Дежавю треснувшего неба

Воздух был сухим и, как будто бы, заветшалым. Дышать было совершеннейшим образом невозможно. А ведь еще три месяца назад главрук обещал новые кондиционеры. Старые давно уже были отключены и мертвыми железяками стояли по углам кабинетов. Илья - присвоенный номер 38 - повернулся на левый бок и откинул одеяло. Потом снова лег на спину и решил одеяло все-таки на себя набросить – уж больно комары кусучие в этой части Станции. Поворочавшись еще минут пять, Илья окончательно проснулся и понял, что дальше сон точно не пойдет. Он сел на кровати и, смахнув пальцем капельку пота с виска, потер ладонями глаза, сгоняя дремоту. Шла триста девяносто восьмая ночь его пребывания на Станции и тысяча сороковая со дня начала раскопок. Хотя, собственно, раскопками это назвать нельзя, это, скорее, бурение. Верно, бур есть, он бурит, входит глубоко в красную землю Поляны, продираясь все дальше и дальше, к самому ее сердцу. Следовательно, это бурение. Почти три года инженеры, лаборанты и механики наблюдают за железным зверем, который роет, ревет, крушит гравий. Что будет, когда он до чего-нибудь доберется - никто не знает. Шок или разочарование - все возможно. Вопросов здесь не задают. "Здесь, товарищ, работу делают, а не вопросы задают", – постоянно говорит главрук Илье, – "Ваша вот работа, товарищ, какая? Вопросы задавать? Вот и нет, значит... А раз нет - то и не спрашивайте. Лотвин, постойте! Когда отчет будет?!" – и убегал, каждый раз находя себе новое занятие, оставляя Илью в одиночестве с его вопросами. Стоит признать, что так относились к Илье почти все сотрудники цеха: любили, но когда он начинал спрашивать – отмахивались, словно от надоедливой мухи. Может, так было со всеми редакторами, а, может, только с Ильей. Может быть, к нему стали так относиться после того, как его Разлом утащил к себе около года назад. А как было до этого - Илья и не помнит. – Белый, ты чего не спишь? – в душную комнату ворвался горячий воздух, а вместе с ним – Юрка, сосед Ильи по комнате и главный инженер цеха. – Вот ей Богу, будешь спать по три часа в день – станешь еще белее. – Юрка гадко захихикал и плюхнулся на соседнюю койку, которая жалобно скрипнула под весом главного инженера. – Будешь много болтать – язык подрежут, – буркнул в ответ Илья. – Да и что? Шепелявее мне уже не стать, – он залился хохотом от собственной шутки. Илья ничего не ответил, встал с кровати и тяжело зашагал к умывальнику. Если инженеры пришли с работы, значит, скоро закончат и механики первого уровня, значит, скоро одиннадцать – время работать и редакторам. Илья покосился на старые настенные часы, которые мерно отстукивали секунды – без пятнадцати десять. Ничего, как раз есть время умыться, поесть и добраться до Разлома. Водители не любят, когда редакторы опаздывают, вези их потом в нерабочее время, а еще до дома добраться надо. Илья постоянно выслушивал от водителей претензии и угрозы написать жалобу главруку, но относился к этому спокойно. Во-первых, жалобу никто никому писать не станет – слишком уж это муторное дело, а во-вторых, ворчали-то водители только для вида. Опаздывал Илья всегда максимум на две-три минуты. И, подходя к светящейся в темноте машине, привычно не обращал внимания на "Белый, забери тебя Поляна, сложно вовремя приходить? Наполучают дипломов и думают, что им дозволено... Ишь… ". Потом – долгий молчаливый путь до Разлома. Молчаливый, потому что опасный. Происшествий не случалось уже давно, но люди здесь всегда настороже, мало ли что. – Знаешь, я вот думаю на следующей неделе к Наташке сгонять, а? – Юрка мечтательно уставился в потолок. – Что думаешь? Баба - что надо. А мне тут тухнуть надоело. Считать каждый день, делить, умножать... Цифры, они, конечно, хороши, но вот Наташка... Эх, загуляем! А, Белый? – Ага. – В прошлый четверг я ходил в деревню, так там, как назло, все