Усатый Баечник

      По листу скатилась капля росы, со звоном разбилась о камешек. Воструха недовольно заворочалась за печью, укрывая голову толстыми ворохами пыли и паутины. Заря только занялась, а пчёлы уже отправились на луг. Лёгкий ветерок качнул травы, мягкими кисточками гладя плетни. Где-то в полях запели птицы. Бормоча и ругаясь, старая воструха смахнула с себя сор, зло пнула домового да домаху. Кривой клюкой растолкала мокруху да кикимору, обеих стукнув по лбу, и выбралась из-за печки. Оглядела испорченную пряжу, провонявшую сыростью. Нахмурилась возле широкой лужи посереди горницы. Давно бы выгнала в зашей проказниц, да одной всех уму-разуму учить тяжко…       Взобралась воструха на лавку, потопталась по дремлющему старику. Дотянулась до окна, а с него на полати. Подвинула тяжёлый горшок, смахнула пыль и устроилась рядом с плетёными корзинами. По-хозяйски оглядела избу, недовольно поджимая губы. Светлая горница, да в углу паутина. Добротный пол, а половица у порога скрипит. Горшки немытые у печи, последнюю ложку жировик облизывает.       — Раскормили супостата, — проворчала воструха, хмуро наблюдая за нечистью.       Жировик подпрыгнул, испуганно глянул на сморщенную старуху и бросился наутек. Та лишь покачала головой, слушая усердное пыхтение застрявшего между печью и стеной соседа. С укором глянула на спящих в обнимку мужа с женой на лежанке. На лавке у окна безмятежно посапывал старик. На широких крышках сундуков спали дети. Только Беляна на соломе в уголке — больно девка за весну вытянулась, а у отца дел в поле много, некогда ещё одну лавку сладить.       Где-то вдалеке закричали петухи. Первые лучики солнца проникли в избу через узкое оконце, блеснули в луже на полу, россыпью бликов по стенам дома пробежались. Подманив к себе большого паука, воструха прищурилась и кинула его прямо в раскрытый рот дремлющего деда. Тот сделал вдох и страшно закашлялся, подскочив с места. С печи спрыгнули сын со снохой, на сундуках заворочались дети, сонно потирая глаза.       — Вот и весь дом на ногах, — хмыкнула воструха, наблюдая за тем, как вся семья стучит старику по спине. — Оно и к лучшему: раньше за работу приметесь, больше сделать успеете. А ежели грязь из дому не выметите — завтра мышь в рот покладу! Развели тут…       — Бабушка! — рядом бухнулся косматый домовой, едва не уронив тяжёлый горшок на головы домочадцев. — Ты почто людям кровь с самого утра портишь?! Нельзя же так!       — А мышей разводить в подполе можно? — пуще прежнего нахмурилась воструха. — А жировика откармливать — тоже дело доброе? Пауков в избе тьма, будто они их, аки курей, разводят! Обленятся ить, королобые, загубят хату, а потом кто злыдней, пустодомок да букачек выгонять будет? Сызнова я?!       — Не гневись!       — А ты мне не указывай! — рявкнула воструха да кривой клюкой внуку по лбу заехала. Домовой крякнул и затих. — Не дорос ещё, ерпыль!       Домаха стояла под лавкой, беспокойно качая головой. Лицо старика стало пунцовым. Он держался за шею, страшно выпучив глаза.       — Ладно уж, — вздохнула воструха, замахиваясь клюкой. Ударила деду по хребтине — тот сразу паука и выплюнул. Семья задумчиво смотрела на чёрный комочек, разгибающий лапки и убегающий в дальний угол. — Но чтобы к вечеру в избе ни соринки! — погрозила тонким пальцем воструха, направившись в сени. Домовой с домахой кивнули ей в след…       Домашние хлопоты быстро кончились. Муж с женою и старшей дочерью пошли в поле. Дед, прихватив внуков помладше, отправился запасаться лыком. Из-за печки опасливо выглянула кикимора. Оглядела пустую избу, глаза сами нашли заветный ларь с пряжей. Нечисть прислушалась. Только слышно, как подружка — мокруха — сонно бормочет, как в саду пчёлы гудят, как под ветром плетни покачиваются да поскрипывают. А из ларя нить крашеная яркая торчит, будто нарочно кикимору манит, в корявые пальцы её проситься!       