Дежавю треснувшего неба

Когда Небес еще не существовало, Когда еще не было земной тверди - Уже тогда Апсу, исток всего, И Ти'амат, великая мать, Объединили воды свои.

Снаружи доносились громкие пения и грохот барабанов, смеялись свирели и плакали лютни. Какофонию звуков разбавляли звонкие голоса девушек и мальчишек: "О все видавшем до края мииира... О познавшем моря, перешедшем все гоооры...". Уруса открыл глаза и заулыбался. Он любил эти песни, они рассказывали о храбрости, подвигах, дружбе и любви. Он лег на спину и повернул голову, чтобы лучше разобрать слова. "О постигшем премудрость, о все проницааавшем, о врагов покорившем вместе с другом...". Сердце кольнуло и улыбка потускнела на прекрасном лице Урусы. Песни эти и тоску приносили, но он все равно их любил. Они хранили память о лучших временах и чистейших поступках. А важнее памяти ничего нет. - Ты проснулся, Уруса? - сквозь шторку в спальню сунулось маленькое личико хорошенькой Алуйи. Наверное стояла там с самого утра и ждала, глупенькая. Уруса кивнул и снова улыбнулся, отгоняя тоскливые мысли. Девчонка радостно взвизгнула и стрелой помчалась к кровати, плюхнувшись со всей скорости на мягкие простыни. - Уту-Шамаш, Уруса! - Уту-Шамаш, Алуйя! Молодой мужчина засмеялся и попытался столкнуть проворную девчонку с кровати, чтобы не мешала встать. Алуйя надула губки и спрыгнула на пол, но через секунду снова задорно заулыбалась и подбежала к открытому окну, шлепая маленькими босыми ножками по полу. - Уруса, пойдем быстрее! Без нас всё споют! - А что за праздник сегодня так рано? Алуйя повернулась к нему с выражением глубокой обиды на румяном личике. - Да ты что?! Сегодня Ун почти сошлись с Вен! Я сама видела! Правда-правда, вот еще капелюшечка, - она показала пальцами, чтобы стало совсем понятно, какое маленькое расстояние было между планетами, - и стукнулись бы! Сегодня Уд, год будет плодородным, точно-точно. Правда, Уруса? Скажи! - Беги, Алуйя, я сейчас выйду. Девочка опять обиженно посмотрела на мужчину, но все-таки послушалась и выбежала из комнаты. Уруса тяжело вздохнул и пошел в умывальню, где его уже ждала теплая вода и чистая туника. - Иди, я сам, - махнул рукой Уруса молодому слуге, тот поклонился и поспешил удалиться. Вода была чудо как хороша, она освобождала и очищала. Проводя смоченной тряпицей по мускулистым рукам, широкой груди и подтянутому животу, обмывая золотистую от Солнца кожу, Уруса думал о том, что, наверное, он самый счастливый и удачливый муж во всем Двуречье. Наверное. Но, вот же, он может легко умываться, пить - воды ему дается в достатке. Чего не скажешь о несчастных племенах на юге от Горы. Там уже совсем худо. Люди боятся и сходят с ума. Они знают, что это конец, и чувствуют, что приближается вечная ночь для всего их народа. Мой народ умирает, думал Уруса, и я ничего не могу с этим сделать. Закончив омовение, он собрал волосы в хвост и оделся. Туника у него была особенная, такой нигде в Двуречье не увидишь. Мягкая белая ткань не заканчивалась у ворота расшитыми яркими вставками, как на обычных туниках, а продолжалась вверх, переходя в широкий капюшон, который при желании мог укрыть от любопытных глаз. "Зачем закрываешь свое красивое лицо, Уруса?", - все время причитала мать и гладила мягкой рукой по щеке, ровно там, где белыми узорами светились шрамы, бежали витиеватыми линиями от шеи, переплетаясь между собой, по левой стороне и до самого виска. - "Тебя ведь сам Ан поцеловал, так и знай". Как же, словно есть Богу Неба какое-то дело до своих рабов. Если умирают люди, если высыхают Реки, и земля уже который год почти не дает плодов. А меня, значит, Ан полюбил, думал Уруса со злостью. Если бы не эта метка - сохнуть бы ему и сгорать на юге от Горы со всеми несчастными. А теперь он почти Дингир, и поклоняются ему, почти как божеству. Но только Уруса знает, что никакой он не Дингир, что не поцелуй Ана украшает его лицо. Этот узор - символ страха и трусости, которых следует стыдиться, а не почитать. И он закрывается тканью от всех глаз, чтобы никто не смотрел с восхищением на то, что восхваления не достойно. Гуляния в Поселении были в самом разгаре. Мужчины и женщины разводили костры, девушки сплетали