бабы на покос ушли. А что я с этими мужиками? Глупые они, необразованные. Только и могут, что самогон гнать целыми днями, да упиваться до смерти. Я с ними, конечно, выпил. Но вот что за радость без баб-то? Слышишь, Белый? – Чего? – Без баб, говорю, радости никакой нет. Пойду к Наташке все-таки на следующей неделе... Юрка продолжал философствовать на тему женщин и их роли в жизни, а Илья хмуро смотрел в зеркало над умывальником. Смочил руки в воде и провел по лицу. Смотреться в зеркало он не любил, уже год как не любил. Не любил бояться, не любил чего-то не знать, не помнить. А когда смотрелся в зеркало – все то самое, что он не любил, бросалось в глаза и становилось правдой, липкой и отвратительной. Что случилось год назад, он не помнил. Вот так, не то чтобы фрагментами или вспышками, а совсем не помнил, словно кто-то подцепил крючком эту часть памяти и простым образом выудил из головы. А потом еще и ластиком затер, чтобы уж точно ничего не осталось. Что дал Разлом им всем? Множество вопросов и непонятной работы. Что оставил Разлом редактору Илье? Седину и дыру в голове размером в три месяца. – Белый, нихрена ты меня не слушаешь, а зря. Ладно, я спать. Двери только закрыть не забудь, как пойдешь. Илья пригладил пепельные волосы и, с трудом оторвавшись от своего отражения, повернулся к приятелю. – Ты бы хоть переоделся, Юрка, и умылся. – Иди, иди... - отмахнулся тот и отвернулся к стене. Старые часы на стене динькнули – десять. Пора выдвигаться. В коридорах Станции было пусто, все инженеры уже вернулись с дежурств и рассосались по своим комнатам. Механики трудились в гаражах, некоторые – в ямах. И ходить по коридорам в такое время было некому, кроме редактора. А он такой один на весь огромный цех. "Работа это слишком ответственная и стоит три зарплаты, товарищ Белый, – отвечал все время главрук на просьбу Ильи дать ему помощника. – Все бы Вам жаловаться, нечего тут... Так, Смирнов! Где образцы?". Илья делал то, что любил и умел - занимался журналистикой, писал статьи и делал сводки. Все, что было найдено, увидено и поймано на Поляне или в самом Разломе – все должно было быть четко запротоколировано, складно описано и сдано в подшитой папке на стол главруку. Днем не происходило ровным счетом ничего, ночью Поляна оживала. Страшно было сперва, конечно, но со временем сотрудники и жители деревни привыкли ко всякому. Подозрительнее стали и резче, но это тоже дело переживаемое, ничего такого. Когда Разлом случился, сперва разрослась паника, и, подобно чумным крысам, разбежалась по деревням и городам. Потом группы прислали, проводились исследования, специалистов понавезли, и люди вроде бы успокоились. Видно же, что работа ведется. Значит можно вздохнуть, теперь это дело инженеров и лаборантов, а простые люди сделали все, что могли – побоялись и легенд насочиняли, что еще надо? Даже когда из Разлома первые Ходоки пошли, было уже как-то спокойнее. Не разбегался никто никуда, только озирались с любопытством и умоляюще смотрели на инженеров и лаборантов. А те в свою очередь, открыв рты, смотрели на Ходоков. Перепугались все знатно, но ситуация быстро была взята под контроль, разработана новая схема исследований, понавезли еще специалистов, приволокли бур, и началась настоящая серьезная работа. Цифры, схемы, анализы. Закипело, зашумело. Все это Илье красочно и в подробностях рассказывал Юрка и остальные коллеги, сам-то он едва ли помнил как его призвали к Разлому из города. А потом, когда то самое случилось, он ровным счетом забыл обо всем, что было. Наверное, оно и к лучшему, нечего такое вспоминать. – А, господин Белый. Добрый вечер! – из своего стеклянного пузыря приветливо махал рукой дежурный Антон Семенович Лотвин – добрый мужик лет шестидесяти с глубокими приятными морщинами вокруг глаз и мальчишеской улыбкой. – Припоздали на минутку сегодня. Машинка ждет уже. Ваш