Война закончилась

Последние недели были полны действий. Мэри писала письма Мэттью, пытаясь рассказать что-нибудь интересное, но не особо преуспевая в этом. Она старалась найти баланс, чтобы ее утешительное новости о доме не звучали так мило и спокойно, что он бы возненавидел их за бездействие и уют. Мэри всегда казалось, что ее попытки не увенчивались успехом. Но недели спокойствия прекратились в тот момент, как Даунтон открыл свои двери в качестве госпиталя для выздоравливающих офицеров. Мэри, хоть и не признавалась никому, испытала большое облегчение. После трех лет войны они начали делать что-то полезное. Продажа брошюр, сбор средств — это одно, но военный госпиталь — совершенно другое. Видное взгляду. Можно разглядеть результат. — Было неправильно сознавать, что мы просто живем, когда война происходит с другими людьми, — как-то сказала ей Анна, укладывая ее волосы одним вечером. И Мэри была с ней согласна. Сибил вернулась домой с курсов медсестер другим человеком. Она стала решительной, дисциплинированной и трудолюбивой. Но сама Мэри не понимала, чем лично она может быть полезной. Но по крайней мере она могла налить воды, принести чай или сделать что-то по просьбе медсестер. Однако все оказалось намного хуже, чем она могла себе представить. Сибил могла воспринимать всё происходящее спокойно, но когда к дверям подъехал автобус с ранеными, Мэри пришлось остановиться. Отсутствующие конечности, забинтованные глаза, трости, инвалидные коляски вызывали в ней ужас. Ужас осознания, через что прошли эти молодые люди. И через что проходит Мэттью прямо сейчас. Слава Богу, он написал ей письмо, в котором сообщал, что его выбрали сопровождающим генерала в его поездке по Англии, что убирало Мэттью с линии огня. Но Мэри знала, что это ненадолго. Что он должен будет вернуться. И что только Бог знает, что с ним там может случиться. Поэтому она всеми силами занимала себя ранеными офицерами, помогая им дойти до кроватей, разнося подносы со стаканами воды, пыталась быть полезной или хотя бы не мешаться. Изабель быстро взяла на себя главенствующую роль, так что Мэри предсказывала скорое столкновение между ней и бабушкой. Или мамой. Или прислугой… — Никогда не представлял тебя в роли Флоренс Найтингейл. Мэри уронила стакан, едва не разбив его, и обернулась на родной голос. — Мэттью! — ахнула она, немедленно хватая его за руку и едва удерживаясь, чтобы не кинуться ему на шею. Он тут, живой, настоящий. Прямо перед ней. — Во имя всего святого, что ты здесь делаешь? Я знаю, мне нельзя спрашивать, что ты делаешь… — Мой генерал узнал, что я живу здесь недалеко и дал мне пару часов увольнения. А завтра мы начнем осматривать полки в северных графствах. — Так что мы сможем иногда видеть тебя, раз уж ты будешь неподалеку? — Надеюсь, генерал решит сам приехать сюда. Это как раз то, о чем люди любят читать и говорить, — сказал он, оглядывая расставленные по комнате койки. Мэри собиралась что-то сказать, как вдруг ее прервал громкий голос Изабель: — Сибил? — скомандовала она. — Иди сюда, там может закончить и Эдит. Мэри повернулась к Мэттью, и они обменялись понимающими ухмылками, прежде чем девушка вернулась к своему подносу и заданию, чтобы избежать гнева Изабель. — Милая мама, — пробормотал Мэттью. — Как же она любит командовать. Думаю, что она сводит кузину Кору с ума. Мэри улыбнулась, прикладывая палец к губам: — Никаких имён, никаких обвинений! — дразняще сказала она.

