Шальная

Не успело еще летнее солнце до конца приободриться и безо всякой на то жалости поработить весь мир, что находился под его широченным взором, раскаляя его до несусветной температуры, как я была разбужена пронзительным грохотом падающей на пол посуды, которая, кажется, разбилась вдребезги, сопровождаясь протяжным отцовским «чё-ё-ёрт!». И как бы я ни хотела еще раз окунуться с головой в свои наипрекраснейшие и наилогичнейшие сновидения, у меня бы это в любом бы случае не вышло, хоть ты трижды тресни. На отчаянный полукрик отца, который будто повис в утренней тишине, из спальни выбежала мама, по пути на кухню спрашивая бессовестного нарушителя моего сна, что у него там происходит, и достигнув своей цели, она только негромко охнула. О, спасибо, плохая звукоизоляция нашего дома! И судя по тем, не сулившим ничего хорошего, кроме как родительской ругни с утра пораньше, возгласам матери, батенька по своей врожденной неуклюжести разбил её чашку, которую матушка берегла и лелеяла словно свою собственную зеницу ока, что не поддавалось никакому объяснению с её стороны. Из-за отчетливо доносившихся до меня воплей о том, что у кого-то руки-крюки и растут из одного прекрасного места, я горько вздохнула и натянула на голову одеяло, которое пару минут назад нашла откинутым на край дивана и одиноко свисавшим на пол, попытавшись заглушить им назревшие крики. И как только родители уже было угомонились и перестали выяснять отношения, придя к обоюдному решению, а я чуть было снова не заснула, как в мою комнату влетела мать, рассерженная, как нечто невообразимое, и буквально силой отняла у меня моё же одеяльце, оставив меня лежать, грубо говоря, оголенной и ничем неприкрытой. Хоть я и была в пижаме, меня все равно не покидало чувство, будто меня до гола раздели и принудительно выперли на сцену перед сотнями людей, которые жадно бы таращились на мои прелести. А вообще, я просто ненавижу, когда с меня стягивают одеяло! Ну, у каждого свои причуды. – Рита, поднимайся давай! Не трепли мне нервы, как твой отец! – Она вцепилась в мою ногу и стала трясти, чуть ли не стягивая меня за лодыжку с моего горячо любимого диванчика, которому мне уж никак не хотелось изменять этим утром часов так до двенадцати. – Ты слышишь меня или нет?! – В ответ я промычала что-то невразумительное и зарылась с головой под подушку, которую вмиг постигла та же участь, что и одеяла – она была наглым образом у меня отнята! – Вот и прекрасно! Поднимай свою пятую точку от постели и дуй в ванную. Не хватало еще и опоздать из-за твоих выкобениваний! – Слушаюсь и повинуюсь, сэр! – саркастично произнесла я все еще хриплым ото сна голосом, медленно приподнимаясь с кровати. И ничего мне больше не оставалось, как подчиниться мамуле и с закрытыми глазами поплестись в сторону ванной, передвигаясь подобно обдолбанному зомбаку, который всю ночь отплясал в клубе, не выпуская из рук бутылку крепчайшего коньяка. Приняв ободряющий душ, который ничуть меня не ободрил, я вышла из ванной комнаты, направляясь на кухню, где мама, исходя из стоящих в квартире запахов, уже что-то готовила, на что мой желудок отреагировал дотошным урчанием. – О, что-то ты плохо выглядишь, – наградила меня родительница добрыми словами, когда я прибыла на утреннюю трапезу, вытирая мокрые волосы, по которым медленно стекали капельки воды, образовывая на полу лужицу, вафельным полотенцем. – Не выспалась, что ли? – Да ну что ты, проснуться летом в восемь часов утра – это же так легко! – И моя кисть уже было потянулась к одному из ровно нарезанных колечек огурца, которые мирно покоились на фарфоровой тарелке, занявшей свое место в центре деревянного стола, как я получила от мамы по рукам со словами: – Рита! Лучше иди покорми Ашота. Если кому-то взбрела в голову такая мысль, что с нами живет какой-нибудь однобровый армянин без одного переднего зуба, мемы которого очень популярны в социальных сетях, то гоните её прочь далеко и надолго, припугивая разгоряченной кочергой. Ашот – это мой излюбленный, черно-белого цвета кошара, который вдоволь любит надо мной поиздеваться и словно специально, словно по хорошо заученной театральной роли, которую он старательно играет изо дня в день, с раннего утра приходит в мою комнату, садится на постель перед моим лицом и просто нахально, без опаски водит своим пушистым хвостом по моей физиономии. Смелости ему не отбавлять, однако. И только когда утренняя щекотка становится невыносимой, я без сожаления беру его за шкирку и вышвыриваю за дверь, которую тут же захлопываю, чтобы мерзавец не забежал обратно, мысленно перебирая всевозможный мат и проклиная тот день, когда я была чересчур сердобольной к маленьким котятам, которых судьба везением не одарила и заставляла их ошиваться на улице в зимние морозные дни, и когда я принесла в сумке из под школьных учебников и тетрадей одного из них домой, «очень обрадовав» этим родителей. – Ешь, животина моя любимая, чтоб тебя, – злорадно проговаривала я, насыпая очередную порцию кошачьего корма в миску, пока этот лохматый ненасытный иждивенец со всей жадностью наблюдал за моими действиями, а вдруг отклонюсь от нормы и недосыплю? Тогда не миновать моим тапкам жгучей жидкости, которая моментально впитается в ткань и потом будет попахивать, мягко говоря, отвратнее некуда. Знаем, проходили. – Эх, Ашот, ты ведь будешь по мне скучать? – с каплей надежды спрашивала я его, на что он демонстративно промолчал, продолжая наслаждаться своим чудодейственным кормом, от которого был просто без ума. Хотя, подождите-ка, о каком уме идет речь? – Ну да, только скорее от скуки смертной, чем по мне. У тети Люды толком и не повеселишься: встает же спозаранку. Да, Ашотик? Тетя Люда эта – наша соседка, которая в этот раз любезно согласилась взять нашего неугомонного кота к себе, пока родители будут в их длительной командировке, а я, собственно, в длительной поездке в лагерь. Я потормошила его темную шерстку на темечке, и он еле заметно промурчал, урывая последний кусок мяса, словно его и не кормили три дня. Обжора, одним словом, впрочем, как и я. Вспомнив о том, что не только одному коту нужно питаться, чтобы выжить в этом бренном мире, не захлопотав никому ненужные болячки желудка, я уселась завтракать.

