Королевский феникс

Глава 1

Атермия, осень 638 года

      — Дорогу! Принцесса Крисанта Маан!       Поклоны. Рой приглушенных голосов. Множество глаз, рассматривающих тебя как диковинного зверька. Я невольно поежилась, но продолжила идти, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Список приглашенных на балы редко менялся, но сегодня во дворце собрались гости со всех уголков света: знатные сифы Атермии и ее союзников, послы и богатейшие купцы, деятели искусства и науки, государственные мужи со своими семьями. Атермия ликовала - этот брак был гарантом ее светлого и спокойного будущего.       — Никогда не смогу к этому привыкнуть, — немного смущенно сказала Николь и обвела рукой зал, когда я приблизилась к ним.       Ее платье, сшитое точно по стройной фигуре, представляло собой струящиеся слои полупрозрачной ткани, расшитой золотыми нитями и нежными кружевами в области декольте. На первый взгляд, оно было удивительного молочно-белого цвета, но при нужном освещении проглядывал первый слой небесного шелка. Синий- цвет Короны, и теперь она ее часть. На ее голове красовалась тонкая диадема с жемчугом, которая больше была похожа на золотую нить в волосах Николь.       — Брось, даже я еще не смирилась с тем, что не могу тихо проскользнуть и стащить что-нибудь с праздничного стола.       Я была искренне рада за Филиппа: рядом с Николь он был самим собой, тем мальчишкой с которым я играла под сводами этого дворца, а в ссорах и примирениях провела всю свою жизнь. Они смотрели друг на друга так, будто впервые по-настоящему поняли, что значит жить. Они обрели то счастье, которое людям нашего положения часто недоступно, даже если брак и был заключен в интересах Короны.       — Поздравляю вас, — несмотря на размах празднества я все еще боялась говорить это во всеуслышание, будто могла разрушить нечто слишком ценное для всех нас.       — Это уже пятый раз за день, — усмехнулся Филипп, притягивая меня для объятий, и уткнулся подбородком мне в макушку. — Спасибо.       К нам присоединилась Николь, и мы стали походить на клубок заговорщиков из шелка, бархата и драгоценных камней в центре шумного зала, сверкающего тысячами огней. Возле самого его потолка парила звездная дымка, золотой блеск которой медленно опускался на плечи гостей. Оттирать этот блеск с мраморного пола и рельефных стен с изображениями рождения Святых, создания Эфейского острова и всех благословенных земель слугам придется не один день, но сифы привыкли жить такими яркими мгновениями. В остальное время их заботили лишь сделки, душу продающие и покупающие.       Даже в крепких объятиях брата я не могла избавиться от чувства, что все взгляды, обращенные на нас, и шепотки оставляют на мне липкие пятна. Свет огромных хрустальных люстр начал угасать, а все приглашенные, как море во время отлива, стали двигаться ближе к стенам бального зала. Мы все еще стояли в объятиях друг друга, но я понимала, что этот путь они продолжат вдвоем. На сердце залегла добрая грусть.       — Видимо, пора.       Стиснув их руки, я одними губами вновь прошептала свои поздравления, в ответ на что Филипп страдальчески воздел голубые глаза, унаследованные от матери, к потолку так, что те блеснули в сумраке зала. Николь рассмеялась, и я едва удержалась, чтобы не призвать ветер и не разнести этот ангельский звук по всей Атермии. С ее появлением жизнь во дворце получила второе дыхание. Они первые отняли руки и повернулись к подданным, а я вдруг почувствовала неприятные пустоту и холод. Заняв свое место рядом с родителями, я старалась не щуриться, чтобы рассмотреть Филиппа. Трон отца был ближе всего к происходящему, холодной горой стали возвышаясь на пьедестале. Те части трона, что касались его мундира цвета шторма, были покрыты красным бархатом. Место, где сидела мама, можно было бы назвать удобным креслом, стоящим на шаг позади трона отца, мое же - украшенным стулом с не лучшим обзором.       Я наблюдала, как Филипп и Николь двигались к сатусу, голосу Святых на земле. На нем была праздничная мантия из плотной ткани цвета слоновой кости, наглухо застегнутой под самым подбородком. Я плохо определяла возраст, а учитывая, что сифы, ставшие на путь служения Святым, жили дольше и выглядели заметно моложе, и вовсе не могла судить о прожитых им годах, но седеющие виски коротко подстриженных черных волос и морщинки у темно-медовых глаз указывали на то, что сатус встретил не меньше шести десятков весен. Если мне не изменяла память, его звали Тэссий, и он являлся Святым Гласом Эфейского острова, которому подчинялись прочие сатусы еще задолго до моего рождения. Он связал руки Филиппа и Николь льняным полотном с вышитыми узорами жизни, любви, силы и покоя - мольбой смертных на счастье, и начал церемонию:       — Да будут Святые и все собравшиеся свидетелями сего деяния! Две плоти станут едины для семьи и врагов, два сердца умрут, если одно забудет песнь жизни, ибо нет власти выше будущих клятв. Есть ли противники воли сей?       