ленты, юноши соревновались в ловкости, кидая круглые камни в кольцо, музыканты играли. Жрец пел свою песню, обращаясь к небу: «Всё, что я творю, прекрасно, отец наш Ан щедро меня одарил!». И раздавались радостные одобрительные крики, и громче бухал барабан, и звенели свирели. Мальчишки бегали вокруг и кричали, приветствуя: "Уруса! Уруса! Уту-Шамаш!". Люди пели, играли и веселились, словно не было никакой беды, словно не было дурных вестей со всех окраин. Ведь никто из них не был за Горой, никто не видел, как сошедшие с ума старики бросаются на камни, умоляя Ана забрать его сыновей, а отчаявшиеся Жрецы собирают людей для "вознесения в мир Богов", никто не знал, что беда скоро придет и в их дома, что небо разорвется и над их головами. Тогда будет плач и стенания. А пока можно радоваться свету и воде. Пока то и другое в достатке. Уруса шел спокойно, приветливо улыбаясь каждому. "Уту-Шамаш, Нанна". - "Уту-Шамаш, Уруса!". Перед ним почтительно расступались, давая дорогу. Маленькая Алуйя цепкими пальчиками держалась за его сильную руку и с восхищением озиралась по сторонам. Все праздники были большим событием для дочки Жреца, но теперь обряды Ана были важны в равной степени и для каждого жителя Двуречья, теперь не оставалось ничего, кроме как молиться разгневавшимся отчего-то Богам, приносить дары и надеяться на их прощение. Ибо так скоро погаснет последняя звезда над Горой, и тогда наступит конец всему живому. - Я пойду с девочками ленту сплетать, можно? Мужчина улыбнулся Алуйе и отпустил руку. Девчонка засияла и бурей помчалась к столбам, где на ветру развевались пестрые блестящие полоски, которые девушки вязали между собой и вплетали в волосы. Уруса поправил капюшон, прикрывая левую половину лица, и направился к Белому Камню. Даже празднования не отвлекут его от каждодневного обряда и молитв. За себя, за маленькую Алуйю, за свой народ. Поодаль от ручья, за сто шагов от Поселенья стоял Белый Камень, высокий, огромный, молчаливый. Он принимал и выслушивал многие молитвы. Но самые печальные и сердечные довелось слушать ему от молодого Урусы, чьи слезы приходилось каждый день скрывать от света и от самого Ана. Каждый день приходил Уруса к Камню, пел молитвы и ждал ответа. Мудрый Камень слушал внимательно, верил, понимал. Но ответом каждый раз было только молчание. Если бы видел всесильный Ан, как раб его приходит к месту, на колени встает и голову склоняет, если бы слышал Бог Неба тяжелые речи, может, тогда вернулась бы благодать на землю Двуречья. Но молчали Боги, молчал и Белый Камень. Уруса подошел к высокому изваянию, провел рукой по гладкой гальке и преклонил колени в страхе и отчаянии: "Шамаш, когда ты восходишь над Великой Горой, Когда ты восходишь над Горою Смерти, Когда ты выходишь из Дома Судьбы, Там, где небо с землёю слиты в одно, Великие Боги спешат услышать твой суд, Люди, сколько их есть на земле, Все тебя ожидают, Навстречу твоим лучам открывают глаза. Шамаш, мудрый и сильный, сам с собою ты в совете, Услышь и мои молитвы и пролей мудрость свою. О, Шамаш, вся моя жизнь лежит пред тобою, Все народы ведёшь ты, направь и меня. Я сюда прихожу ради жизни другого, Тот, кто верой служил, Кого Боги забрали и жизни лишили на Великой Горе". Уруса поднял голову к небу, устремив свой взгляд на Гору, туда, где над мерными облаками, седыми тучами, разверзлось небо. Туда, откуда мор и беда пришли. Где пропадают люди, где сходят с ума. Где забрали дорогого побратима, где предал его Уруса. "Если слышишь меня, если он в Пантеоне, О, мудрый и сильный Шамаш, Если слышишь меня, позволь птицею, ветром вернуться. Пусть ветром ласкает лицо, Пусть птицею ласкает уши песней. Царь небес и земли, Шамаш, благостным словом Подари ему жизнь, отпусти его дух". Потом еще очень долго стоял Уруса, преклонившись перед молчаливым Камнем, шептал молитвы за свой народ, за всю землю. Молчал Шамаш, молчал Белый Камень. Смотрели печально на сына своего и плакали Боги. Сухую тишину прерывали лишь отдаленные звуки гремящего праздника, в честь Ун и Вен, которые сегодня почти сошлись в небе, значит год плодородным будет, точно-точно. "Познавший моря, перешедший все гоооры... Он будет другом, тебя не покииинет".