* * *

– Ну, присядем на дорожку, – пролепетала мама, когда я уже перестала мотаться по дому с одним-единственным, ярко выраженным вопросом в голове «А ничего я не забыла?», хотя об этом можно было даже и не волноваться: я по жизни хоть и безалаберная, никого не слушающаяся девчонка, но к чему, к чему, а к собиранию вещей я подходила со всей ответственностью, которая все же присутствовала где-то внутри меня и была глубоко и прочно закопана в подсознании. Прислушавшись к маминым словам, я присела на обувную полку, которая стояла в прихожей. – Ничего не забыла? – и мать туда же! – Нет, вроде бы, всё взяла, – ответила я, но ко мне снова начали подкрадываться сомнения по этому поводу, заставая врасплох, и я уже чуть было снова не открыла чемодан, чтобы все в сотый раз перепроверить, но удержалась. – Ну, хорошо, – спокойно выдохнула мама. – Ты же веди себя там хорошо, не позорь нас с отцом. – Ох, уже эти её нравоучения, серьезно, она, похоже, думает, что я и шагу ступить не смогу без её подсказки. Мой взгляд переметнулся на дверной проем, где сейчас стоял папа, облокотившись об косяк, и следил за нашей «высокоинтеллектуальной» беседой, дожидаясь того момента, когда он сможет вставить свою типичную фразу, которой разбрасывается чуть ли не каждый день: – И никаких мальчиков, Ритуль. – Па-а-ап, не переживай. Рождение первого внука в ближайшие лет восемь не намечается. Можешь спать спокойно, – уверила я его, усмехнувшись. Да и заводить курортный роман никто не собирался, ибо уж очень мало таких молодых людей, которые могут действительно мне приглянуться и на которых я могу сказать: «Вот, вот он и правда классный парень!» Не знаю уж, может, я какая-то с дефектом родилась?.. Что ни посмотришь, вокруг одни влюбленные парочки не спеша прогуливаются по улочкам города, наслаждаясь обществом друг друга и шепча на ушко слова любви, но тьфу же! Со мной, однозначно, что-то не так. Ну да ладно, отложим эту проблему до следующих времен. – Это папа так шутит, – обнадежила мама, подмигнув мне правым глазом. Что бы это могло значить? И когда мы вдосталь насиделись, я поднялась, выдохнула, собралась с силами и открыла входную дверь, прощаясь с матушкой и выходя к лифту вместе с отцом, который, проехав на четыре этаже ниже, помог донести мне мой саквояж до такси, что нас уже ожидало около подъезда. Папа меня на прощание крепко обнял, словно провожал дочь не в лагерь, а куда-нибудь на фронт, опасаясь, что она больше никогда не вернется в родные стены. И этот столь душевный момент прочно врезался мне в память, ибо такие нежности со стороны отца были очень редким явлением, и только тогда мне по-настоящему удалось почувствовать, как сильно он меня любит и дорожит, не смотря на все те подростковые закидоны, которые я порой вытворяла. Поцеловав его в щетинистую щеку, я заползла на заднее сидение машины, закрыв за собой дверь и наблюдая в грязноватое окно за отцом, который все еще стоял на улице, смотря вслед уезжающего автомобиля. Проехав минут пять и проведя их в полнейшей отрешенности от сего мира, наводя порядок в своих мыслях и раскладывая каждую из них по определенным полочкам, я решила, что сидеть в потихоньку поглощающей меня тишине – дело неблагоразумное, поэтому достала, как всегда, спутанные наушники и, хоть немного приведя их в божеский вид, заглушила все посторонние звуки – которые все-таки просачивались