У Тэссия был глубокий голос без намека на возрастную хрипотцу, с помощью которого все сказанные им слова казались чарующей песней.       — Ни в этом мире, ни в небесном! Отныне и навеки! — раздались десятки голосов, слившись в единый.       — Принимаешь ли ты, Филипп, сын Короны и славного дома Маан, эту женщину в свои законные жены перед Святыми и всеми людьми? Филипп взял из загорелых рук Тэссия маленький флакон в форме ангрекума, символа нашего дома. Поток ветра под влиянием силы арда закрутился вокруг руки, мягко обволакивая ее и приводя в движение края синего мундира, и проник во флакон.       — Принимаю, — ответил брат и надел на хрупкую шею Николь подтверждение своих слов, обрамленных золотом.       — Принимаешь ли ты, Николь, дочь дома Верос, этого мужчину в свои законные мужья перед Святыми и всеми людьми?       Флакон в ее руках имел форму водяной лилии и принадлежал семье потомственных ликидов, которые, по старым легендам, были способны повернуть течение реки вспять. Шевельнув пальцами одной руки, она наполнила его водой, взятой прямо из влаги воздуха, капельками собравшейся на ее пальцах, и надела на Филиппа.       — Принимаю.       Полотно, которое все это время скрепляло их, сгорело, не опалив рук - клятвы были приняты.       В свете затухающего огня пять камней на груди Тэссия блеснули не хуже острых клинков. Каждый камень был посвящен великому Святому: гранатовый рубин для воинственного Беллума, сияющий фиолетовый сапфир в честь любящей Амары, желтый апатит как память о справедливом Риктусе, зеленый александрит алчной Анритии и горный хрусталь дарующей здоровье Гриаты.       — Да будет это во благо, — сказал сатус, и зал взорвался радостными криками и аплодисментами.       Когда я посмотрела на родителей, мне показалось, будто они помолодели на несколько лет, сбросив себя груз долга. Мама нежно сжала мою руку и повернула голову, не вставая с трона:       — Он с тобой отрабатывал вихрь? — она улыбалась, но мысль, что я могла испортить практически главный момент “обмена” силами, пугала. Движение, с помощью которого это сделал Филипп, называлось вихрем только из-за техники выполнения, но никак не мощи.       — Заметно? — я постаралась придать голосу легкость.       — Сколько раз я просила не отвечать вопросом на вопрос - это просто неприлично, — сказала она и сморщила вздернутый нос. Я хотела уже отнять руку, но мама устало выдохнула и посмотрела на меня. — Ты делаешь это резче. С самого детства. Мисс Памфл была в ужасе и уверяла меня, что когда-нибудь ты наверняка оторвешь руку.       Воспоминание из детства хоть и не согревало душу, но уносило прочь от этого переполненного зала.— Она была близка к правде: я все-таки ее вывихнула, — припомнила я.       — Да, но полагаю, она не подозревала, что выбор падет на ее руку.       Я хотела сказать, что не получила удовольствия от гнева старушонки, но соврала бы.       Отец все еще наблюдал за Филиппом, который общался с каким-то чиновником.       Его зеленые глаза, как две капли одного дождя похожие на мои, светились гордостью. Невероятно, но, когда Филипп был слишком мал, и я удостаивалась такого взгляда. Одобрительная улыбка отца, легкий щелчок по носу - та награда, которая была для меня ценнее всех богатств. Я обучалась наукам, хотя могла наслаждаться жизнью, прогуливаясь и сплетничая с фрейлинами; я тренировала свою силу, хотя знала, что от меня ждали лишь покладистости.       Отец тоже гордился мной, но в глазах цвета зеленого опала я однажды увидела сожаление. Возможно, оно поселилось там со дня моего рождения, но лишь тогда я осознала свой главный недостаток, исправить который была не в силах: я была девочкой. Его отрадой стал подросший Филипп, а мое обучение стало волновать всех все меньше. Я ждала учителей, даже ужасную мисс Памфл с ее странной изогнутой тростью, в душных, залитых солнцем классных комнатах, выстраивая картинки из пыли в воздухе. Я мокла под дождем, боясь пропустить обещанную тренировку, и оставалась на улице, пока не темнело, и за мной не являлись сварливые гувернантки. Учителя перестали ко мне приходить, а я бросила всякие попытки их искать.       Шум голосов и спертый воздух вновь начали давить на меня, и я стала замечать каждый взгляд, обращенный в мою сторону. И все они искали изъяны, завидуя и презирая одновременно: за ничего не значащую диадему на голове, за украшения, за силу, которой мне никогда не было позволено распоряжаться, за ту жизнь, которую мне было уготовано прожить.       