X павильон

Рассвет. Прохладный, освежающий весенний рассвет. Что может быть прекраснее, чем лицезреть, как светлеет небо, как постепенно рассасывается чёрная, густая мгла, и на её смену, извещая о пробуждении солнца, приходит новая сизая широкая полоса, на которой тёмным силуэтом высечены деревья, река и дали. На восходе солнца проснулась Ганка. Во рту ощущался странный, солоноватый привкус. Она провела рукой по подбородку и с ужасом увидела на своей ладони разводы алой жидкости. Марчевская резко приподнялась, обнаружив, что вся подушка залита кровью. Её охватил приступ паники, девушка закрыла рот рукой, чтобы вдруг не вырвался крик. Дыхание настолько участилось, что у Ганки начался страшный кровяной кашель, на глазах от безумной боли и отчаянья появились слёзы. «Феликс, проснитесь! Мне нужна помощь». «Что случилось?» Ганка сообщила о неизвестной болезни. Несмотря на свой страх, девушка была уравновешена, паника, как по приказу, прошла мгновенно. В таких опасных ситуациях она умела управлять собой, кто бы что на её счёт не говорил. «Ганна, тебе нужен врач. Хочешь, я позову жандарма?» «Нет, - тут же возразила она, - не нужно. Ложная тревога. Это пройдёт». «Если не ты, так я», - жёстко пригрозил Дзержинский. Врач смог посетить её только на неделе. Он сообщил о необходимости госпитализации, на что девушка, не раздумывая, ответила отказом. Доктор также дополнил, что причина кровохарканья при таких условиях выясниться нескоро: это мог быть обычный бронхит с осложнениями, физическое повреждение внутренних органов, вплоть до злокачественной опухоли, а о лечении вообще говорить было нечего, но Ганка упрямо настаивала на своём. «Я очень недоволен тобой, - простучал ей Феликс после ухода врача. - Тебе нужна медицинская помощь, а ты так неразумно поступила. В лазарете условия гораздо лучше, чем здесь… » «Если меня заберут, то мою камеру обязательно кто-нибудь займёт. Не хочу, чтобы нас разлучили. Я не хочу умереть в одиночестве». «Кто тебе сказал, что ты умрешь?» «Я это чувствую, - за стеной послышалось всхлипывание. – Не была бы атеисткой – молилась». Феликс больше не стал убеждать её переходить в больничное крыло - не смог. Он всем сердцем сочувствовал этой девушке: такая юная, а уже столько дров наломала, прожив так мало, не ощутив всю прелесть жизни, находится при смерти. Но он надеялся, что она, несмотря на страдания и тяжёлую болезнь, сможет пережить все беды, выпавшие на её тяжкую долю. Ганка весь день лежала без сил, а наверху, как назло, шумели соседи-арестанты, не позволяя ей уснуть своими криками и дебошами. Каждый рёв, визг, скрежет казались заточенными ржавыми гвоздями, которые по очереди вбивались в голову, причиняя невыносимую боль, издеваясь и глумясь над беспомощной умирающей всё с большей, адской силой. Как бы она ни просила, ни кричала им, лишь на мгновение – затишье, и снова: гомон, ор, клекот и гиканье. К сумеркам муки прекратились – они замолчали. «Я… Вас… очень… люблю, - стучала она, чтобы понять, что Феликс рядом, с каждым разом всё слабее. – Я очень тебя люблю… ». Вечером она тихо пела красивую, но печальную русскую песню о чёрном вороне, кой смертью вьётся над несчастным раненым солдатом. Откуда она знает казацкие песни? Видимо, ей эту песню пели в детстве, а знают ещё со времён войны Речи Посполитой с Россией. Думы, вызванные чувствительной песней, уносили далеко, рисуя картины широкой, бескрайней степи, высоких гор, чистого, голубого неба и белого солнца, которые ничем не были заслонены. Которые ничем, кроме тени ворона, не были заслонены. Песня, как и мечты, резко оборвалась. Её не смогли допеть до конца: Ганка закашлялась, вновь начался приступ кровохарканья.