через наполовину открытое водительское окно – непревзойденным голосом Оливера Сайкса. Настолько углубившись в английский металкор, я даже и не заметила, как езда машины меня слегка убаюкала, напевая замысловатые колыбельные в виде рева автомобильного двигателя, которые я так или иначе не услышала. И только голос водителя, обращающийся ко мне, вырвал меня из цепких лап дремоты: – Девушка! Я разлепила глаза и, не сразу соображая, что от меня хотят, одним рывком высунула из ушей наушники, из которых все еще доносилась музыка. Музыка Сатаны, как мама выражается. – А?.. Что, мы уже приехали? – в неведении спросила я, удивившись такому скорому прибытию, но мои догадки не оправдали себя в реальной жизни. – Нет-нет. Ехать нам еще минут двадцать. – Наш зрительный контакт происходил через зеркало заднего вида. – Я вот, что хотел спросить: вы не будете против, если я покурю в машине? Я замешкалась, спросонья плохо разбирая смысл сказанных им слов, но когда все же он добрел извилистыми путями до моего мозга, я воодушевилась, моментально придя в себя. А вожделение, не имея ни малейшего понятия о такой вещи, как «трусость», взял верх над здравым рассудком, ничего не оставляя от обыкновенной совести, которой, в общем-то, в последние годы у меня не наблюдалось. – Да курите на здоровье. Только, эм... Не могли бы вы мне дать одну? От моей просьбы «бомбила» слегка опешил, подняв одну из своих бровей чуть ли не до половины своего морщинистого лба. И только сейчас меня окутала тревога, что из-за моего дурацкого вопроса могут произойти не менее дурацкие последствия, как, например, высадка из машины, но, слава всевышним, мужчина попался понятливый и протянул мне пачку синего Винстона, обмолвившись словечком: – Не хорошо это в твоем возрасте. Бросай это гиблое дело, пока не поздно. Я кивнула, но, конечно же, все эти поучения пропустила мимо ушей, поджигая другой конец сигареты огоньком мужской зажигалки и делая глубокие затяжки табаком, вкус которого я уже начала забывать из-за вчерашнего дня, проведенного взаперти дома, и наслаждаясь тем опьяняющим чувством, когда он добирался до моих легких и приятно обжигал отравляющим никотином, заставляя боготворить такой вид блаженства, который я каждый раз ощущала от этого процесса. Хоть я и понимала, что курение – это весьма и весьма вредоносно, понимала, во что это может мне вылиться – делала я как-то реферат в школе после того, как завуч по нелепой случайности зашла в туалет, застукав нас с девчонками с сигаретами в руках, – но я, как человек крайне пофигистичный, даже не пыталась отыскать силу воли, которая за все годы моей жизни только пару раз себя проявила.

* * *

Такси, повернув направо и еще немного проехав, наконец остановилось. Я, как вареная селедка, пулей вылетела из душного автомобиля и забрала свой чемодан, идя по направлению к небольшому столпотворению около калитки, над которой высилась надпись «Три сосны». М-да уж, банальнее названия и не придумать. Да и место навеивает слегка жутковатые мысли даже днем, а все потому, что местность за территорией лагеря – один сплошной лес, куда ни посмотри, повсюду деревья да кусты. Тем временем я медленно подходила к толпе, сзади себя волоча чемодан на колесиках, и примкнула к обществу, узнав, что люди, стоявшие здесь, должны были уладить одну пустяковую формальность, очередь до которой со временем дошла и до меня.

