Орден Белого Вепря (1 том трилогии)

Глава 13 Долгожданная поездка Вот и наступил день нашего отъезда. К путешествию он не располагал. Ноябрьский день остался в далеких воспоминаниях, на смену ему пришли спустившиеся со склонов и постоянные теперь изморось и густой туман. Роджер одолжил мне уже второй из своих лучших дорожных плащей, но даже так я знал, что насквозь промокну еще до того, как мы проедем от замка хотя бы полмили. Сэр Уильям освободил меня от пения на утренней службе. Он пошутил, что в течение следующих нескольких недель герцог Ричард еще довольно наслушается моего исполнения, но, может статься, сэр Уильям просто заметил, насколько сильно я нервничал. День или два на самых высоких нотах голос дрожал, дублируя возникающий от каждой мысли о поездке трепет в желудке. При выходе из часовни Элис завела меня за угол. «Ты уверен, что хочешь поехать? Всю неделю был сам не свой». «Конечно, хочу. Как только мы окажемся в пути, я приду в себя. Нельзя же подводить Его Милость». Но это еще делалось и ради себя. Я дождаться не мог, когда увижу Лондон. Из всей семьи настолько далеко выезжал только батюшка. Если я хотел увидеть мир и пережить захватывающие приключения, это становилось возможностью сделать первый шаг. После раннего завтрака пришло время прощаться. Как всегда, когда Его Милость отправлялся в долгое путешествие, весь замок вставал вверх тормашками, а наряду с ним и большая часть жителей села. Несмотря на струившиеся по лицу струи дождя, я высоко держал голову, обходя задние ряды вымокших оруженосцев и пажей, которые выстроились во внутреннем дворе. Среди них взгляд выхватил хмурые лица Хью и Лайнела. Я едва видел их после перенесенного парочкой на охоте позора. В качестве наказания мастер Гигес отстранил парней от занятий, заставил выполнять грязную работу около псарни и конюшен, а во время трапез они служили за столом, словно низшие из низших. Я передал узелок и лютню для укладывания в карету с багажом и проверил новую сумку у седла на предмет наличия в ней вещей первой необходимости на грядущий день. Попрощавшись с Элис и Роджером, я взлетел в седло на спине Бесс. Свернувшаяся под камзолом Мюррей от неожиданного движения заскулила, но успокоилась, услышав добрые слова и получив из моего кармана припрятанный про запас кусочек мяса. Последним прибывшим, конечно, оказался герцог Ричард. Он попрощался с женой на ступенях в башню, заслоняя ее от дождя, после чего сел на придерживаемого поблизости мастером Рейнольдом Шторма. Когда раздались звуки трубы, и развернулось знамя с белым вепрем, Его Милость бросил взгляд на башню и поднял в приветствии руку. Сквозь мутное оконное стекло я различил призрачный силуэт Эдварда, машущего нам вслед и защищенного от холода и влаги. Рядом с ним находилась чья-то еле заметная фигура – Элен? Я помахал им в ответ, а потом подтолкнул Бесс к движению. Те сырые туманные дни путешествия в Лондон оказались в числе самых неуютных в моей жизни. После часа или двух пути под воздействием бесконечно идущего дождя тускнела даже притягательная перспектива встречи с чудесным городом. Несколько всадников пытались поднять наше настроение, исполняя походные песни и фривольные баллады, но под натиском дождя отступили и они. Несомый впереди нашей команды огромный штандарт, исторгая струи воды, ударялся о древко на каждом шагу продвижения к цели. В конце концов, Его Милость велел свернуть знамя, и дальше мы поехали в тишине, если не учитывать стук копыт и дребезжание кольчуги. На ночь совершались остановки в гостинице, в большом доме или в ближайшем аббатстве, где потрескивающий огонь в камине высушил бы как нас, так и наше снаряжение. Но на следующий день все и все снова промокало до нитки, стоило только скрыться из поля зрения приютивших нас хозяев. Большую часть времени я ехал рядом с пажом постарше по имени Роберт, который мог заговорить со мной лишь тогда, когда ему не представлялось развлечения лучше. Но все равно у парня был вид, что он куда выше по положению простого сына торговца, пусть и находящегося под покровительством Его Милости. Самого герцога я видел крайне редко. Только одно яркое воспоминание нарушает эту череду тоскливых дней в пути. В последние день или два мы добрались до местности с плавно перетекающими один в другой лесами и полями, явившимися