***

Спустя два дня Марчевской был вручён обвинительный акт. Она обвинялась в восьми покушениях, в руководстве боевой дружиной, в роговском нападении, в покушении на Скалона. Её ждала висельница. Адвокат сказал, что, возможно, смертную казнь заменят каторгой, что рано опускать руки. Но в этой стране обещания всех защитников, как и властителей, следует воспринимать наоборот. Шиворот навыворот: лошади мычат, коровы ржут, преступники на свободе, а порядочные люди в тюрьмах, и только необыкновенно сильный, громкий голос смог бы разрушить стены «Страны лжецов». Но эту «сказку» напишут и опубликуют несколько позже. На днях Дзержинского вызвали в канцелярию, и тот был крайне удивлён тем, что начальник тюрьмы молча стоял в тени, а на его месте сидел сам генерал-губернатор Варшавы «зловещий» Скалон, о котором по всей цитадели ходили легенды. Статный, высокий поляк в белом мундире, скрипящем чистотой натёртой хлоркой. – Итак, Феликс Эдмундович, - пробасил он. - Что касается следствия по ваше дело, то могу вас огорчить: ваше дело прогорело. В рифму, смотри-ка, хе-хе. – Продолжим без хохм, – сурово и бесстрашно отвечал Феликс. – Я знаю, вам нравится издеваться над нами, и ничего, кроме слов, я сделать не могу. Однако вернитесь к следствию. Я хочу знать, как проходит этот процесс. – А что вам объяснять? – задал риторический вопрос Скалон, пролистывая папку с делом. – Вы рецидивист, для вас это уже не первый срок, а значит, вы социально опасны, если даже тюрьма вас не исправляет. – Ваша тюрьма не исправляет, а убивает. Тех, кто остаётся в живых, делает калеками, угнетая до предела. Так не только с этой, так со всеми тюрьмами в мире. – В вашем мире будут ваши тюрьмы, если, конечно, – Скалон ядовито усмехнулся, осматривая заключённого оценивающим взглядом сверху вниз, – если, конечно, этот сказочный мир утопии вдруг появится. А так… Он только в вашем больном воображении, за который вы так нещадно и напрасно боретесь. Глупа, знаете ли, данная массовая истерия. Итак, за рецидивы в противозаконной агитационной деятельности и членство, даже организацию запрещенной партии можно смело назначать петлю. Но вы счастливый человек, однако, везучий я бы даже сказал. Ваше дело будет слушаться зимой. – Зимой? – переспросил Феликс. – Неужели следствию нужно столько времени, чтобы подготовить материалы к суду? Я, право, думал, что середина осени – максимальный срок для завершения процесса предварительного следствия. По Уголовному Кодексу оно не должно проходить более полугода при заключении в местах лишения свободы подозреваемого. – Думал он, разумеется, – с насмешкой бросил в сторону генерал-губернатор, закуривая. – Думать мало, важно знать. Хотеть, умышлять, предполагать вы можете одно, хоть лужайку розовых кроликов с прочими абстракциями, а вдруг в реальной жизни на самом деле всё обернётся в корне противоположно? Разочарование в таком случае бывает просто смертельным, дорогой мечтатель… С вашей криминальной биографией работать не так-то просто. Вы оказались крупной рыбкой, лично знакомы с Люксембург и Лениным, а ваша деятельность, взять хотя бы точку отсчёта с революционной амнистии пятого года, крайне настораживает, поэтому я сам взялся за вас. Да вы не торопитесь, я слышал, что вам тут очень даже комфортно. – Что вы имеете в виду? – подозрительно спросил Феликс, прищуривая глаза. – У вас тут вовсю товарищество. Братство, справедливость, равноправие? Такой у вас девиз?! - в гневе Скалон отбросил сигару. - Превратили павильон в чёрт знает что! – Судя по всему, вы закончили по поводу моего следствия, раз перешли на эту тему, – прервал издевательства Феликс. – Раз так, я хотел поговорить касательно заключённой Ганны Марчевской, что приговорена к виселице. – Приговор не отменят, если вы об этом, – отрезал Скалон. – Она и так слишком долго живёт. – Посудите сами, как это будет выглядеть: что на вас подумают, если вы приговорите восемнадцатилетнюю девушку к смерти? К тому же не просто девушку, а якобы опасную преступницу, которая хотела вас убить - взрослого мужчину, более того - генерал-губернатора. И мундир вас от такого позора не спасёт. - Меня не волнуют подобные предрассудки. - Если уж так вам безразлично уголовное право, а душу греет сам факт чьей-то смерти, то можете осудить меня вместо неё. В любом случае, видно, что ваша жизнь ужасна. Вы наверняка каждое воскресенье молитесь в церкви, спрашиваете у святого отца, почему же господь карает вас, за какие грехи осуждает?.. – Не учите учёного, Дзержинский, для начала сами им станьте, - потупив взгляд, одёрнул Скалон. – Если бы вы знали столько, сколько знаю я, вы бы никогда не начали этот разговор. Всё, свободны.

