Целебный отвар

Июнь качается в лодке белоснежных облаков, наливается спелостью и теплом. Каменные стены Хогвартса пропитываются солнцем, и больше не нужно застегивать мантию на все пуговицы. Но Снейп застегивает все равно. Каждый день — маленькая веха, затвор, со щелчком встающий на место. Сначала выписаться из Крыла — конечно же вопреки уговорам мадам Помфри и раньше срока. Дни бесконечной зубрежки, похожие на одну бесконечную среду. Пересдача и сочувственные взгляды экзаменаторов — чем отчетливее зелье отливает антрацитом, тем больше в подслеповатых глазах подмешивающегося восхищения и немого вопроса: … Как же ты угодил на пересдачу, парень? Снейп не успел задать этот вопрос — костяк Гриффиндора отбыл на каникулы еще вчера, как обычно гомоня, горланя, крепко обнимаясь и блестя разноцветными фенечками и ало-золотыми значками. Их так много, что отъезд остальных факультетов кажется незаметным. И в общем-то все хорошо. Эти несколько дней в опустевшей школе, в плавящемся от зноя июне — его любимые. Снейп растворяется в коридорах замка прохладной тенью, бродит осунувшийся и бледный по местам, которые в обычное время непроходимы из-за учеников. Черное озеро — глубокое блюдце, залитое темным воском. Над ним поднимается душный дурман воспоминаний и брошенных в сердцах слов — тех, что навсегда заклеймили позором каменную гальку и эту блестящую гладь. Но сейчас здесь пусто, и осьминог ворочает щупальцами на глубине — ленивый, разжиревший. Он даже поднялся к самой поверхности, и его фиолетовый покров лоснится под преломляющимися в воде лучами. Да, все и правда хорошо. Снейп раскладывается потихоньку — чистый серый плед, термос с какао, книжка за книжкой и конечно перья всех мастей. На него косится какая-то девочка — кажется, первый курс, Пуффендуй. У нее приметные веснушки и прибитый взгляд. Такой, словно она ждет, что Снейп подойдет, дернет со всех сил за косички и рассмеется ей в лицо. Но он равнодушно отворачивается, и ее плечи облегченно опускаются — она даже не может этого скрыть. Совсем рядом хрустит ветка — тихонько и вопросительно. Снейп оборачивается резче нужного, одновременно корит себя за неосмотрительность и тянется к палочке. — Привет, — как ни в чем ни бывало говорит Ремус Люпин. И это «привет» — до невыносимого отдает обыденностью, которой в жизни Снейпа не так уж и много. Даже сейчас, днем — Люпин в светло-бежевом свитере с растянутыми рукавами и длинных брюках, будто альбинос, сторонящийся солнца. Снейп не видит его рук — они глубоко в карманах, и плечи чуть ссутулены. Лицо в отсутствии бандитской свиты — расслабленное, толику беспомощное, словно все вокруг вызывает у Люпина удивление, и он не знает, что с этим делать. Не знает, почему остался здесь; не знает, что делать с самим собой. — Что ты за мной все время ходишь? — хмурится Снейп. — С чего ты решил, что за тобой? — Люпин вскидывает брови. Вопрос неоскорбительный, но все равно будто дающий наотмашь по лицу — возвращает в реальность. Снейп согласно кивает, чуть ежится, а Люпин все стоит над ним, словно врос в землю, как сосна, и молчит. Кусает губы — они и без того белые от шрамов и облазят кожицей. Точно как у Снейпа. Неловкая тишина распухает между: Снейп хочет спросить, почему и зачем, и что Люпин вообще здесь забыл и даже — это-то самое страшное — как он себя чувствует?.. Тут же одергивает себя — что-то уязвимое внутри Снейпа отчаянно желает нравиться тем, кто проявил к нему хотя бы мимолетную доброту. Но это жалко и недостойно. А Люпин… Откуда Снейпу знать, что у него на уме? Люпин жмется, делает было шаг в сторону — неуверенное, почти откровенное приглашение остановить, окликнуть… Как