Филипп был младше меня, но уже был надеждой Атермии, мужем и будущим Верховным королем, который радостно кружился в вальсе с будущей Возвышенной леди.       — Дамы и господа, жители великой Атермии и ее уважаемые гости! Корона готова принять дары в честь нового союза и праздника Санкт-Амары! — громогласно произнёс глашатай, подначивая всех присутствующих.       В зале не осталось равнодушных: все важные дела, разговоры и сплетни были отложены на потом- шоу начинается. Воспользовавшись общей сменой центра внимания, я быстро встала и прошептала маме на ухо:       — Посмотрю поближе, — и не успела она возразить, как я скрылась за ее спиной.       Празднество было в самом разгаре, но скрывать раздражение становилось все сложнее. Мое лицо сводило от нескончаемых пустых улыбок, а в волосах, складках платья и даже во рту я чувствовала пыльцу, падающую с потолка. Но даже сейчас я не могла отрицать, что торжество было способно вызывать настоящий восторг. Столы были заставлены свежими ягодами, покрытыми шоколадом и легкой позолотой, запеченными фазанами и перепелами с гранатом, стаканчиками из голубого хрусталя, внутри которых были воздушные облака такой же небесно-голубой пены из нектара цветов. Судя по раскрасневшимся лицам сифов, которых не спасал даже толстый слой пудры и мазки яркой краски на скулах, их заливистому смеху и развязным манерам- некоторые, не стыдясь, уводили чужих партнеров под сомнительную тень стоявших прямо в зале растений для утех разной степени приличности, чаще всего последней — нектар пьянил не хуже многих напитков. Но как бы скучно мне не было, я предпочитала сохранять голову свежей.       Рой шепотков, пробежавших по бальному залу, прервала вспышка света. Языки пламени пронзили воздух, взмывая до самого потолка. В центре образовавшегося полукруга из дам, беспокоящихся за свои наряды, стояла девушка-иглис. Лишь секундная передышка, поклон в сторону Верховного короля, а потом- чудо магии сифов. Резким движением ее рук в воздухе заискрился целый дождь из огня. Казалось, он жил своей жизнью — девушка купалась в нем как в бушующем океане, то скрываясь в его глубинах, то появляясь вновь. Потоки огня поднимались по ее темно-гранатовому платью золотыми реками вплоть до шеи, создавая некое подобие брони или даже второй кожи.       Перед ней в ряд стояло три огромные золотые чаши. Мотивы, изображенные на ней, совпадали с изображениями на стенах дворца: явление Святых и их даров. Иглиска опустилась на колени и направила огненный поток в одну из них.       — Да будут Святые свидетелями, что пламя согреет Корону и испепелит врагов ее.       Перед второй чашей встала внешне приятная ликидка с черными волосами, тугими локонами падающими ей на плечи, и слегка вытянутым лицом. Опустившись на колени и укрыв голову с десятком перламутровых жемчужин руками, она, как цветок, начала медленно раскрываться и вырисовывать своими тонкими пальцами узоры. Вторя ее движением, вода со всех кувшинов поднималась в воздух, сливалась в единый поток и распадалась на мельчайшие пузырьки. Смешавшись с парящей в воздухе пыльцой, она стала похожа на звездный поток. Сила ликидки наполнила чашу парящим водным шаром.       — Да будут Святые свидетелями, что вода оросит поля Короны и утопит врагов ее.       Все эти клятвы не были пустыми словами. Мой род больше трех столетий назад собрал разрозненные кланы сифов и людей в единое целое. Если люди присоединились довольно быстро, то сифы головы склонять не привыкли, как итог: мятежи, восстания и государства внутри государства. Война за власть была жестокой: брат восставал против брата, заключались самые бесчестные союзы за гранью любой морали, знатными женщинами легально торговали, чтобы выиграть в гонке наследников, ведь чем больше у тебя потомков и чем они могущественнее, тем больше шансов занять Алый трон. Это название он получил уже после войны, но полностью его оправдал.       Трон был завоеван ценой полного истребления одиннадцати кланов, земли которых разделили победители. Говорят среди погибших были анималы, изменявшие зверей до неузнаваемости, делая их смертельным оружием с несколькими головами, мощными телами и клыками с ладонь сифа. С тех пор до нас дошло много тайн и легенд о сражениях анималов верхом на огромных белых волках, люморов, превращающих день в беспросветную тьму, макулах, подчиняющие волю врагов и заставляющие их натыкаться на собственные пики, и многих других сифах, чьи имена больше некому вспомнить. Некоторые считают, что их и вовсе выдумали люди для страшных детских сказок, но я почему-то верила, что некогда нас было намного больше.       