***

Не прошло недели с допроса Феликса, как Ганку тоже вызвали в канцелярию. Она вернулась возбуждённая, воспрянувшая, с поднятым духом. В соседей из павильона просто вселялась уверенность, что девушка спасена. "Они поставили меня перед выбором, - простучала она, - либо я предаю, и мне снимают приговор, оставляя здесь, либо на виселицу. У меня даже не возникло никаких сомнений при ответе. Я думала, что всё будет куда сложнее. Когда без всяких колебаний выбрала виселицу, они предложили мне подумать. Начальник даже сказал, что я молодая, красивая, что мне рано уходить из жизни по такой глупости, а я рассмеялась ему в лицо! Жаль, что не плюнула, царская сволочь не смеет называть революцию глупостью. Он не понял, что мне внешность не важна, потому что у их женщин только она одна на уме и больше ничего - пустота. О, Феликс, теперь я чувствую себя прекрасно, но я буду снова считать дни, а жить в ожиданиях так ужасно. Как я наивна и глупа... Ведь тот, кто борется, тот должен умереть". Она перестала спать по ночам, не могла читать, изо дня в день ходила из угла в угол - так Ганка ловила последние дни, часы и минуты жизни. Она пела ещё громче, выкрики жандармов "Браво" и "Бис", их игра на гармошке в саду больше не вызывали у неё гнева и раздражения, вернее она подавляла их в себе. Корила себя, что пела в минуты, когда вешали товарищей. Была совершенно спокойной, желала лишь одного - чтобы поскорее всё закончилось. Сердилась и одергивала других узников, когда те клялись ей в любви и преданности. Очень редко у Ганки случались нервные срывы. Голос самовольно вырывался, переходя в жуткий вопль. - Почему они пьют без конца нашу кровь! – в исступлении кричала она, мечась по камере. - Я утешала себя, что все это вскоре рухнет, а они все еще убивают… И молодежь уже не спешит к нам. От изнеможения она, опершись на стену, медленно скатывалась на пол, и, уткнувшись в колени, неслышно плакала. «Всё брошено ради того, чтобы добить нас, они получают огромное блаженство, издеваясь до последнего. Но даже когда меня донимают ужасные муки, я делаю все, чтобы они этого не заметили. Пусть не радуются. Я клянусь, что не склоню головы. Я не дрогну, всходя на эшафот». «Я тебе верю, и нисколько не сомневаюсь в твоих словах». «Знаешь, такое необыкновенное и странное чувство – осознание того, что скоро умрёшь. Его невозможно передать словами. Оно даёт такую бодрость, такую невероятную смелость, что, кажется, я смогла бы уничтожить всю цитадель. Я смогла бы в одиночку пойти против королей, царей всего мира, нисколько не испугавшись. Во мне нет ни капли страха, я словно извергающийся вулкан! Сейчас я смеюсь, смотря на тупые лица жандармов, которые не понимают, отчего я так весела! Как же мне нравится их донимать, нравится чувствовать, что даже, несмотря на скорую смерть, я отравляю им жизнь так же, как они отняли мою… Юзеф, но я не могу смириться с тем, что оставляю тебя. Твои слова оказались правдой, только в этой истории уйду я. Может показаться глупостью, но я очень надеюсь, что ты будешь помнить обычную девчонку из рабочих Ганну Марчевскую, которая отдала свою жизнь революции. И пока меня не забрали, я хочу сказать, что… ». Ганку прервал жандарм, услышав, как та стучит. Он с двумя своими товарищами вломился к ней в камеру, устроив обыск. Они посчитали, что так могут только отвечать на письмо или записку. Позже за стеной послышался звук пощёчины, междометия жандармов и девичий смех. Феликс за грустными мыслями невольно улыбнулся - он заметил, что стал очень часто улыбаться. Дзержинский догадывался, что Ганка хотела сказать о том, что любит его. Это было ясно без всяких слов и перестукиваний: и он, и она знали, что такие слова как ничто важны любому человеку. В них нуждаются все, не каждый в этом признается, потому что считают слабостью, и, к сожалению, не понимают, что любовь платоническая не слабость, а сила. Великая и огромная, которая способна на куда больше, чем мировая революция, сравнимая только с чувством фатализма своей кончины. Улыбка тут же исчезла с его лица - он на пару мгновений забыл, что эта героическая, жизнерадостная, но несчастная девушка скоро умрёт. Как он посмел улыбаться в эту минуту? Феликс, прокусив губу зубами до крови, с силой ударил кулаком по стене, понимая своё бессилие, проклиная, что не его ожидает смерть.

