Время Волка: Лисьи игры

      Он успел. Вовремя оказался в нужном месте в нужное время, выдернул Серёжу из-под самого носа тех, кто имели на него свои неадекватные и наверняка недобрые планы. О том, что он видел, Олег просто-напросто запретил себе думать. Боги, неведомые нечеловеческие силы и прочее — не его ума дело, ему хватало своих простых банальных целей, и вот их-то он умел добиваться максимально эффективно. Остальное его не волновало.       Да только как быть дальше — он не понимал. Сергея он вывез из страны не без помощи связей Леся и Виллы Хаген, и запер в крошечной осовремененной частной крепости — гостинице в восточной Европе. Искать его здесь не стали бы, арендовать историческое здание можно было вполне официально, а подвальные тюремные камеры для любителей экзотики и прочих богатеньких придурков, реконструированные и снабженные вполне новыми и крутыми замками, отличались высокой степенью надёжности. В такой камере Сергей и пришёл в себя.       Услышав его растерянное «Олег?..» Волков молча вышел, оставив его одного, и долго сидел на ледяном каменном полу средневекового коридора, реставрированного толковыми мастерами-гастарбайтерами из соседних нищих стран. Что он мог ответить Сергею? «Да, это я, ты меня тогда не добил»?..       Лесь тактично пропал с радаров, явно решив дать ему время разобраться самому. Вилла предложила помощь — но Олег понятия не имел, как и в чём бы она ему потребовалась. Он знал от суки-Венечки, садиста-доктора, что вторая личность Серого, Птица, как тот его называл, никак себя не проявляла, не вычислялась тестами, не просчитывалась научными методами. Вилле он верил больше, чем тупому питерскому мозголому, но, столкнувшись с историей Кутха и прочей потусторонней хренью, понял, что профессионализм здесь вряд ли поможет — впору священников звать, если не экзорцистов. Разумеется, ничего такого он делать не собирался.       А ведь он чувствовал с самого начала, что с Серёжей что-то не так. Что это… не совсем он, или, как минимум, не всегда он. Но слишком сильно его любил, чтобы позволить себе всерьёз над чем-то размышлять и сомневаться. Серый его позвал на помощь, позвал через столько лет, и одного этого хватило, чтобы забыть мозги в кустах и ринуться с головой в проклятый омут. Поплатился он за это собственной шкурой, и даже Сергея не мог винить — какая уж тут вина, когда крыша настолько протекает, что просто не может считаться твоей.       Он методично готовил поднос с едой, заходил трижды в день в одно и то же время в камеру, оставлял принесённый на полу, забирал предыдущий и уходил. Когда Сергей попытался приблизиться — отшвырнул, впечатав в стену, с такой силой, что тот больше не рисковал. На слова Олег не реагировал, запретив себе любые эмоции, пока не решит, как быть. Без оружия к пленнику тоже не заходил и знал — Разумовский это увидел, понял и оценил верно.       Серёжа тихо ждал на своей кровати в углу, пока Олег всё оставит и уйдет, не пытаясь к нему подойти, но, видимо, не терял надежду разговорить его. Всё было бесполезно: Волков, когда хотел, умел очень качественно отключаться от внешнего потока информации.       Хуже было то, что, в отличие от прошлого раза, он видел, ощущал, чуял всей покоцанной шкурой, всей своей волчьей душой только Серёжу. Не проглядывало в нём никакого подвоха, и от этого было только тяжелее. Паскуднее, гаже, хуёвее на душе. Потому что либо страдал и мучился сейчас действительно сам Сергей, его Серёжа, его друг и любимый, либо… Либо чудовище, живущее в нём, оказалось сильнее и умнее волчьей интуиции Олега, и теперь выжидало, когда Волков ошибётся.       ***       Через пару недель он понял, что и сам такими темпами сойдёт с ума. Это была не жизнь. Не его жизнь, и точно не та жизнь, которую он хотел бы дать Сергею. А значит — какая разница, что с ними обоими станется. Если будет совсем плохо — что ж, так тому и быть. Всё равно без Сергея жить он не то, чтобы хотел.       В камеру он вошёл без всякого плана. Без привычной, впитавшейся с годами в кровь и в лимфу манеры просчитывать каждый ход, шаг и жест наперёд. Без стратегии, тактики, путей отхода. Если он не прав, если тот, кого он видит, не его Сергей — это не поможет. И если всё именно так — что ж, к чёрту. Плевать. Он устал. Просто устал за годы одиночества, неприкаянности. Ничейности. Пора с этим заканчивать.       Он подошёл вплотную к сжавшемуся на кровати Серёже. Потянулся к кобуре, вытащил ствол. Сергей поднял на него затравленный, больной взгляд. Исхудавший, с изгрызенными, прыгающими губами, со ставшими огромными на побелевшем лице голубыми глазищами он так напоминал себя прежнего, был так не похож на уверенного в себе, слетевшего с катушек от вседозволенности хозяина жизни и смерти в том блядском итальянском замке, что у Олега захолонуло сердце, но он понимал — это ещё ничего не значило. Это могло быть комедией, грёбаным театром, спектаклем вроде тех, которые Птица закатывал своим врачам-мучителям в тюрьме.       Он резким движением дослал патрон в патронник. Протянул оружие Сергею.       — Бери.       Тот запротестовал было, но Олег не собирался церемониться, гаркнул со всей дури:       — Бери, я сказал!       Серёжа взял пистолет двумя руками, держал так глупо, нелепо, неловко, что Олег снова заподозрил игру. Разумовский — именно Разумовский, не Птица — отлично умел обращаться с оружием. Олег сам его учил.       — Олег… Не надо, — едва слышно попросил Сергей чужим, каким-то тонким, детским голосом. — Боже, Олежа, пожалуйста!       Волков вдруг понял — Серый боится. Смертельно боится Олега, считает, что тот заставит его сделать что-то ужасное. Например, убить себя. Или сам прибьёт, причём вполне заслуженно. Поэтому и двигается, как сломанная кукла, как марионетка с заклинившими суставами. Это не притворство, не комедия — это ужас.       Он вздёрнул Серёжу на ноги — тот встал, покачиваясь, пряча взгляд, кусая многострадальные губы.       — Посмотри на меня. Ну! — дождавшись, пока Сергей подчинится, он выговорил медленно, внятно: — Пока я жив, ты отсюда не уйдешь. Понял меня? Так что хочешь на свободу — стреляй.       Серёжа замотал головой так яростно, будто хотел её открутить.       — Олег, я не…       — Заткнись и слушай. Соберёшься стрелять — целься сюда. — Он схватил его руки, сжимавшие рукоятку, приставил ствол к своей груди прямо у бешено рвущегося с цепи сердца. — Стреляй на поражение, не как тогда. Не хочу снова мучиться, валяться в больницах и вот это вот всё дерьмо. Просто убей и вали, куда хочешь. Давай.       Серёжа истерично дёргал руками, пытаясь освободить кисти, зажмурившись и по-прежнему мотая головой. Олег видел — спускового крючка он даже не касался.       — Давай, твою мать. Ты это уже делал!       — Нет! — заорал вдруг Серёжа так пронзительно, что Олег вздрогнул. — Нет!       Он выдрал-таки руки из Олеговой хватки, отшвырнул пистолет в противоположный угол, рухнул на колени, вцепился в Волкова.       — Олег, Олег, Олежа, послушай, я не хотел, прости меня, я… Это не я, слышишь, ну пожалуйста, это не я тогда, я не хотел, я не мог! Олеж, я клянусь, я не мог! Это не я, я бы никогда, только не тебя, слышишь? Ну что мне сделать, чтобы ты поверил?.. Хочешь — держи меня тут всю жизнь, хочешь — пристрели, избей или убей, только прости меня, Олеж! Прости меня!       