Смутные времена прошли, острые углы сгладились, и теперь каждая ветвь сифов давала клятвы верности Короне.       Пришел черед сипалки по имени Терра. Она была дочерью лорда Ларса, папиного консума, но сегодня единственная представляла свою большую семью: кроме знатного отца, мужчины с лисьим взглядом и змеиной привычкой шипеть, и милой матери, у Терры было еще двое старших братьев — Дирон и Винет Кероги. Ее кожа тепло-оливкового цвета немного побледнела, а глаза покраснели, что особенно выделялось из-за ее песочного платья. Совладав с собой, Терра направила к чаше груду темно-фиолетовых павлиньих камней и составила их в одну большую птицу. Отработанными движениями она заставляла ее тяжелые каменные крылья размеренно и спокойно парить.       Терра была одаренной сипалки, но, скорее всего, этот номер был для нее последним. Всем женщинам Атермии было не позволено развивать силу до боевого уровня, но чаще ее не развивали вовсе, оставляя в зачатке. Подобные выступления — честь и высший подарок для девушек.       Терра встала на колени и дала клятву.       — Да будут Святые свидетелями, что земля не отвергнет Корону и… поглотит врагов ее, — голос девушки дрогнул, но она смогла закончить фразу.       Четыре ветви сифов, но лишь три наполненных чаши. Гордые арды не давали публичных клятв - это был давний подарок правящей семьи. В лучшем случае владык воздуха считали высокомерными и холодными дьявольскими отродьями, способными порвать небо высоко поднятыми носами. Не скажу, что это было так уж далеко от истины.       Выступление на королевской свадьбе было отличным шансом подыскать собственную партию, и потому редкие семьи не хотели в такой день представить свою дочь при дворе. Я тоже должна была выгодно обручиться и принести Атермии настоящую пользу, но все еще находилась при дворе. Филипп добился, чтобы мне позволили остаться во дворце рядом с ним, а о большем я и не просила.       Гости так сильно сбивались в кучу, стараясь лучше рассмотреть церемонию, что я едва не оказалась сжата между их разгоряченными телами, поэтому идея скорее уйти отсюда и найти Адриана пришлась мне по душе.       Когда я выдвинулась на поиски друга, буквально из ниоткуда выросла фигура в мундире цвета черного оникса, не только не пропускающего свет, но, кажется, и поглощающего его. Наряд слишком сильно подчеркивал неестественно белые волосы. На бледном лице незнакомца играла легкая улыбка, однако, не коснувшаяся янтарных глаз.       — Танец? — мужчина протянул мне изящную руку в черной перчатке.       Чрезмерно увлекшиеся нектаром юнцы — не редкость на балах. Они неустанно танцевали, говорили громко и обо всем сразу, мнили себя героями любовных романов, но человек передо мной был определенно трезв и странен: сейчас в зале никто не танцевал, наблюдая за представлением сифов.       — Простите, предпочитаю делать это под музыку.       — Все в мире имеет свойство меняться, — сказал он, все еще предлагая мне руку, когда музыка оркестра разлилась по комнате. Трюк был дешевым, но выполненным довольно чисто, и я все-таки вложила свою руку. Не сразу, но я заметила на его груди шесть небольших драгоценный камней, какие были и у Тэссия. Значит, он тоже так или иначе посвятил свою жизнь Святым, чего я никак не могла себе представить. Спрашивать или извиняться за резкость было поздно, а учитывая, что он и сам не особо придерживался установленных правил, я оставила эти мысли.       — Родословная или состояние? — спросила я своего партнера, пока мы вклинивались в ряды танцующих. Я думала, что мой вопрос относительно его дерзости останется ему непонятен или же приведет в замешательство, но его лицо по-прежнему не выражало никаких эмоций. Лишь его светлые брови едва приподнялись вверх, будто этим вопросом я подтвердила какие-то его предположения.       — Привык вести любую игру в полную силу. Полумеры — не мой стиль, к тому же человек, не ведающий о своих желаниях, не знает в этой жизни ровно ничего.       Какие бы противоречивые чувства он ни вызывал, танцевал он достойно: каждое движение могло стать живым примером учебной литературы по своему исполнению, но в то же время имело нотку своеволия, как и все в его образе.       Когда музыка стихла, партнер слегка коснулся губами тыльной стороны моей ладони. По сравнению с холодной кожей перчаток его губы показались слишком горячими, как и пылающие глаза, пристально следящие за мной.       — Знаете, иногда райские сады ночью преподносят такие же приятные сюрпризы, как и танец с вами.       — А вы самонадеянны.       — Я просто правильно оцениваю риски.       Чем бы ни была это фраза, ее автор уже уходил прочь, черным пятном мелькая среди праздничных красок.