***

Желание Мэттью осуществилось гораздо раньше, чем он думал. Генерал после недолгого колебания согласился, что визит в Даунтон — превосходная идея. Так что вскоре, одним приятным полуднем, Мэттью обнаружил себя выбирающимся из машины во дворе дома, около которого выстроились слуги и хозяева, ожидающие приезда гостей. Было странно осознавать, что всего лишь пять лет назад его самого встречали здесь точно так же, а теперь уже он выступает в роли приглашающей стороны, и его мать стоит среди хозяев. Они с генералом едва сделали пару шагов, как Кора и Изабель начали свои приветственные речи, едва не перебивая друг друга. Проходя мимо Мэри Мэттью слегка задержался, стараясь урвать хотя бы несколько мгновений рядом с ней. — Бедная мама. Она просто жаждет заполучить все бразды правления в свои руки, — пробормотал он едва слышно, прежде чем откликнуться на зов генерала. Даже в Даунтоне Мэттью заставляли оторваться от Мэри. — Мне нужно идти. Хотя бы для того, чтобы удержать наших матерей на расстоянии. Мэри ничего не ответила, но качнула головой и изогнула губы в знакомой улыбке. Слуги разошлись, так же как и приветствующая группа. К счастью, генерал предпочел, чтобы Мэттью провел ему экскурсию по дому, так что никому не пришлось выбирать между Корой и Изабель в этом деле. Мэттью пытался распознать в раненых людях своих знакомых, но многих он не знал, а те, которых он мог знать, были неузнаваемы из-за бинтов и шрамов. Мэттью почувствовал, как дремлющее, но не исчезнувшее чувство паники начинает подниматься в его груди. Эти мужчины, это молодые люди… он вполне мог бы быть на их месте. Или даже может быть. Эта поездка с генералом дала ему временную передышку от военных действий, но вечно она продолжаться не может. Он с трудом продержался всё то длительное время, которое понадобилось генералу для экскурсии по дому, и с облегчением выдохнул, когда объявили, что пора одеваться к ужину. Мэри явно расстроилась, когда он прошел мимо нее, лишь слегка кивнув. Но вся правда была в том, что он мучительно хотел вернуться к себе домой, чтобы не видеть генерала, офицеров — всё это напоминание о войне. Этот небольшой перерыв в доме матери позволил ему успокоиться и собраться. Но, даже следя за порядком и занимая генерала, Мэттью чувствовал на себе обеспокоенный взгляд Мэри. Это началось перед обедом. Весь день они прилежно играли свои социальные роли и изображали цивилизованных людей. Мэттью тихо стоял в сторонке, отвечая лишь на обращенные лично к нему реплики и радуясь своему гражданскому парадному костюму — так он не чувствовал себя солдатом, готовым к жизни в окопах, а был мужчиной на званом вечере. Но когда все садились обедать, послышались крики. Сибил немедленно вскочила и выбежала из-за стола раньше, чем Кора успела ее остановить, спеша к солдату, страдавшему ночными кошмарами. Очень скоро крики закончились, но Мэттью уже не мог забыться. Он думал о рядовом Моррисе, который лежал на земле рядом с ним после битвы на Сомме, чьи крики из-за оторванной руки все еще звучали у Мэттью в ушах. Он хотел что-нибудь сказать, что угодно, лишь бы отвлечься от мыслей про солдата. Но не мог. Почувствовав взгляд Мэри с другого конца стола, мужчина все же смог слегка улыбнуться и кивнуть ей. Обед плавно подошел к концу, и вскоре все присоединились к дамам в гостиной. Бренди немного успокоил его нервы, но шаги, разговоры раненых офицеров за стенами гостиной все равно волновали его. Будто приглушенные голоса вне его блиндажа глубокой темной ночью. Мэттью был очень рад, что на минуту отставил свой стакан, когда раздался громкий металлический лязг, заставивший всех подпрыгнуть. В его ушах все еще стоял звон, когда в гостиную вошел Карсон, чтобы извиниться за мистера Лэнга, уронившего поднос по пути из кухни. Мэттью спрятал руки за спиной, чтобы скрыть от всех свою дрожь. Голоса офицеров, металлический звон подносов, шум шагов — всё это сводило его с ума. Он чувствовал, будто душа и мысли покидают его тело и переносят во Францию, на фронт. Скорее всего офицеры играли в какую-то игру прямо за стеной, так что когда оттуда донесся победный возглас, Мэттью, едва успев извиниться, опрометью бросился вон. Мэри нашла его в темной столовой около стены, скорчившимся на полу и закрывшим глаза руками. — Мэттью, милый… — Уходи, — произнес он грубо, не