Покрутила она головой — нет ли где вездесущей вострухи. Ох и тяжёлая у нее рука: хорошо кикимора с подружкой помнят, как больно бьёт хозяйка дома по спине за шалости да проказы. Только этой ночью допоздна старуха с соседушками кумекала, оттого и порезвиться удалось, и по хребту не получить. Небось, чуяла воструха своим острым слухом, как шепчутся подружки, как пряжей шуршат, да умаялась сильно, оттого не отругала.       Хоть старуха и была гневлива, да окромя её никто мокруху с кикиморой у себя в избе не жаловал. Кому нужна зловредная нечисть? А эта не прогнала, не обидела: то молоком поделится, что люд у печи оставит, то каши сладкой на праздник две горсти даст. Казалось бы — сиди себе за печью, в тепле да сытости, не перечь доброй хозяйке. Только руки сами всякий раз к пряже тянуться! Не с дурными помыслами — всего-то поясок сплести али куколку смастерить. Да нити непослушные в узлы сами вяжутся, пуще паучьих пут и сетей сплетаются. А руки чешутся, пальцы огнём жжёт, так охота шерсти коснуться!       От нетерпения, кикимора подалась вперёд, тихо ступая из своего укрытия. БАМ! На миг в глазах всё потемнело.       — Опять за старое? — сурово спросила воструха, поигрывая корявой клюкой в руках. Кикимора невольно потёрла шишку на лбу, отступая в тень. — Совсем вы у меня распустились: посеред бела дня бедокурите.       — Чего ж ты, бабушка, зря бранишься? — присев на краю печи, закачал бородой домовой. — Не сумеешь ты её перевоспитать. Это всё одно, что курицу учить волков загонять. Токмо времени да сил потратишь непомерно, а ничего толкового не добьёшься.       — Не дорос ещё старших поучать, ерохвост. По более тебя на свете живу, — воструха махнула рукой и кикимора тут же скрылась за печкой. Бабка, прищурившись, глянула на домового. — А ты чёй-то бездельничаешь?       — Так… в избе ни соринки. Пауков всех выгнали. Горшки под солнцем сохнут…       — Эх ты, мухоблуд да колупай! Дать бы тебе, колоброду, по шее… Печь не чищена, в сенях чёрт ногу сломит, у крыльца куст крапивы вымахал — а он сидит себе на печке, родную бабку поучает! Ох и распустились вы у меня… Ох и распустились!       — Не гневись, бабушка. Мигом все наказы выполню, — вздохнул домовой, уклоняясь от вострухиной клюки, серой тенью метнувшись к сеням.       — А где сноха моя ненаглядная? — обманчиво добрым голосом пропела старуха, обводя горницу пристальным взглядом.       — Тут я, матушка, — пискнула домаха, помахивая прутиком. — По велению твоему мешки с крупой от мышей стерегу.       — Плохо стережешь! Али не видишь, затетёха, что дыру в мешке прогрызли! Цельных три горсти в углу пропадает за зря!       — Прости, матушка. Не доглядела…       — Вот тебе новый наказ: мешки залатай да крупу перебери.       — Всю? — ахнула домаха, оглядывая позади себя пять мешков, каждый в три раза её больше.       — Всю. А коли поленишься да сгубишь запас — я тебя взашей не из дома, из села выгоню! Ибо по твоей вине семья с голоду передохнет. Поняла?       — Да, матушка…       Воструха гордо задрала нос и пошла прочь. Постучав по всем порогам, покрутившись в тесных сенях, хозяйка решила, что можно и отдохнуть малость. Щелкнув пальцами, воструха заставила дверь отвориться. Опираясь о клюку, вышла на крыльцо, придирчиво осмотрела двор — куры кудахчат, поросята в луже спят, корову на пастбище увели. Одобрительно кивнув, воструха поковыляла к раскидистой шелковице. Присела на торчащий корень, прикрыла веки, наслаждаясь прохладой тени.       — Здорово, Годыня, — заскрипел за спиной чей-то голос. Едва приоткрыв глаза, воструха разглядела морщинистое лицо подруги.       — По здорову, Ворчунья. Тоже притомилась?       Задрав подол льняной рубахи, соседская воструха залезла на корень, придвинулась поближе к подруге.       — Ой, и не говори, — забурчала Ворчунья, — с ночи ещё глаз не смыкала.       — Чего так?       — Да ведь дочь старшая хозяина мого уж совсем вымахала, на выданье ужо.       — И что? — нахмурилась Годыня, сразу подумав о Беляне, коя в той же поре — глядишь замуж скоро пойдёт.       — Женихов она выбирает, — подбоченилась Ворчунья, ещё сильнее сдвинув косматые брови, — вся из себя красуется. А ума как не было, так и нет! Представь себе, спать легла простоволосая, да ещё и у раскрытого окна.       — Да как же? — охнула Годыня, едва клюку не выронив. — Так ведь Любаку накликать можно али Хвороба за волосы ухватиться, али ещё какая навья тварь наползёт!       — Вот! — вытянув костлявый палец, многозначительно заключила Ворчунья. — Тому мать учить должна, да люди нынче один другого невежественней… Посему мне её учить пришлось. Всю ночь ей космы путала, в узлы тугие завязывала, колтуны катала. Умаялась, сил нет… А молодуха моя теперича сидит, распутывает. До сих пор гребнем чешет.       — Правильно, — одобрительно кивнула Годыня, — впредь неповадно будет.       — Ага, — рассмеялась подруга и тут же ухватилась за поясницу. — А у Зари Заряновны нашей люди совсем ополоумели — кота выгнали.       — Да что ты? — Годыня выронила клюку, схватилась за голову.       — Ага, мол он стар стал да мышей не ловит. Выгнали Уголька да нового молодого кота взяли.       — Беду накликали.       — Накликали, — кивнула подруга, — Заря Заряновна такого не простит… К тому же у них сын старшой повадился за девками в бане подглядывать. Так ему банник уголь в лапоть подкинул, а давеча муравья в портки запустил. А всё без толку. Теперича рукоблуд энтот на реку бегает, из кусов на девок зыркает.       — Погоди-ка, Ворчунья, — нахмурилась Годыня, потянувшись за клюкой. — А парня того как звать? Не припомню кто в семье той старшой: Бус али Вако?       — Бус, — уверенно заявила подруга. Годыня аж подпрыгнула на корне, едва не свалилась.       — Пора мне, дружка, — затараторила она, слезая на землю, — дел не в проворот.       — Давай, — вздохнула Ворчунья, провожая взглядом разволновавшуюся подругу.

***

      Низко клонились рябиновые грозди, ласково играл ветерок с узкими листьями. Прячась от жары и соседских взоров, Беляна зашла вглубь сада. Сердце колотилось в груди, час встречи близился и оттого дрожали руки. Пригладив волосы, девушка опустилась на траву, расправила складки сарафана. Достав из корзинки шитьё, Беляна всмотрелась в узор, вдела в иглу нить. Но рукоделие не заладилось, ибо все мысли были о нём…       Тихие шаги послышались сквозь размеренный шелест листвы, нежный голос позвал:       — Белянушка.       — Бус, — широко улыбнулась млада, убирая шитьё обратно.       — Здравствуй, милая, — парень опустился рядом, сжал девичьи руки, — как же рад я нашей встрече.       — Отчего раньше не пришёл? — заливаясь румянцем, пролепетала Беляна. — Отчего ждал, покамест одна останусь?       Бус поцеловал её руку; любуясь избранницей, коснулся волнистых волос.       — Так не поговоришь по душам, когда отец твой на нас исподлобья зыркает, — прошептал парень, скользнув подушечками пальцев по девичей шее. — А наедине, я могу показать насколько сильна моя любовь…       Воструха недовольно пыхтела, пробираясь через высокие лопухи, слыша каждое слово в глубине сада. Отбиваясь клюкой от крапивы и колючих веток, отплевываясь от дремавшей в тени мошкары, Годыня выпала из зарослей вся в репейнике и паутине.       — Запустили хозяйство, оглоеды… Вдоль плетней и пройти никак! Ну ничего, уши голубю залётному надеру и пойду дворовика бранить. Крапивой по мордасам отстегаю — авось порядок к утру будет… — зло пыхтела старуха, стряхивая с нарядного сарафана цепкие колючки.       — Я подарок тебе принёс, — мурлыкнул Бус, опалив жарким дыханием девичье ушко. — Для тебя из самого Новгорода от заморских купцов вёз.       — И ещё для десятка девок соседских такие же висюльки на шею, — фыркнула Годыня, но никем не была услышана.       — Ой, красота какая! Ничего краше за всю жизнь не видывала, — блаженно вздохнула Беляна, разглядывая кулон из цветного стекла.       — Столько сил на тебя угробили, а ты вона, брехлом выросла. Сама же каждую ночь слюни на серьги подружки своей во сне пускаешь…       — Для тебя, краса моя ненаглядная, хоть звёзды с неба достану! Хоть солнце в ладонях принесу!       — От выйдешь за него, детёв нарожаешь, а он тебя и дальше токмо красивыми словами кормить будет…       — Не надобно мне ни звёзд холодных, ни солнца жаркого. Этот подарок мне ныне всех милее…       — Смотри не продешеви, Беляна. Наступит голодный год, на ту стекляшку даже полмешка зерна не купишь. Деньгами бери — не прогадаешь…       — Коли по-сердцу тебе мой подарок пришёлся, не откажи, отблагодари…       — Ишь ты скорый какой! А ну, убрал руки от кровиночки моей! Ох, погоди, кабель блудливый, я токмо из паутины выпутаюсь…       — И чего же ты хочешь?       - Нет, вы гляньте! И энта туда же! А ну, слюни подбери, дай ему в ухо с размаху да за отцом беги! Кто ж тебя порченную потом замуж возьмёт, дуру влюбчивую?!       Бус убрал с лица Беляны выбившуюся прядь, едва ощутимо коснувшись румяной щеки, и медленно потянулся к её губам. Девица закрыла глаза, готовая ответить на поцелуй. Воструха забилась в паучьих сетях, в беспомощной злобе оглядывая сад. Порвав путы, Годыня одёрнула задравшийся подол сарафана, гордо поправила сбившийся платок и замахнулась клюкой. Прищурившись, запустила верную помощницу в крону рябины.       — Ой! — испуганно пискнула Беляна, когда им в ноги упало осиное гнездо.       Округу заполнило недовольное глухое жужжание, а после — громкий слаженный крик. Закрывая лицо руками, голубки бежали прочь из сада в сторону речки. Годыня проводила их недовольным взглядом и, держась за больную спину, доковыляла до рябины. Подняла клюку, прихрамывая, поплелась домой.       — Коли со сватьями под ворота не явиться, прокляну супостата… Взяли моду девок по кустам тискать! Ничего, домой явиться, ему Заря Заряновна добавит…

***

      Пролетели дни под завесой могучих ливней. Расступились тучи, выпуская ласковое солнышко. В одно ясное утро к дому хранимой Годыней семьи пришли сваты. Долго отец Буса заливался соловьем о крепкой любви их чад, о самоотверженности сына во благо будущей семьи, о пользе от сего брака для обоих родов. Белянины тати пришли к согласию да благословили дочь. Теперь в доме поселилась предпраздничная суета — нужно приданное собрать, все обряды провести, для гостей честных кушаний наготовить, по дочери-невестушке поплакать.       С наступлением ночи Годыня развязала узелок, достала малахитовый гребень и невольно шмыгнула носом. Сколько она этим гребнем девкам волосы чесала, скольких уже под венец отправляла, а каждый раз сердце от тоски разрывается.       — Вот и твой черёд настал, милая, — прошептала воструха, подходя к спящей Беляне. — Я ить тебя с малых ногтей растила, как и отца твоего, и деда, и прадеда. Только им навек в этих стенах быть, а тебе в дом мужа уходить надобно.       Устроившись на мягкой соломе, старуха осторожно стянула ленту, распустила девичью косу, взяла прядь да принялась гребнем расчёсывать. Из-за печки высунулись любопытные кикимора да мокруха, шикая друг на друга и толкаясь локтями, пытаясь из своего угла разглядеть ворожбу хозяйки. А Годыня, словно и не слышала их вовсе, увлечённо волшебным гребнем девичьи волосы гладила. Тусклым светом озарялась горница.       — Быть тебе здоровой, быть тебе красивой, — приговаривала старуха. — Сильной быть, кабы ни одна беда тебя не сломила, слезинки твоей драгоценной не увидела… И коли по совести жить станешь, никогда несчастной не будешь. А с годами и мудрость придёт, станешь её детям передавать да внукам…       На полати в обнимку уселись домовой с домахою. Хоть и ворчлива да строга бывала воструха, да каждого в доме любила искренне. Вот и сейчас, прощаясь, ворожбу творила сил не жалеючи.       — А дети у тебя будут шаловливыми, какой и ты была. Уж и не помнишь поди, как лягушек в постель к татям подкидывала. Как платьем свадебным печь от сажи оттирала. Ох и руганая ходила, мать до седых прядей доводила. А как животину стращала, на козе по двору разъезжая. Как тебя Клык покусал, когда ты ради интересу у него кость отбирать полезла…       Годыня шмыгнула носом, утирая покатившиеся слёзы уголками платка. Ей вторили домовые, грустно вздохнули кикиморы. Даже жировик выглянул из-за чугунка, отложив грязную ложку.       — Нынче тебя и не узнать. Выросла, кровиночка наша. Расцвела, похорошела… — воструха ласково коснулась щеки девицы, провела пальцем по следу от осиного укуса. Тут же краснота спала, кожа разгладилась, будто ничего и не было. — Жених твой, хоть дуралей да охальник, но любит тебя всем сердцем. Коли сгоряча не прибьёшь, долгую да весёлую жизнь проживёте… А Заря Заряновна хоть и древняя, а добрая да заботливая. Будет тебе легко в её доме, а там уж через пару годков и свой терем сладите…       До самого рассвета прощалась Годыня с Беляною, а как заалело небо над полями, обратно в косу волосы девичьи собрала, забралась на полати, да оттуда, пауков в утешенье обнимая, глядела на суматоху. Умилялись домовой с домахою под лавкой, напутствия беспокойным родителям подсказывая. Жадностью блестели очи мокрухи да кикиморы, стоило им завидеть янтарные серьги да бусы. Но сдержались подружки, не скрали, утро своими пакостями не омрачили. И только жировик кряхтел за печью, пытаясь дотянуться до завалившейся в угол крошки.       Провожали невесту всем домом. А как отправились люди на пир, воструха всхлипнула последний раз, промокнула уголком платка набежавшие слёзы, да как рявкнула:       — И чего вы, ротозеи, на дверь пялитесь?! Али дел нет?! Так я найду!       Домовые разбежались по разным углам, принимаясь наводить порядок. За печью испуганно икнули кикиморы. А старуха, опираясь на клюку, побрела в сад — любоваться свадьбой.

***

      ВОСТРУХА — дух, обитающий в жилище, древнейший предшественник домового. Живет он за печкою и караулит воров, бережет красоту и непорочность юных дев, как и честь, и достояние дома. Представлялся как мужчиной, так и женщиной. Мы выбрали второй вариант: -)       Воструха (Ваструха, Вострушка, Сторожиха) — домашняя обитательница, дух с острым слухом, помогающим выполнять ее обязанности по дому. Воструха живет себе за печкой и поджидает воров и жуликов. Поскольку грабежи случаются нечасто, она берет на себя и другие заботы.       Происхождение Вострухи неясно. Одна легенда повествует о том, что она является предшественницей Домового, которого некоторые источники даже называют Вострухиным внуком. По другой версии. Воструха — помощница Домового, который не успевает справляться со своими обязанностями. Перед ней стоят конкретные задачи по охране дома от воров и жуликов. Дело в том, что она обладает невероятно острым слухом, слышит любой шорох. Грабители еще только приближаются к дому, а Воструха уже чует это и знает про их намерения. Тогда она либо опрокинет бутыль с маслом на пол, воры поскользнутся и поднимут шум, либо начнет выть из-под печи так, что у чужаков мороз пойдет по коже, и они ретируются.       Но не надо думать, что Воструха только и делает, что печется о благе хозяев. Она — довольно своенравный и строптивый дух. И упаси Бог разгневать ее или хотя бы просто расстроить. В гневе Воструха впустит в дом Анчутку беспятого — мелкого беса, и Переруга — демона свар и нелюбви. Они спровоцируют ссоры, склоки и брань. А вывести из себя Воструху легко, стоит лишь не вымести за печью, оставить на столе немытую посуду, пройти в грязной обуви и так далее. Хозяева ссорятся, негодуют и не понимают, почему это происходит. Ведь все было так хорошо! А это Воструха тешится! Наказывает за нерадивость. Ссоры так же легко могут прекратиться, как и начались. Значит, Воструха оттаяла, выгнала Анчутку с Переругом, и в доме снова царят любовь и согласие.