к ним подбирается девчонка — та самая. — Нора? — голос у Люпина убаюкивающий — от него и у девчонки, и у Снейпа что-то предательски размякает в чертах. — Все в порядке? Она кивает судорожно и перебирает пальцами краешек мантии, смотрит то на небо, то на воду. Наконец поворачивается прямиком к Снейпу и хрипло спрашивает: — Это ведь вы сварили Напиток Живой Смерти на экзамене? Снейп кивает обескураженно. Нора вспыхивает восхищением, жалобно переводит глаза на Люпина, и тот щурится больше прежнего. — Северус, — его имя, сказанное этим голосом, звучит незнакомо. Пугает, что может звучать так. — Норе очень нравится зельеварение, но у нее есть сложности. Ты мог бы объяснить ей азы? Вопрос выбивает почву из-под ног. Если бы стоял — оступился бы прямо в озеро. Следом нахлынивают мысли — очевидные и такие, в которые ни за что не поверишь, даже если повторить их про себя сотню раз. Первокурсница знает его имя. Первокурсница считает, что он талантливее других. И пусть ее мнение почти ничего не значит для него, но… Снейп показательно развязно пожимает плечами. И Нора с Люпином усаживаются рядом. Она подтаскивает свое покрывало многажды большее нее самой и выжидательно смотрит. Снейп видит в глазах незаданные вопросы, но он не ментор и не умеет преподавать. Поэтому просто начинает рассказывать с самого начала, как видит сам. Люпин рядом с ними уходит в тень — он это умеет. И даже его светлый свитер перестает отвлекать. — Зельеварение начинается с жесткой структуры, в которой есть четыре подхода… Нора слушает. Ремус, кажется, тоже. Он не смотрит на них — только на озеро, неотрывно — но его присутствие, будто высокая трава, щекочет Снейпу шею. К этому же приплетается запах — чуть горьковатый, будто от травяной мази. Да и Люпин выглядит, как человек, у которого под одеждой должно быть очень много бинтов. Снейп ловит себя на дурацкой мысли, что Люпин — единственный, кто пахнет травами, как крепкое зелье, а не луковой отдушкой, пережаренным беконом или кислым потом. Обоняние у Снейпа очень чуткое, а уж когда девчонки вокруг начинают обливаться духами — его и вовсе выкручивает наизнанку. Люпин задумчиво смаргивает — глаза у него светло-голубые, как утренняя дымка. Поворачивает голову, и Снейп тут же отворачивается — так резко, что щемит шею. Успевает поймать краткую усмешку в самом уголке выцветших губ — капля любопытства, капля горечи и что-то, что прочитать смог бы только такой отзывчивый человечек, как Лили Эванс. И чего он к нему прилепился? Наверное, чтобы Норе было не так страшно. Или думает, что Снейп ее сожрет? Но это по части его дружков — задирать беззащитных людей. Да и что их вообще может связывать… или она тоже оборотень? Мысли бегут одна за одной, отдельно от слов. Снейп объясняет элементарные вещи показательно скучающим голосом, и Нора будто бы понимает. Задает вопросы. Все уверенней. Поначалу совсем простые, они становятся точнее и четче — она начинает видеть суть, а Снейп не замечает, что осьминог ушел глубоко под воду, и солнце уже расцветило озеро алым. Взгляд Ремуса — пристальный, задумчивый — больше не замечает тоже. Приходит в себя, уже когда девочку начинает клонить в сон, но она слишком воспитанная, чтобы его прервать. И сразу все меняется. Возвращается назад. Озеро, Хогвартс, лето, Люпин — что они вообще здесь делают? И это — как кусочек киноленты, наспех вырванный из другой, альтернативной вселенной, в которой жизнь Снейпа могла бы случиться иначе, поступи он в другой год или… Или. Люпин вызывается провести Нору до гостиных — ничего не значащий, радушный жест и очень в духе Люпина. Снейпу, разумеется, по пути — и с ними, и с тем тонким