Его трясло от рыданий, он цеплялся за одежду Олега, за его руки, словно пытаясь удержать или самому удержаться на краю пропасти.       — Олег, скажи что-нибудь. Пожалуйста. Не молчи. Хочешь — я пущу себе пулю в лоб?       — Можно подумать, ты готов умереть, если я прикажу, — усмехнулся Волков.       — Не готов… Страшно. Мне страшно, Олег, я ничего не понимаю, я не знаю, я… Но, если прикажешь, — я сделаю, — выдавил Серёжа. — Олеж, я никогда, слышишь, никогда не причинил бы тебе вреда! Ты же мой друг, ты моё все, ты… Ты не веришь, да?       В его голосе было столько боли, столько безнадёжности… Олег присел рядом, заглянул в глаза.       — Я оставлю пистолет тебе. Можешь воспользоваться им в любой момент. Только стреляй наверняка, Серый. Заебало умирать.       Во взгляде Серёжи застыла невыносимая мука, и Олег вдруг подумал про Леся. Так странно, так тоскно и тупо — с Лесем он каждую секунду держал в голове Серёжу, а теперь, глядя на него, на единственного по-настоящему важного человека на свете, вспоминал далёкого Леся, который почему-то помог Сергея спасти. Лесь тоже знал, каково это — жить, умирая. Но Олег больше так не хотел.       Он встал, поднял отброшенный ствол. Автоматизм действий успокаивал. Передёрнуть, разрядить, контрольный спуск. На предохранитель — для порядка, чтобы было. Серый помнит, как привести оружие в боевую готовность, так что нужно будет — сам справится. Ствол — на пол, дулом от Серёжи. Всё. Он вышел из камеры, так и не глянув на сидящего на полу пленника, запер засовы. Если там, по ту сторону двери, Птица — он скоро об этом узнает.       ***       К пистолету Серёжа так и не притронулся. Тот сиротливо валялся у стены неделю, две, а Серёжа всё так же послушно ждал, когда Олег оставит на полу еду, не пытаясь к нему приблизиться. Но говорить — говорил. Просил прощения, умолял, пытался что-то объяснить, доказать. Плакал.       Когда Олегу это надоело, он отпер камеру.       — Выходи.       Серёжа зыркнул испуганно, но покорно потопал за ним наверх, в жилые помещения. Олег кивнул на стол.       — Чистые документы, банковская карта, деньги, смартфон. Всё, что нужно для начала. Где мы — сам нагуглишь. Все коммуникации рядом, транспорт ходит. Захочешь — купишь себе новый замок.       И развернулся, собираясь уходить.       — Ты куда? — догнал его тихий, обречённый голос.       — По делам.       — Олеж… Ты же ещё вернёшься сюда?       Он молча обернулся, глянул вопросительно.       — Я… Можно, я дождусь тебя тут? Пожалуйста?       Олег не стал тратить время на пустые разговоры. Ему предстояло замороченное задание, и мысленно он уже был там, со своей группой.       ***       Когда через месяц он из интереса позвонил хозяину съёмного отеля-крепости, тот известил, что «всё в порядке, пана друг ждёт, аренда на полгода вперед оплачена, можно не переживать».       Серёжа жил… в камере. Страннее всего в ней смотрелся современный ноут — и свитер Олега, который тот старательно «не заметил». Пистолет Олега Сергей держал под подушкой, смущённо пояснив, что «одному страшно, так спокойнее». На вопрос, какого хрена не уехал, лишь пожал плечами:       — Это единственное место, о котором я знал, что ты сюда вернёшься. И ты вернулся.       Потом он кормил Олега обедом, тенью ходил за ним по пятам, смотрел с таким голодным, тоскливым ожиданием, что становилось трудно дышать.       — Ты обустроился, вижу, — чтобы как-то разбить тишину, выдал Олег.       — Да, вполне. Доставка работает, всё нужное под рукой.       — Тебе тут нравится?       — Мне будет нравиться везде, где будешь ты. — Сергей, кажется, сам испугался своих слов. — Прости. Прости, я больше не буду. Да, мне тут нравится, тут мило, такая старая крепость, красивая…       — Ты живёшь в камере и толком из неё не выходишь, Серый. Какая, нахуй, милая крепость?       Сергей уставился на свои сцепленные руки, нервно заломил пальцы — таким знакомым, машинальным жестом. И молчал.       — Я завтра уезжаю.       Умоляющий синий взгляд прострелил отчаяньем и снова вернулся к криво объеденным ногтям.       — Хорошо. Ты… Ты же вернёшься?       — Нет. Но ты можешь поехать со мной.       Серёжа смотрел на него так, словно Олег только что отменил его смертный приговор.       ***       Ещё пару месяцев они старательно обходили любые острые углы, говорили только о каких-то бытовых мелочах, притворялись добрыми соседями по квартире. Спали в разных спальнях, и свою Олег поначалу запирал. Потом перестал. Он нередко пропадал на операциях — боевых и не только. Сергей висел за компом, писал программы, казался довольным и вроде даже зарабатывал — Олег не вникал, просто регулярно пополнял его счета. Птица не появлялся.       Как-то вечером Серёжа встал на пороге его комнаты.       — Не спишь? Прости. Я только… Олеж… Я хотел сказать, что он сдох. Тот, кто в тебя стрелял… моими руками. Кутх убил его. Я поэтому согласился на его условия. Чтобы Птица сдох. Ты не поверишь, но я хотел сказать тебе об этом. Его нет, Олег. Клянусь.       — Хорошо, — коротко отозвался Волков. — Иди спать, Серый.       Он верил. Не было Птице резона столько времени морочить ему голову. Он знал — перед ним Серёжа. Да, сам Разумовский тоже никогда не был паинькой, и сейчас, когда жизнь возвращалась в привычную колею, в нём всё чаще проглядывала знакомая рыжая бестия, хитрый лис с гениальным беспокойным умом и повадками хищника. И всё же Серёжа не был ни убийцей, ни маньяком, ни предателем. И точно не мог быть тем, кто стал бы в Олега стрелять. Так что дело было вовсе не в неверии. Просто в нём самом, в том, каким он был с Серёжей и для Серёжи, что-то сломалось — непоправимо, беспросветно. Раньше ему казалось — Серый рядом, даже когда он был бесконечно далёк. Сейчас он действительно был рядом, ладонь протяни — коснёшься, и отчаянно хотел, чтобы его касались. Олег видел это, явно считывал по мучительной жажде в напряжённо следящем за ним взгляде, по рукам, которые тот невольно тянул к Олегу, но вовремя одёргивал себя… и не мог сделать шаг навстречу. Не хотел. Не понимал, как.       Что-то в нём все-таки умерло тогда, в Венеции. Осталось на операционном столе, вытекло вместе с литрами крови, повисло мёртвым грузом, камнем где-то за душой. И он не представлял, как жить дальше.       ***       Он обсуждал с Виллой следующую операцию, когда тренькнул тот самый мобильный. Уверенный, что звонит Серёжа, он тревожно рявкнул в трубку:       — Что?       Вкрадчивый голос Алессандро Кармине застал врасплох.       — Ольег. Забрёл бы в гости, что ли. И друга захвати.       — Лесь. Я… Я на работе.       — Да я не тороплю, — рассмеялся Лессио. — Как освободишься. Запоминай адрес. Это Рим, не Венеция. Помню, что её ты не любишь.       Только этого не хватало, хмыкнул про себя Олег. Еще и Серёжу туда тащить. Знакомить с Лесем — вот умора. Пиздец хохма, ага. Да почему бы и нет, решил он секундой позже. Можно подумать, ему было что терять.       — Спасибо, Лесь, буду рад. До встречи.       — Свидимся, русский волк, — многообещающе мурлыкнула трубка.