***

«Сегодня у меня было свидание, и мне передали приветы с воли, прелестные цветы, фрукты и шоколад. Я видел Стасю и Вандзю. Я стоял на свидании словно в забытьи и не мог ни овладеть собой, ни сосредоточиться. Я слышал лишь слова: «Какой у тебя хороший вид», и то, что я говорил: «Здесь ужасно». И помню, что я просил прислать мне какие то книги и совершенно ненужное мне белье. После этого я вернулся в камеру и чувствовал себя более чем странно: никакой боли, никакой жалобы, нудное какое-то состояние, какое бывает перед рвотой… А прелестные цветы как будто что-то говорили мне. Я чувствовал это, но не понимал слов…» - записывал Феликс в тетради днём шестого числа, в паузах поглядывая на тот самый белый букет.

"Полуувядших лилий аромат мои мечтанья легкие туманит. Мне лилии о смерти говорят, о времени, когда меня не станет..."

Зинаида Гиппиус. Случайно ли её стихи пришли на ум? В камеру случайно залетела маленькая, красивая бабочка. Порхая у лампы, она села на цветы. А стоило поближе присмотреться - обыкновенная моль. Цветы. Для кого-то пыльный веник, кто-то требует исключительно роз, воспринимая все другое грязными сорняками, а кому-то достаточно даже полевых ромашек, чтобы стать самым счастливым человеком на земле. Такие радуются цветам, как людям, а людям, как цветам. Кому-то они сейчас гораздо нужнее, чем ему. - Товарищ жандарм, - Феликс позвал охранника. Он надеялся, что тот не боится и сможет помочь. – Я очень вас прошу передать этот букет Ганне Марчевской. Она в соседней камере, скоро её повесят… – На кой висельнику нужны ваши цветы? - отрезал он. - Не положено. Всё сникло, тишина уже не успокаивала, а давила. Сжималась над узником кубами, блоками темноты, безысходности и одиночества. Сложно было думать, для мыслей больше не было места – их сметала и выселяла тяжёлая тьма, усталость и боль иглами вонзались в разум, каждое раздумье давалась ему жуткими, невыносимыми муками. Где-то видел лезвие… Промелькнула мысль о вечной свободе, и тут же погасла. Жизнь слишком дёшева и одновременно дорога, чтобы он от неё отказываться, чтобы за неё бороться. Дуальность существования так необъяснима и парадоксальна. Для того нужна потерянность и полное разложение личности, как у беспринципного, тупого животного. "Мир — успокоенной душе моей. Ничто ее не радует, не ранит. Не забывай моих последних дней, пойми меня, когда меня не станет..." Не отнимут насильно, а сила воли на что? С такими болями и изнурениями воля ослабла, потеряла доминирование над телом, и вот-вот потеряет контроль над разумом и душой, которые уже хотят вечного, глубокого сна. Но Феликс живёт, а каково ей? Она цепляется за жизнь, а та как песок, как вода утекает сквозь пальцы. Он не жаловался, понимает, что сейчас как никому плохо и мучительно только этой девушке. И Феликс обязан был передать цветы. Это был его долг перед ней. "Скажите, где находится тот самый коридор смертников? Не терпится попасть туда", - простучала Ганка спустя