ощущением собственной нужности, от которого теперь вот уж совсем не хочется избавляться. — У тебя талант, — говорит Люпин, кажется, без издевки, когда портрет за Норой задвигается. Он наконец вытаскивает руки из карманов, и Снейп успевает заметить белые червяки шрамов в отсветах факелов. Еще синяки и царапины. Как будто Люпина каждый день бьют в туалетах школы наравне с неудачниками-первокурсниками. — Просто объяснил основы, — пожимает плечами Северус, глядя над плечом Люпина. Ему приятно, но признаться в этом — открыть дверь, заколоченную годами назад. — Ничего особенного. Люпин кивает, как будто бы понял, что Снейп на самом деле имел в виду. У них не остается разумных причин стоять здесь и смотреть друг на друга, и молчание делает это ощущение только четче. Поэтому Люпин говорит — иначе зачем бы еще он такое спросил? — — Ты действительно хороший зельевар, — это не звучит, как комплимент, и оттого его проще воспринимать. — Можешь что-то… посоветовать? Он поднимает руки на свет, выворачивая ладони внутренней стороной, и Снейпу сложно не вздохнуть. — Мадам Помфри, — увереннее говорит Люпин, пока Снейп, как прикованный пялится на синие прожилки светлых ладоней, перечеркнутые шрамами. — Хороший целитель. Но, боюсь, ветеринария, — он усмехается горько, — не ее специализация. Снейп забывается. Поднимает руки, берет левую ладонь Люпина в свою — сухо и по-деловому. Есть вопрос — надо найти решение. Так же он берет в руки жуков или червей, чтобы напластать их для зелий. Так же вытирает с лица брызнувшую жижу. Запоздало приходит: такой образец, как оборотень, нечасто попадается зельевару; и нечасто просится сам подопытной мышью. Про оказанное доверие — с чего вообще вдруг оно взялось? — Снейп старается не думать. Ладони у Люпина совсем не звериные — изящные и хрупкие, вымазанные старыми и новыми следами чернил. Ему бы пошло быть музыкантом или дуэлянтом. Кожа гораздо горячее обычного, но Снейпа это не раздражает — в подземельях слишком холодно, а сам он — гипотоник. И это тепло, и то, что Люпин не вздрагивает от омерзения от его прикосновений — разливается под ребрами опасно-терпким. Будто предупреждает — запретная зона, поверни назад. Снейп чуть тушуется от самонадеянных до абсурдности мыслей, тут же вскидывает нос выше. Ощупывает повреждения, смотрит их на свет и кивает сам себе, будто говорит — ничего такого, просто… сеанс. Тушуется снова, когда поднимает взгляд. Ремус смотрит прямо на него — больше изумленно, чем благодарно, и почти не моргает, как если бы боялся спугнуть. Но это не раздражает, отдается внутри новой волной тепла. Мать смотрит на Снейпа так же, когда он без слов берется помочь ей по дому или приносит ужин в комнату, если она не в силах подняться с кровати. — Да, я… — Снейп прочищает горло. — Думаю, что смогу что-то подобрать. — Добавляет поспешно, будто оправдываясь сам перед собой: — Только это будет непросто… даже для меня. Акцент выходит слишком напыщенным, но делать нечего — тем более, что Люпин делает вид, будто ничего не заметил. Отвечает спокойно и почему-то не отводит взгляда: — Хорошо. Снейп кивает, поспешно отнимая руки от чужих ладоней, засовывает их поглубже в карманы мантии, словно прячет. Ремус зеркально повторяет его маневр, но не в пример медленнее, как если бы вдумывался в ощущения — пытался их запомнить и считать внутренними рецепторами. Глупости, конечно. Они уже расходятся поспешно и неуклюже, когда Ремус оборачивается и говорит вслед громче нужного — словно боится, что Снейп не услышит: — Только через три дня я уезжаю домой! — и тут же съеживается от прозвучавшей во фразе наглости. Но Снейп рассеянно кивает. Три дня. Ладно.