на смену равнинным болотам. Свернув с большой дороги, вскоре мы въехали в селение с домами из камня оттенка соломы, ютящимися под рощей старого замка. Полдень еще не наступил. Впереди у нас имелись целые часы, наполненные светом, пусть серым и тусклым, но даже представить, что мы проведем здесь ночь – совершенно не получалось. Мы постучали в ворота замка, и его стража просто подпрыгнула, внимательнее разглядев наш штандарт, опять развернутый этим утром. С другой стороны возвышалась монастырская церковь. На фоне низко нависающих облаков чуть заметно блестела ее элегантная каменная башня. Мы остановились на монастырском дворе. Как только удалось спуститься с коней, большую часть группы пригласили на обед в дом для гостей. Но герцог Ричард вместе с сэром Френсисом и своими ближайшими товарищами отправился в церковь. Заинтересовавшись, я проскользнул вслед за ними в окруженный колоннами неф. Со стороны главного алтаря в церкви пылал свет многочисленных свечей, бросающих отблески на каменную решетку. Внутри нее находились два изысканно обтесанных надгробия, каждое из которых было увенчано изображением рыцаря в полном облачении. Его Милость и рыцари свиты склонились перед могилами, и стоящие на дежурстве монахи начали исполнять псалмы службы. С таким избыточным числом певчих в моем участии явно не наблюдалось никакой необходимости. Когда голоса возвысились в реквиеме, я прокрался к выходу из здания, чтобы присоединиться к оставшимся за церковными стенами. Роберта я спросил, чьи надгробия устроены внутри храма, но он не имел об этом ни малейшего представления. Чтобы задавать вопросы взрослым, я оказался слишком робким. Даже секретарь Его Милости, мастер Кендалл, часто проявлявший ко мне в путешествии дружелюбие, сохранял на лице, когда мы снова пустились в путь, выражение торжественности. По истечении долгого периода времени, за несколько дней до Рождества, в момент созывания колоколами многочисленных церквей прихожан к полуденной службе, мы достигли Лондона. Роберт родился поблизости от столицы и посещал ее задолго до включения в придворный круг Миддлхэма. Он поведал мне, что в пределах городских стен находится более четырех десятков церквей. И я вполне мог этому поверить, исходя из звенящего шума, встретившего нас при пересечении рысью обступающих Лондон полей и усадеб. Но вряд ли Роберту нужно было показывать мне на высоко вздымающийся шпиль Собора Святого Павла. Он достигал сотен футов над всем вокруг, почти касаясь самих накрывших город облаков. Когда мы проходили под огромной опускной решеткой епископских ворот Бишопсгейт, легко возвысившейся бы над сторожкой Миддлхэма, стражники приветствовали нас, а из домов и лавочек высыпал народ, заинтересовавшийся, - кто учинил по мостовой подобный топот. При виде развевающегося штандарта Его Милости приветственные возгласы возросли. Они заглушили удары копыт и волнами разошлись по главной улице дальше, притягивая все больше и больше горожан, отрывающихся от работы или от домашних очагов и выстраивающихся вдоль нашего пути и прибавляющих свои голоса к общему гомону. Задолго до того, как мы достигли места нашего назначения, я открыл для себя, что Лондон превосходит все мои ожидания. Он оказался больше, деятельнее, шумнее, грязнее, зловоннее и задымленнее, нежели все иные местности, где я когда-либо побывал или о которых хотя бы раз размышлял. Над улицами неясно вырисовывались, принимая угрожающие размеры, дома, сточные канавы были глубже и больше переполнены мусором, разгуливающие под ногами поросята, цыплята или козлята – многочисленнее предполагаемого, от трактирных очагов и от гончарных печей поднимался дым, намного едче и удушающе обычного, грохот от кузней, мясницких и лоточных переулков воспроизводил звук осуществлявшихся там ремесел еще оглушительнее. Ничего из жизни моего родного Йорка даже в день его суетливейшего рынка, либо в праздник не подготовило меня к такому. Тем не менее, я был захвачен всеми этими новинками, оглядываясь на каждое новое чудо, пока ему на смену неотвратимо не приходило следующее. За поворотом из мощеной дороги вырос грандиозный каменный фасад городского дома зажиточного человека. Из ромбовидных оконных стекол отражался бледный солнечный свет, обитые железом дубовые двери охраняли облаченные в ливрею мужчины, с