* * *

Сборище, что я увидела, только подъехав сюда, уже полностью рассосалось (как говорят в народе), и я незамедлительно и смело шагнула навстречу широким объятиям лагеря, сев на стул, стоявший около стола с «туевой хучей» всевозможных бумажек, с которыми пытался совладать молодой мужчина лет двадцати навскидку с коротко стриженными темными волосами. Из-за того, что он наклонился над своими документами и что-то наспех в них черкал, ничего более, кроме его затылка, разглядеть не предоставлялось возможным, и как бы сильно любопытство мной ни завладевало, у меня бы все равно ничего не вышло. Я кашлянула, дабы привлечь хоть каплю его внимания. Да где это видано, чтобы я попросту сидела, штаны протирала, пока какой-то парень будет заниматься своими крайне важными делами? Да не сбыться этому! Он мимолетно на меня взглянул и тут же снова уткнулся в свои чертовы бумажки – пропади они пропадом! – шебурша ими и что-то ища. – Всё, что мне от Вас нужно, миледи, – он наконец подал голос, еле заметно растянув уголки губ на последнем слове и – о Боги! – задержав на мне свой драгоценный взгляд, кстати говоря, карего цвета, из-за чего утонуть в его глазах мне уж не больно хотелось, – это путевку, ваше ФИО и возраст. – Слушайте, а это обязательно? Меня порядком достало тут торчать среди потных мамочек и орущих детей. Можно я пойду? – Его лицо исказила какая-то неведомая гримаса, уж больно схожая на внезапное изумление, возникшее от сверхнаглости такой мерзавки, как я. – Куда? Вы можете отправиться только восвояси, если не сделаете то, что я Вам сказал, – грубовато ответил мужчина, на удивление, всё еще тихим и спокойным голосом. Пытается показать всю свою сдержанность и самообладание? Ну, это ненадолго. Я сложила руки на груди и откинулась на спинку стула, демонстративно жуя жвачку, которую положила в рот, чтобы забить запах сигарет. – А почему это Вы мне грубите? – А почему Вы такая упрямая заноза в заднице? – парировал мужчина, всем своим видом показывая своё превосходство надо мной и усмехаясь, мол, «ай вин». Но не тут-то было. Не на того, как говорится, напали. – Да кто Вы такой, чтобы оскорблять меня? Да еще и в такой грубой форме! – повысила я тон, размахивая руками. – Позовите мне директора, я жаловаться буду! – И после этих слов мужчина залился ярым смехом, облокачиваясь локтем о стол и закрывая свое лицо рукой. Я только недоуменно на него посмотрела, не понимая, что в этом смешного, и рявкнула: – Прекратите смеяться! – Да-да, – сквозь еще льющийся из него смех проговорил он, убирая руку от своей милой физиономии и пристально уставившись на меня, но я ведь не из тех девочек, которые под взглядом вполне приятной наружности мужчины могут стушеваться и опустить глаза, разглядывая свои до невозможности интересные босоножки, поэтому я ответила тем же. – Может, в Еропейский суд еще обратишься? – насмешливо полюбопытствовал он с лукавой улыбкой на лице. – А чего это Вы мне тыкаете? – Да чего таить, моей возмущенности уже не было предела. – Мы с Вами на брудершафт не пили. Мужчина только хмыкнул на мое заявление, после чего невозмутимо и со всей серьезностью ответил: – Это поправимо. А вообще, к маленьким упертым школьницам я привык обращаться на «ты». От пришедшей раздраженности я сжала руки в кулаки до такой степени, что на ладошках остались заметные следы от впившихся в кожу ногтей, и наплевала на всё, сказав то, о чем меня попросил этот невыносимый тип, и отдав ему эту злосчастную путевку. И когда я уже собралась встать и покинуть общество этого оскорбившего мое достоинство человека, он поднялся и, указав рукой на ворота, в которые я должна была войти, с издевкой в голосе произнес: – Добро пожаловать в лагерь «Три сосны», уважаемая Слепакова Маргарита Алексеевна! Я закатила глаза, раздраженно выдохнула и, вскочив со стула и не смотря в его сторону, пробурчала себе под нос: – Ага. Надеюсь, больше не свидимся. И зашла на территорию лагеря, весь путь – от мужчины до ворот – будучи готовой дать голову на отсечение, что он взглядом сверлил мою спину.