несколько дней, когда жандарм потерял над ней окончательный контроль. Не мог вспомнить, но ответил, что в дальнем конце павильона рядом с канцелярией. "Не переживайте за меня. Помните, вы говорили мне, что те, кто дороги нам, не умирают, и если я вам небезразлична, я останусь в вашем сердце. Обещаю, что когда вас начнут терзать плохие мысли или тревожные чувства, я буду прогонять их. Сказки про ангелов-хранителей наивны и глупы, но я верю. А те цветы, что вы сегодня мне подарили, я возьму с собой на виселицу и буду петь "Красное знамя". Это лучшая смерть, которую мог бы пожелать революционер. Теперь главное, чтобы на суде не отменили приговор". Я знаю, друг, дорога недлинна, и скоро тело бедное устанет. Но ведаю: любовь, как смерть, сильна. Люби меня, когда меня не станет. "

***

Июнь незаметно подошёл к концу. Он не мчался, как май, и не тянулся, как прошлые сроки. Что-то нужно было написать о погоде, об обстановке, но все чёртовы описания настолько затасканы и избиты, что никогда не будут звучать свежо и приятно, да речь совсем не о том. Так к чему все эти ненужные ходы повествования?.. Задайте чёткий приоритет: в истории важно то, что станет с ней, и всё! Удивлены? А вы думали, что рассуждения, россказни о тяжкой и одновременно весёлой жизни узников X павильона основная мысль, инструкция о том, как там выживать? Да не смешите, кто я есть, чтобы вас учить? Вы сами всё прекрасно знаете. А посему, если вы всё-таки осилили и дочитали до этого момента, не стану более вас отвлекать. Нет, почему бы и нет? Если есть такая возможность, то не стану себя сдерживать, спрошу: задумались ли о том, что вы делаете в этой жизни? Вернее ради чего? Ну да, у кого-то цель, кого-то мотивируют деньги, а что потом? Когда желаемое достигнуто, а капитал вдруг становится не таким важным фактором, как когда-то? Ответьте сами себе на вопрос, что для вас важно: когда за вас ставят приоритеты или когда вы сами ставите их себе? Запритесь в своей комнате на выходные. Не читайте, не пользуйтесь электричеством в самом глобальном смысле. Попробуйте. Почувствуете давление - это и есть тюремная обстановка, лучшие описания и окружение, которые бы могу предоставить на данном этапе, если, конечно, вы не хмыкнули и цинично пролистали. А Ганку перевели из павильона. Проходя мимо камеры Феликса, она крикнула: - До свидания! Меня совсем забирают отсюда… Жандарм тут же одёрнул её, грозно процедив: «Здесь нельзя разговаривать». Голос его был похож на рычание дикого зверя. Он наверняка и выглядел как разъярённый, голодный, злой медведь, которого смелая Ганка не испугалась. Итак. Она ушла, а Феликс, похоже, смирился с мыслями, что больше никогда не увидит её. Он провёл рукой по стене, за которой теперь было пусто, в благодарности ей за урок жизни и в сокрушении, что всех рано или поздно настигает конец.

"... Мне чудится таинственный обет... И, ведаю, он сердца не обманет, — Забвения тебе в разлуке нет! Иди за мной, когда меня не станет".