****

      “Хорошее место — это то место, которое легко спутать с кладбищем”, — считал Адриан, и я вполне разделяла это мнение. Подобных мест во дворце было немного, а во время праздников и приемов не было вовсе. Но даже в день свадьбы лучшего друга Адриан, не изменяя своему главному жизненному принципу, подпирал стены в темном углу коридора.       — Крисанта, я здесь целых два часа! Ты превращаешься в Филиппа, — ворчал Адриан, но его улыбка выдавала предвкушение ночной прогулки.       — Против него у меня нет шансов.       — Поверь, у тебя есть потенциал, а это еще хуже. Итак, могу предложить умопомрачительное место для невероятного времяпрепровождения, — он кружил вокруг меня, мелодично растягивая все слова. — С лошадьми доберемся меньше, чем за полчаса.       Часы в сердце дворца пробили полночь, издавая звук, глухо отзывающийся в толстых стенах. В моей памяти всплыл пронзительный взгляд янтарных глаз, и я ответила другу раньше, чем успела осознать это:       — Что насчет сада?       Мое предложение не должно было его удивить. Мы часто сбегали туда, если количество людей, с которыми нужно было поддерживать разговор достигало катастрофических масштабов, а именно: больше пяти человек. Из нашей компании только Филипп мог участвовать в бессмысленных разговорах со всей учтивостью и видимым интересом.       В Каэлестис после недель невыносимой жары, изматывающей всех жителей королевства и близлежащих земель, неожиданно пришли северные ветра, и наступили дни пьянящей прохлады. Дышалось легко, а в воздухе витал аромат жасмина, растущего в саду.       Меня все еще преследовала мысль о том незнакомце, поэтому к арке сада я стремилась чуть быстрее и воодушевленнее обычного. Не возможная встреча так тянула меня, а интерес — верно ли я поняла его игру слов? К тому же я была с Адрианом, моей чести ничего не угрожало. Во тьме тени деревьев казались более изогнутыми, витиеватыми и глубокими. Ходили разные легенды о саде, но все они сходились в одном — это было поистине райское место, вокруг которого и строилась вся Атермия.       — Умоляю, давай сядем. Пока я тебя ждал, тысячу раз пожалел, что люди лишились крыльев, — сказал Адриан, кинув на траву свой плащ, который он взял, вероятно, собираясь в дорогу.       — Не было у вас никаких крыльев.       — Ты просто завидуешь, — ответил он, все так же растягивая слова.       Пока он устраивался, я озиралась по сторонам, пытаясь увидеть те странные глаза. Почему-то мне казалось, что даже в кромешной темноте они горели также ярко, и я точно увидела бы их. Но кроме меня и развалившегося на траве Адриана в саду никого не было. Я уселась рядом с ним, стараясь скрыть разочарование.       — Ты не передумал уезжать?       — В Салондоре такие травы, которые я видел только в пыльных травниках, и жизнь, которой самому мне здесь не добиться. Так будет правильно: у каждого будет своя дорога и свои ухабы, — ответил он и улыбнулся.        Мы много раз об этом говорили, да я и сама прекрасно знала, что в Салондоре к людям относились иначе, но расставаться было больно. Адриан был нашим давним другом, но на этом его роль при дворе заканчивалась. Сколько я ни просила отца дать ему сколь угодно незначительное место, все было безуспешно. Он говорил, что люди будут чужаками в самом сердце столицы даже в роли третьего лекаря или конюха. Филипп же считал, что для этого еще просто не пришло время. Своей дороги у меня не было, поэтому я постоянно чувствовала, что преграждаю ее Филиппу и Адриану, и я вновь примирилась с положением дел. Нельзя было всю жизнь плыть против течения.       — А если ты потеряешь свои билеты на корабль, когда прибудет следующий? Месяц? Два? Было бы ужасно обидно, случись такое, — сказала все это я с наигранной невинностью, даже не пытаясь обмануть Адриана. Я просто убивала время.       Адриан приподнялся на руках, сдул прядь каштановых волос, падающих на глаза, и прищурился.       — Королевская воровка, куда ты засунула мой билет? Я скажу твоим гувернанткам, что тебе не хватает занятий по вышивке, раз у тебя еще остаются силы копошиться своими руками в чужих вещах.       Адриан не злился, попросту не умел этого делать, но за свой билет он все-таки переживал.       Я неторопливо сняла туфлю с правой ноги, на дне которой завернутая в небольшой платок и лежала нужная бумага. Выставив руки перед своим лицом ладонями к Адриану, я зажала билет пальцами ног и протянула другу.       — Даже не коснулась руками я твоего билета.       — Святые, ты ужасна, — ответил он, выхватывая бумагу и фыркая в мою сторону.       — Святые, ты так добр. Надеюсь, тебе удастся найти общий язык с крысами на корабле.       Голоса дворца на минуту смолкли, и воцарилась приятная тишина. Где-то в саду пели птицы, песнь которых разносил легкий ветер. Полная луна сияла приятным желтоватым оттенком в окружающей тьме. Сейчас мы были ее единственными зрителями в кипящем жизнью дворце. Цветы жасмина, чувствуя близкий приход осени, опадали на землю и стелились по ней мягким ковром, напоминая первый снег, который в Атермии никогда не задерживался. Он тоже был неким праздником и чудом.       Потом ночь, дарующую умиротворение и прохладу, пронзила яркая вспышка света. В следующее мгновение в воздухе раздался звук бьющегося стекла и криков людей. Часть дворца, где проходил праздник, полыхала.       Сначала я не могла пошевелиться. Как завороженная, я наблюдала за языками пламени, пока все мое тело наполнялось ужасом, а мозг лихорадочно искал объяснение происходящему. На случайный пожар это было не похоже — тогда бы его быстро усмирили иглисы или ликиды. Оставалось самое ужасное — мятеж. Со стороны наших подданных или Утративших — вопрос.       Утратившие отказались от нашей веры и ушли в Забвенный лес, но периодически напоминали о себе. Для шайки дикарей действовали они на удивление незаметно и слажено. Когда из разбитых окон вырвался новый поток огня, мы с Адрианом уже мчались внутрь. Сердце с бешеным ритмом стучало в ушах, заглушая все звуки.       — Крисанта, подожди, — голос Адриана хрипел и прерывался от недостатка воздуха, с чем благодаря силе я не сталкивалась, — я пойду в бальный зал, а ты поднимись наверх, в спальни.       — Ты же знаешь, что после такого разделения ничего хорошего не следует — я пойду с тобой.       Он крепко схватил меня за руку и попытался поймать блуждающий взгляд.       — Чтобы не произошло, их уже увели в комнаты, где они тебя и ждут. Я проверю зал, а потом сразу к вам, — его голос был уверенным и успокаивающим, но все мое нутро вопило от одной мысли остаться одной, — обещаю.       И вот Адриан уже скрылся в темных коридорах. Я хотела отпечатать его образ в памяти, но быстро отбросила эту мысль — это еще не конец. Мне ничего не оставалось, как отправиться искать мою семью.