лоджий развевались изысканной работы ковры. За следующим поворотом оказался смрадный переулок, состоящий из нависающих над проезжей частью зданий и зловонных ручейков, извергающих наружу поток забитых людей, - оборванных уличных беспризорников, изувеченных попрошаек, отмеченных на лицах пороком прохожих, тающих в тени, стоило нам приблизиться. Не беря их в расчет, улицы окаймлялись черно-белыми обмазанными штукатуркой деревянными домами, переполненными трактирами с долетающими оттуда песнями, прилавками магазинов с разноцветными фруктами и овощами, мастерскими, богатыми гончарными изделиями, произведениями, чеканными из железа, или же кожаными товарами. Несущие свои орудия ремесленники, довольные и сытые торговцы, обряженные в фартуки пышные матроны, лошади, тянущие телеги, нагруженные зерном или кусками материи, которая по пути могла накрениться или выпасть в водостоки, стайки направляющихся домой школьников, с широко раскрытыми ртами взирающих на пышность нашей процессии. И везде раздавался гвалт криков и стука молотков, лай и лязганье, пение, кукареканье петухов, похрюкивание и визг свиней, а над всем этим плыл звон колоколов четырех десятков церквей и еще большего числа одиноких колоколен. Ехавший рядом со мной мастер Кендалл улыбнулся. «Закройте рот, молодой человек, не зевайте. Вам нельзя позволять этим лондонцам думать, что мы, северяне, испытываем благоговейный трепет перед их жалким городишкой». Но я трепетал от благоговения. И похоже, что мой рот до сих пор находился раскрытым, как у тех школьников, когда мы свернули на широкий подъездной двор, только недавно вынырнувший из сквозной улицы. За нами осторожно закрылись тонкой резьбы, но от этого не менее прочные железные ворота, отсекая тем самым толкотню и хлопоты внешнего мира. Впереди возвышалось каменное строение, размером и красотой бросающее вызов особняку моего господина архиепископа Йорка. Это был Кросби Плейс, дом в столице Его Милости. Процессия остановилась у лестничного пролета, находящегося напротив главного входа, приветствующие толпы исчезли позади, и вскоре уже я сидел у потрескивающего огня на большой кухне, до глубины души тронутый встречей, и согревался с помощью кубка, в котором плескалось приправленное специями пиво. Тот первый вечер в Кросби плейс стал моделью многих остальных, проведенных мной тогда в Лондоне и, в разных отношениях, очень походил на те, которым мне уже довелось радоваться в Миддлхэме. Вся компания вместе с лондонскими служащими собралась на ужин в большом зале – просторной комнате с широкими прямоугольными окнами и украшенным сложной резьбой дубовым потолком , указанным мне мастером Кендаллом, как самый яркий пример последней моды. К моему изумлению, на протяжении трапезы мы наслаждались игрой музыкантов, исполняемой ими на высоко висящей на стене галерее. Зачем Его Милость герцог Ричард принял меня, совсем новичка во взаимодействии с лютней, если у него уже имелись в столице такие хорошо обученные исполнители? После ужина я устроился в углу – кинуть кости с двумя из местных пажей, чье чуждое мне лондонское произношение едва мог понять. Прежде чем у меня появилось время проиграть им больше, чем пару пенни, появился слуга и объявил, что Его Милость вызывает меня к себе в личные покои. Я отряхнул камзол, захватил кожаный чехол с лютней, свистнул Мюррей следовать за мной и отправился за слугой, непрерывно сознавая степень отразившегося на лицах моих товарищей удивления. Когда я вошел, Его Милость был глубоко занят беседой с управляющим. Не с мастером Гилфордом, который остался в Миддлхэме, а с человеком, следившим за делами герцога в столице и приветствовавшего того при нашем прибытии. Как всегда, мастер Кендал тоже присутствовал здесь, погруженный в работу с письмами, и махнул мне, указав встать рядом с резным каменным очагом и попросив начать играть. Я освоил довольно мало предназначенных для лютни мелодий, к тому же, эти официальные обстоятельства заставляли меня нервничать, что выражалось в не слишком хорошем исполнении. Однако, я принялся изобретать собственные вариации, нанизывая вместе, как подсказывало воображение, ноты и отрывки из французской или испанской поэзии, которым научил меня доктор Фриз. Вот, чем я тихо занимался вечером в углу, полагая, что лондонский управляющий не сможет