открывая глаз, а затем добавил, пытаясь смягчить свои слова, — пожалуйста, уходи. — Я не коснусь тебя, если ты этого не хочешь, но не уйду точно. Он услышал шорох ее платья, когда она села у стены рядом с ним. Некоторое время комнату наполняли только звуки их дыхания. — Эти солдаты… раненные мужчины… Я уже столько недель не был на фронте, что всё забыл. И не думал, что это меня так… заденет. — Мне так жаль, Мэттью. Я и не думала… — Думала, — прервал он ее, унижаясь подобием хныканья. — Ты весь вечер приглядывала за мной, зная, что я не в порядке. Мэри вздохнула: — Я подозревала, что с тобой что-то не так. — Ну, теперь все об этом знают. После того как я выбежал из гостиной, словно напуганный малыш. — Это я знаю тебя. И я знала, что ты не в порядке, потому что специально выискивала признаки. Твоя мать, мой отец, мама — все они заняты генералом. Никто и не подумал, что что-то не так, когда ты извинился и вышел. Я гарантирую. Опять надолго воцарилось молчание. — Я бы хотела, чтобы ты поговорил со мной, — предложила Мэри, и мужчина почувствовал, что у него снова градом льются слезы. — Я н-не… не могу, Мэри, не могу. Не могу, если хочу сохранить рассудок. Если я хочу, чтобы ты осталась… Я стараюсь отбросить всё это, не думать обо всем хотя бы во время отпуска, чтобы существовать… Я должен двигаться дальше, иначе меня поглотит… Мэттью знал, что он бормочет ерунду, что его бессвязные слова не имеют никакого смысла, но большего он не мог из себя выдавить. Он опять услышал шорох ее платья и на какой-то мучительный миг подумал, что она бросила его тут, чувствуя отвращения к его рыданиям, но стук ее каблучков приблизился, и Мэри вложила ему в руку стакан с холодной водой. Он принял его трясущимися руками, осушил одним глотком и отставил в сторону. Вода обожгла ему горло, возвращая обратно в тело и вырывая из мрачных мыслей. Не было никакого смысла скрывать свои слезы от Мэри, так что Мэттью опять закрыл глаза и откинул голову на стену. — Я знаю, что не могу ничего улучшить, Мэттью, но ужасно этого хочу. Но что я могу сделать? Принести еще воды? Бренди? Придумать извинения за твое столь долгое отсутствие? Чем я могу помочь? Поначалу он не посмел попросить. Как он мог? — Ты можешь просто… обнять меня? Хотя бы на миг? Еще прежде чем он успел закончить предложение, она обвила его шею руками и притянула к себе. Мэттью спрятал лицо в изгиб ее шеи, не в силах удержаться от всхлипываний, пока она гладила его по голове. Когда он пришел в себя, девушка все еще была рядом с ним, сидя на старом полу в своем вечернем наряде, нежно обнимая его и выписывая рукой круги на его спине. Мэттью выпрямился, и Мэри подала ему платок, чтобы он мог вытереть глаза и нос. — Прости, что смутил тебя, — выдавил он. — Ты ни капли не смутил меня. — Тогда я рад, что хотя бы один из нас не смущен. Мэри обхватила его лицо своими руками и, не обращая внимания на остатки слез и пятна на его лице, крепко поцеловала. — Не смущайся. Всякий раз, когда я тебя вижу, мне кажется, что ты ускользаешь от меня. Я теряю тебя, Мэттью. Он покачал головой, глубоко дыша для успокоения: — Я не хочу… ускользать. Я просто изо всех сил стараюсь примирить мою мирную жизнь и жизнь на войне. — Меня не нужно защищать, — мягко сказала она. — Я сильнее, чем кажусь. И если тебе надо поговорить о том, что происходит, ты всегда можешь поговорить со мной. И если ты не хочешь видеть никого из Даунтона, а хочешь сидеть дома в пижаме, спускаясь лишь в ближайший паб, я просто приеду к тебе в Лондон и поддержу тебя. Но я буду с тобой, Мэттью, я на твоей стороне. Мэттью рвано выдохнул, ощущая, как тает его напряжение: — Я знаю. — И ты можешь не бояться, что станешь выглядеть хуже в моих глазах. Я знаю, какой ты добрый, честный, смелый и преданный человек. И то, что ты неспособен справиться с кошмаром этих дней в одиночку, не принижает тебя, оно делает тебя человечным. — Уж кто бы говорил, — попытался улыбнуться мужчина. — А я о чем! Мы не можем оба быть холодными и неприятными. Даунтон взвоет от нас! Мэттью даже легко рассмеялся: — Я знаю, что ты совершенно не такая холодная и неприятная, какой пытаешься казаться. — Только не выдавай меня. Эдит не преминет воспользоваться этой моей слабостью. После небольшой паузы Мэттью встал на ноги, испытав легкое головокружение, но чувствуя себя