***

      Повсюду был дым и груды битого стекла. Повсюду были тела. Я вглядывалась в каждое из них и чувствовала пугающее облегчение, когда кровавые, изуродованные гримасой боли и страха лица не принадлежали тем, кого я люблю. Но, конечно же, я знала этих людей: с одними я лишь пару раз пересекалась на пышных приемах, но другие были мне близки. Пожилая пара ардов, чета Саркис, подарившие мне мою первую банку с ветром, за что я долго еще преподносила им детские открытки с неуклюже написанными благодарностями, без сознания лежали с неестественно вывернутыми в стороны ногами. Рядом с ними было еще несколько сифов, но их лиц я не видела. По-моему, в той куче количество конечностей и тел явно не совпадало.       Меня замутило, и я пошла дальше, стараясь выкинуть все увиденное из головы.        Люстры из чистого хрусталя, как морские драконы из детских сказок, выброшенные на сушу, громоздились на мраморном полу. В густом мраке, нарушаемом холодным лунным светом, я услышала хруст стекла от быстрых шагов. Кому бы они не принадлежали, их владелец был точно не ранен. Я юркнула за обломки одной из люстр и прижалась к еще теплому телу, зажмурив глаз. Осколок люстры впился мне в ногу- впопыхах я не успела надеть обувь.       Шаги прозвучали совсем рядом, а потом я услышала удаляющийся треск искр и шум пламени. Иглис.       Не открывая глаз, я стиснула зубы и вытащила кусок хрусталя из ступни. Мои пальцы стали мокрыми от крови, а ногу как-будто пронзило стрелой боли, посылающей пульсацию по всему телу.       Когда сиф ушел, я открыла глаза и ждала когда они привыкнут к полной темноте, нарушаемой лишь осторожными бликами на мраморном полу, а потом застыла от ужаса: передо мной, в лужи крови лежала Терра. Она была примерно моего возраста, строила планы на жизнь, возможно, любила, а сейчас оказалась прижата обломком стены. Из ее аккуратного рта стекала струйка крови. Песочное платье в некоторых местах оказалось порванным, оголяя перепачканную и исцарапанную оливковую кожу. На шее, под массивным золотыми кольцами, показался желтоватый синяк. Остекленевшие глаза сипалки были широко распахнуты.       Да примут Святые ее душу.       Я встала, стараясь не задеть тело девушки, и, не оглядываясь, двинулась прочь.        Мне пришлось сильно щуриться, чтобы рассмотреть ступени. Все-таки я была сифом, а не кошкой. Я бежала вверх по лестнице к покоям родителей, когда даже моему организму стало тяжело искать воздух. Ступня пульсировала, и за мной тянулась едва заметная кровавая дорожка. Коридор был пуст. Дворец непривычно долго молчал, я бы сказала, что слишком долго, если вспомнить, сколько людей недавно веселилось под его крышей. На трясущихся ногах я подошла к нужной комнате, напротив большого окна, который проливал лунный свет, создавая жуткие тени. Больше он не казался мне теплым, а выглядел белой простыней, укрывающей мертвый дворец. Дверь покоев была приоткрыта, а внутри горел свет. Там было ужасно душно, веяло отчаянием и безысходностью: у меня проскользнула мысль, что, наверное, именно так пахнет на бойне. Вот только в домах ардов такого никогда не бывало — ветер следовал за нами как преданный друг.       С появлением кровавых пятен на мягком ковре, где я играла в детстве, вся вселенная дала трещину. Из перерезанного горла отца лился нескончаемый поток крови. Она была повсюду. Я заткнула себе рот руками, чтобы хоть как-то заглушить рыдания. Сев на пол, я смотрела на отца в надежде, что он еще жив, но его глаза неподвижно смотрели в одну точку, а лицо было похоже на восковую маску. Из-за угла я увидела торчащий кусок шелкового платья. Маминого прекрасного голубого платья.       — Мама…       Я ползла к ней на коленях, не в силах подняться, чуть не поскользнувшись в расплывающейся луже крови. Она была жива... Я поклялась, что всю оставшуюся жизнь буду благодарить Святых за шанс еще раз услышать ее дыхание. Легкое, едва уловимое, но означающее жизнь.       — Девочка моя, ты пришла, — прошептала она, хватаясь за меня ледяной рукой, которая до этого покоилась на животе, пронзенным кинжалом. В густом полумраке комнаты ее длинные ресницы дрожали и скрывали туманный взгляд. — Найди брата, спаси его, пожалуйста…       Голос ее стал таким тихим, что тонул во всех щелках, плотных шторах и коврах комнаты. Самое пугающим было то, что практически все здесь осталось прежним: мамины любимые лизиантусы в вазе, заброшенная отцом книга на краю стола, коллекция ветров в позолоченных банках, детские рисунки с кривыми линиями, полными любви. Но все, что я любила было залито кровью.       — Я не уйду, нет, — сказала я и еще крепче вцепилась в нее, как делала много раз после ночного кошмара.       Но только этот кошмар был настоящим. Он не заканчивался моим пробуждением или маминым поглаживанием по спине. Мои руки были все в крови, глаза застилали слезы и все это было моей реальностью. Ужасной. Безжалостной.       — Он — будущее этого государства. Защити брата…       Не мольба любящей матери. Приказ.       Она коснулась кончиками пальцев моей щеки, вытирая новую слезу, слабо улыбнулась и прокрутила кинжал, который в нее воткнули. Она не кричала, не роптала на судьбу, один только усталый всхлип сорвался с ее губ, веки дрогнули и навсегда закрылись.       Даже умирая на моих руках, она выбрала Филиппа.       Я осторожно легла рядом с ней, прижалась всем телом, скрутившись в клубочек, и провела рукой по мягким пшеничным волосам. Мои же были рыжими, так ужасно напоминающими море крови вокруг. Я всегда хотела волосы как у мамы. Я всегда хотела быть похожей на нее.       “Защити брата…”       Никогда еще так тяжело не было просто дышать и переставлять ноги, но я шла ради Филиппа. Ради матери и отца.       Комната брата была прямо за углом, но я шла целую вечность, одолеваемая собственными демонами. В каждой тени мог таиться и мой личный убийца, но я сама стала тенью — серой, безликой, пустой. Я опиралась на стену, оставляя за собой кровавый след. Теперь повсюду мне слышались всхлипы и жалобный лепет, но уже как будто из-под толщи воды.       Только звук из комнаты брата доносился особенно четко. Мое сердце с такой силой забилось о ребра, что грозилось сломать их. С новыми силами и надеждой я побежала в покои, спотыкаясь и путаясь в складках собственного платья. Нога все еще кровоточила. Я нашла дверь, потянула за ручку и была готова принести новую клятву, лишь бы успеть. Сейчас это казалось невероятно просто- они рушились так же быстро, как и все, что я любила.       Когда я вошла, внутри царил настоящий хаос: как дикое животное, Филипп вырывался из хватки двух мужчин, пока Николь была прижата к стене.       Они с братом выглядели изможденными, но мое появление дало им фору, сбив с толку предателей. Во время небольшой заминки я быстро перекрыла кислород противнику Николь, после чего он потерял сознание и упал. Я знала, что не убила его, но мои руки все равно дрожали. Филипп смог сбросить с себя одного сипала, выкачав весь воздух из его легких. Грудная клетка предателя сдулась, как лопнувший шарик, и он упал налившимся кровью лицом на пол. Поваленный мною сиф медленно, упираясь трясущимися руками в пол, стал подниматься. Я понимала, что должна что-то сделать, но не знала как. Я не владела своей силой так, как это делал Филипп, во мне не было этой пышущей ярости, укрепленной годами настоящих тренировок.       Я все еще была в ступоре, когда сиф со злобой качнулся в мою сторону, чуть ли не рыча.       Филипп бросил на меня измученный взгляд и ногой откинул сифа в каменную стену. Его предательская голова оставляла кровавый след. Я впервые видела бой и смерть так близко, от страха у меня тряслось все внутри, но я навсегда запомнила цвет этого дня.       Кроваво-красный.       — Крис, беги!       Брат почти смог освободиться и от иглиса, пышущего жаром, но все произошло слишком быстро: сильный удар в шею, и Филипп ослабил хватку. Николь не была воином: даже с расстояния, разделяющего нас, я видела как она дрожит и пятится назад, пытаясь просто раствориться. Вечная борьба между огнем и водой не имела здесь никакого смысла, потому что передо мной были лишь напуганная девушка и мужчина, а в нашем мире этого было достаточно, чтобы знать исход.       Иглису хватило одного точного огненного паса, чтобы невесомое платье Николь всполыхнуло как спичка. Как карточный домик рушится из-за одного неосторожного движения, так из-за одной искры пламя распространилось по всей комнате. Николь даже не успела закричать, а ее тело безвольной куклой уже опустилось на пол.       В воздухе стоял запах сгоревшей плоти и удушливый дым.       Волосы, голова, тонкая шея с подаренным кулоном — все было сожжено и сплавлено в единое пятно. Не было видно даже глаз.       