? Просто сидит и бдит, как цепной пес. Вся эта история с Колькой не давала покоя. Конечно, гадить на общественных стенах — последнее дело, наказать за это стоило, да и Колька с этим, кажется, был вполне согласен, вот только… Андрей встал и направился к спальне, сам до конца не понимая, что и каким образом хочет исправить. Братья оказались в ближней половине комнаты, как и в прошлый раз, только теперь Женька сидел на полу и старательно дергал туда-сюда деревянную сигару. — Надо аккуратнее, чтобы шарик о гайку терся, — подсказал Колька. Он лежал на животе на Саниной кровати, уперев подбородок в подушку, и наблюдал за Женькиными успехами. Саня пристроился рядом и листал географию. На Андрея никто не посмотрел, и его захлестнула волна пронзительного одиночества. — Ниже наклони, вот так. — Колька потянулся к бутылке, осторожно повернул ее, чтобы сила притяжения сблизила гайку и шарик. — И потихоньку. Женька снова принялся шуровать палкой в бутылке и радостно вскрикнул, когда гайка наконец отвалилась: — Получилось! — Ну так само собой, — пожал плечами Колька. — Долго ли умеючи. Теперь болт давай. Женька покрутил бутылку в руках, наконец сообразил, повернул сигару так, чтобы болт оказался прижат к стенке, аккуратно встряхнул. — Коль, ты уроки доделал? — спросил Андрей. — Не-а, — отозвался Колька. — Заметь, я был в процессе, но тут вмешались непредвиденные обстоятельства. — Предвиденные, — возразил Андрей. — Ну, так-то да, но я же не знал, что именно сегодня… Да ладно, спишу потом. — Сам сделаешь. — А толку? Селёдка говорит, я всё равно в ПТУ пойду. — Куда захочешь, туда и пойдешь, это не ей решать, — возмутился Андрей. — Тогда посижу в школе подольше, — решил Колька. — А то она уже дни считает, по-моему. Слушай, а на второй год сейчас оставляют? Андрей почувствовал, как всё важное и серьезное, что он собирался сказать, разбивается о лучезарную, но непроницаемую Колькину улыбку. — Жень, пошли за мороженым, — предложил Саня, каким-то образом уловив, что публика сейчас некстати. — У меня деньги есть. — А как теперь обратно? — спросил Женька и кивнул на пустую бутылку, палку и горстку железяк. — Обратно долго, надо отдохнуть, а то ничё не выйдет, — сказал Колька, и Женька вздохнул: — Ладно, можно и за мороженым… Только за фисташковым, да, Сань? — Само собой. Пошли. Женька аккуратно сложил разобранную головоломку на тумбочку и вприпрыжку выскочил из комнаты вслед за Саней. Андрей молча проследил за ними взглядом. Фисташковое — Колькино любимое, а не Женькино. — Ну чё, дальше по пунктам? — миролюбиво спросил Колька. Андрей помотал головой. Почему-то хотелось извиниться перед Колькой, хотя наказание по-прежнему казалось заслуженным. Что-то выбивалось из общей картины правильности, что-то не давало покоя. — Коль, я… Андрей запнулся, отлепился от стены, к которой всё это время прислонялся, подошел и сел на пол возле кровати. — Да сделаю я домашку, — извиняющимся тоном сказал Колька и потянулся за тетрадью. Андрей перехватил его руку, покрытую какими-то мелкими ссадинами, пятнами от фломастеров и заусенцами, и легонько сжал. Понял, что его царапало всё это время. Ну и что, что Колька — главный нарушитель дисциплины в школе, если верить словам Селёдки, ну и что, что он нарисовал этого кота, а до того проколол шины географичке, а до того поднял на дерево чей-то велосипед, а до того… Да что с того? — Коль, папа бы тобой гордился. «А мной — нет». Этого Андрей вслух не сказал, но Колька будто услышал, откликнулся: — Тобой тоже.