пропуск, будьте добры. Илья протянул Лотвину свою зеленую блестящую карту. – Такой уж порядок, Вы простите... Такой уж приказ, все должно быть по Уставу. – Ничего, я понимаю, все нормально. – Вы уж войдите в положение, – виновато улыбался Антон Семенович, возвращая пропуск – так уж, как говорится, положено. – Все нормально, – повторил Илья, устало улыбаясь и забирая из влажных бородавчатых рук свой пропуск. Каждый вечер одно и то же. – Спокойной ночи. – Да, и Вам спокойной, чтоб без происшествий... А то уж как вспомню, как Вас тогда. Ох, не дай Бог. Молодой совсем, так перепугали всех. Вы уж берегитесь там... Илья послушно кивал и быстрым шагом направился к выходу. Уже никаких сил не было это слушать в тысячный раз. Он спешно выходил из здания Станции, а вслед ему все доносилось печальное причитание. "Вы уж там аккуратнее, господин Белый, вон как Разлом этот, чтоб ему... Как уж Вы нас тогда перепугали...". На улице было еще суше и противнее, чем в помещении. У входа уже светилась желтым назначенная машина под номером "КТ - 142". Водитель хмуро посмотрел на часы, плюнул себе под ноги и, ворча что-то про опоздания и принятие мер, отправился к водительскому месту. Дорога, как обычно, проходила в молчании. Настороженная тишина нарушалась только мерным потрескиванием волнометра, порой напоминая об ушедших в далекое прошлое примитивных устройствах, по типу счетчика Гейгера, которые использовали давно для измерения уровня радиации. Жуткие, грязные, радиоактивные времена. Илья непроизвольно передернул плечами. Об этом он узнавал из старых сводок и книг. «Что ты все читаешь? Ну-ка дай…» – Юрка бесцеремонно выдергивал книгу из рук, – «Что за чушь? “Тайны Грязных Веков”. Белый, вот ей Богу, будешь читать эту дрянь, еще больше побелеешь». «Я все понять не могу, как же мы так жили?». «Что ты понять не можешь? Не мы, а они. Жили себе и жили, теперь не живут. Иди лучше, тебя главрук вызывает. Опять накуролесил в своих рассказах папочных? Иди, иди!». Ехали больше часа: начался дождь, и на дорогу предсказуемо повалили Ходоки. Приходилось останавливаться и пережидать, пока все пройдут и перестанут преграждать дорогу. – Смотри, опять пошли, что им не сидится… Хоть бы утонули уже в своем Разломе. Илья хмыкал и с тоской поглядывал на Ходоков через полимерное стекло машины. Он понимал, что в Разлом вода никак не сможет попасть, следовательно – и утонуть там невозможно. А что там в этом Разломе вообще возможно? Говорят – все. Хотелось и не хотелось верить, было интересно и тоскливо. Непонятно, почему, но тоска – это самое главное чувство, будто и не было ничего другого, когда Илья смотрел на Ходоков или часами глядел в Разлом. Дрянь эта щемящая, откуда только? Как будто взяли и вынули из него все остальные чувства, и оставили печальную оболочку, которая только и может, что стеклянными глазами пялиться в пропасть и тосковать. – Приехали. – Водитель недовольно посмотрел на часы. – Двадцать одна минута двенадцатого. Товарищ Белый, это я Вам не оставлю, напишу завтра же главруку. Жалобу, так-то. Двадцать одна минута! Кто мне будет сверхнормативное оплачивать? Еще ехать по размытой дороге… Я Вам это не оставлю, товарищ Белый, так и знайте. – Всего хорошего. Илья спокойно вышел из машины, не обращая внимания на причитания водителя – дело привычное. Машина по размытой дороге проедет без проблем, она и плавать-то сможет, так что пусть поворчит себе, если больно хочется. Зато на улице наконец-то можно вдохнуть полной грудью, сколько эту сухость-то терпеть уже, просто невыносимо. Белый немного постоял, запрокинув голову к небу, пытаясь надышаться свежестью и хоть немножко дождь впитать, а то опять скоро эта сухость и затхлость. Потом, словно спохватившись и что-то вспомнив, развернулся от машины и зашагал к Разлому, чтобы провести еще одну ночь в компании бумаг, пера, папок и своей тоски.