гораздо крепче прежнего. Он подал руки Мэри и, потянув, поставил ее на ноги перед собой. Она бережно поправила его волосы и убрала следы слёз со щёк. — Если уж мы заговорили о секретах, не могла бы ты не рассказывать никому, как я расклеился в столовой? Мэри адресовала ему изумленную улыбку: — Твой секрет в безопасности со мной, милый. Но подожди минут десять, прежде чем идти к остальным — ты еще немного красный. Он наклонился поцеловать ее, благодаря Бога за этот момент наедине с любимой. С начала войны у них едва ли было много мирных свиданий, и Мэттью отчаянно скучал. — Ммм, Мэри… ты должна идти обратно, иначе все подумают, что мы занимаемся тут чем-то совершенно скандальным. — У нас есть десять минут, чтобы подтвердить все подозрения. — Не искушай меня. Она улыбнулась ему, лаская пальцами его щеку: — Ты уверен, что будешь в порядке в одиночестве? — Конечно. И пожалуйста, прости… — О Боже, Мэттью, если ты извинишься еще раз, то я рассвирепею. Я припоминаю, что мы обручились только потому, что я раскрыла свой секрет и потеряла полное достоинство наедине с тобой. Мы скоро поженимся, и мы не можем цепляться за свою гордость хотя бы друг при друге. Нет, если мы хотим быть счастливы. Иногда она казалась такой юной, такой неопытной, беззащитной и наивной. А в следующий момент в ее словах чувствовалась мудрость не по возрасту. Она была непредсказуема. И Мэттью знал, что ей нравится быть такой. — Иди. — Десять минут, — напомнила она, отряхивая свое платье и шагая к двери. — Я серьезно. Я жду ровно десять минут, а затем иду обратно искать тебя.

***

Когда Мэттью был вынужден вернуться на войну, Мэри была даже рада, что остались офицеры, требующие ее внимания. К сожалению, в их последнюю встречу генерал был рядом, так что Мэттью позволил себе только легко поцеловать костяшки ее пальцев, прежде чем отойти. Девушка закрыла глаза, не уверенная, что сможет вынести вид отъезжающей машины, но резкий вздох и крик вырвали ее из этого состояния. Мэри испугалась за любимого. Но внимание ее привлек мистер Лэнг, демобилизованный солдат, исполнявший обязанности камердинера у ее отца. Он вцепился зубами в кулак, сдерживая рыдания, а слуги ободряюще говорили ему что-то. Сердце Мэри сжалось, и она быстро перевела взгляд на Мэттью, который смотрел на нее. Выражение его лица было мягким. Мэттью был рад, что момент его слабости и истерики прошел в приватной обстановке. Не всем так повезло. Она просто умирала от волнения, когда услышала, что он вернулся на фронт. После нескольких недель, проведенных им в спокойной и безопасной Англии, Мэри уже и забыла, каково проводить каждую минуту дня в страхе за любимого. Из всех людей больше всего помогала отвлечься Эдит. Не специально, но все же. Последние дни она руководила солдатами, устраивающими концерт. Мэри поначалу притворялась незаинтересованной этим событием, но после долгих уговоров согласилась спеть песню и поучаствовать в планировании. Пение и вечеринка вряд ли были очень полезны, но так она чувствовала себя причастной. Тем более это давало ей темы для писем Мэттью. Она рассказывала ему глупые истории о выходках офицеров, о превосходной игре Эдит, о раздраженных отцовских взглядах во время их репетиций. И надеялась, что это поднимает ему настроение. Вдохновленная опытом Сибил, которую слуги научили готовить и убираться самостоятельно, Мэри попросила Анну поучить ее вязать. Многие офицеры рассказывали о шерстяных вещах, которые им собственноручно вязали их возлюбленные, так что Мэри очень хотелось, чтобы и Мэттью почувствовал ее заботу таким образом. Вскоре она послала ему совершенно отвратительную пару носков и не совсем ужасный шарф, над которыми они с Анной бесконечно хохотали. Возможно, они и не согреют его, но точно заставят улыбнуться. Несмотря на выросшее население дома, новые обязанности, трудности, знаки внимания, что пришли вместе с госпиталем, казалось, что всё вернулось в обычный ритм. До тех пор пока Эдит не остановила ее в холле одним вечером: — Есть кое-что, что ты должна знать. Папа сказал не говорить тебе, но я не думаю, что это правильно. Она выглядела нервной, сильно обеспокоенной. Мэри почувствовала, что та бодрость духа, которую она с трудом взрастила за последние недели, быстро улетучилась. — Продолжай… — Мэттью пропал. Он был в патруле, а затем просто… исчез...