упрекнуть меня, провинциального мальчишку, в неверном истолковании жестов мастера Кендалла и в нарушении порядка. Вскоре Его Милость закончил с делами и, произнеся еще несколько слов, отпустил обоих мужчин. Когда каждый из них совершил у двери поклон и удалился, герцог опустился в уютно окаймленное подушками дубовое кресло напротив камина. В течение нескольких минут он внимательно вглядывался в потрескивающее мерцающее пламя, сохраняя на лице маску усталости и держа в ладонях серебряный кубок с еще не отпитым вином. Я продолжал тихо играть, не прибегая к пению, так как совершенно не желал тревожить Его Милость, но спрашивая себя, помнил ли он еще о моем тут пребывании. Пальцы начали уставать, а веки – смыкаться, отступая перед воздействием нашего долгого путешествия и волнения, испытанного от въезда в город. Мне бы страстно хотелось присоединиться к Мюррей, свернувшейся у моих ног - у очага, на подстилке из овечьей шкуры. После времени, показавшегося вечностью, Его Милость сделал глубокий глоток из своего кубка, а затем озадачил меня до состояния полного пробуждения вопросом: «Вы тоскуете по вашей семье, Мэттью?» «Ваша Милость?» «По вашей семье. Думаю, у вас же она есть. По крайней мере, отец. Вы упоминали о нем». Мое лицо загорелось, и причиной тому был не огонь в камине. Я вспомнил о лепете на болоте. «Да, Ваша Милость. Я имею в виду, что тоскую по ним. Сейчас уже прошло больше четырех месяцев с момента, как я в последний раз виделся с домашними». Герцог поднялся и, подойдя к столу, снова наполнил кубок из стоявшего там хрустального кувшина. Далее он налил вино в другой чудесно выполненный кубок и протянул тот мне. Чтобы принять кубок, мне пришлось отложить лютню. Вкус вина оказался крепким и богатым, похожим на то, которое, провозглашая тост за Орден, мы пили с друзьями. Его Милость вернулся на свое место, и в глазах герцога опять замелькало отражение пламени в камине. Прежде чем, он снова заговорил, прошло еще несколько минут. «Когда заседания парламента завершатся, мы возвратимся домой, по пути заехав в Йорк. Тогда вы сможете провести время с вашей семьей. Я прекрасно знаю, что такое – тосковать по любимым людям». «Благодарю вас, Ваша Милость». «Как бы то ни было, завтра мне нужно отправиться повидать другую часть собственной семьи, - относящуюся к моему брату – королю. Хотите к нам присоединиться?» «Мне бы очень этого хотелось». «Вы увидите его двор в Вестминстере во всем великолепии. На таком фоне – наше маленькое хозяйство в Миддлхэме достойно предания позору». Герцог пригубил еще один глоток вина и аккуратно покрутил кубок в ладонях. «Брат всегда стремился иметь вокруг только самое лучшее, будь это ученые мужи, вымуштрованные и породистые лошади, вина или прекрасные ковры. Такой уж Эдвард человек, чтобы всегда получать желаемое. Никто не в силах ему ни в чем отказать. Дело постоянно обстояло именно подобным образом». В конце концов, Его Милость осушил остатки вина в кубке и поставил тот на стол. Я снова сделал маленький глоток из своего кубка, но на большее не осмелился, опасаясь, что мгновенно засну. Словно читая мои мысли, Его Милость произнес: «А сейчас – пора расходиться. Мы перенесли долгую поездку и не менее долгий день, абсолютно такой же нас ожидает завтра. Пока мы в Лондоне, вам придется стать частью моей личной пажеской свиты, Мэттью. Здесь нет никого, кому бы я мог доверять так безоговорочно, как вам. Попросите слуг дать вам матрас и положите его у моей двери. Выспитесь хорошенько, молодой человек». Я покинул покои Его Милости в ошеломлении, сжимая в одной руке лютню, а в другой – все еще пребывающую в сонных грезах Мюррей. Этого я не ожидал. В Миддлхэме лишь самые старшие пажи – Хью с друзьями, возможно, еще Роберт – добивались чести каждую ночь спать по очереди за дверью личных покоев Его Милости. В недавнем прошлом в случае нападения только они являлись последним рубежом безопасности для герцога и его семьи. В наши более мирные дни такие пажи, разумеется, просто выполняли почетную обязанность. Но при упоминании о доверии в груди у меня раскрыла крылья гордость, и я почувствовал, что сердце вот-вот выскочит. В течение нескольких минут на герцогском растянулся предназначенный для меня матрас, и, вместе с расположившийся у моих ног Мюррей, я устроился выполнять долг.