К горлу подступила тошнота, меня качнуло, а, посмотрев на Филиппа, я едва удержалась на ногах: он стоял абсолютно неподвижно, окруженный огнем, и неотрывно смотрел на любимую. Его губы неслышно шептали что-то, а он был похож на рыбу, выброшенную на берег, потерявшую дом и всякий смысл существования. Я видела, как часто вздымалась его грудь, и я видела, как над ней был занесен острый клинок, опасно блеснувший в сумраке комнаты.       — Филипп!       Дальше все происходило слишком медленно. Казалось, у меня была целая вечность, чтобы что-то предпринять, но в то же время я не имела ни единой секунды.       Он смотрел мне прямо в глаза, когда его сердце пронзила холодная сталь. Я слышала звук расходящейся плоти. Он рябью расходился по воздуху, как круги на воде от брошенного камня, и чувствовала каждое его движение, таким же камнем падающее мне в душу. Сейчас Филипп был просто мальчишкой, моим младшим братом, жизнь которого утекала сквозь пальцы.       Я осталась один на один с ухмыляющимся иглисом. Его крепкое тело пело от вырывающейся силы и очевидной победы надо мной. Едва ли нашу будущую стычку можно будет назвать равным боем — я не могла пошевелить и пальцем. Бежать было бессмысленно. Я устала и хотела к родным. Сквозь удушливый дым, которым была заполнена комната, я увидела новую искру в руках иглиса.       Искра. Пламя. Оружие.       Я закрыла глаза, возможно, все закончится быстро. От жара у меня покалывало лицо. Я все еще слышала неровное дыхание брата. Умру ли я быстрее него или стану свидетелем еще одной смерти? Чего бы больше хотела мама: знать, что ее сын живой и брошен на растерзание мятежников или же мертвый, но навсегда воссоединившийся с ней?       Через бесконечно долгую секунду раздался крик. Он не был рябью воздуха: низким, глубоким скрежетом он как бы надламывал его основу. Это было криком, мечущегося в агонии животного.       Иглис корчился в муках, пожираемый собственным детищем, отказывающимся повиноваться. На этот раз огонь был ярче, неистовее. Сквозь его смертельную стену на меня смотрели блестящие глаза иглиса насыщенного карего цвета. В них было столько ненависти, сколько мне было не познать и за целую жизнь.       Новая вспышка, будто кто-то подлил масла в и так бушующее пламя.       Но рядом никого не было. Иглис буквально стал ничем.       Я медленно побрела к Филиппу, задыхаясь от жара, и мое сердце вновь сжалось.       — Нет, нет, нет… Прошу, не бросай меня одну, — неразборчиво шептала я брату, который все также безразлично смотрел сквозь меня и пелену дыма. Я осела рядом с ним на колени, почувствовав себя безжизненной грудой костей и никчемности.       — Мама, отец… они…       Я не знала, обращался ли он ко мне или просто бредил, но я ответила, чувствуя лживую горечь на языке:       — С ними все хорошо, они в безопасности, — после моих слов лицо Филиппа никак не изменилось. Пришедшее в голову воспоминание было таким невинным, что, так и не сказав ни слова, я замолчала. Не хотела пачкать его всем происходящим вокруг.       Невидящий взгляд Филиппа пришел в движение, словно он искал только что утихший голос. Понимал ли он, чей голос искал? Мне хотелось верить, что да.       Я вытерла слезы и убрала с лица Филиппа мокрые волосы.       — Когда тебе исполнилось семь, ты потерял новый ветер с вершины Тиканов, помнишь? — я закусила губу, чтобы не испугать его своими рыданиями. — Это я… я его забрала. Хотела просто посмотреть, я никогда не видела такой мощи. Но он выскользнул из рук, разбился, и я боялась, что ты…— рука Филиппа упала с его живота на пол, и я снова умолкла.       Он все еще дышал, но я чувствовала, с каким трудом ему это дается: воздух едва колебался, как бы нехотя наполняя его легкие. Я, как могла, гнала его обратно, но он уходил все дальше от моего брата, словно позабыв, что един с ардом.       — Я знаю, Крис…       Слова были настолько тихими, что могли с таким же успехом прозвучать в моей голове. Но их произнес прежде мягкий голос Филиппа, из которого сейчас ушли все краски. Его веки дрожали.       Он знал, что был здесь не один. Я поцеловала его покрытый испариной лоб.       — Прости меня.       За разбитый шар с ветром.       За холодность, когда ты нуждался во мне.       За то, что не заслужила той теплоты в словах, когда ты говорил обо мне.       За то, что не сумела защитить тебя.       Когда он издал последний вздох, судорожно ловя воздух, я истошно завопила. Я кричала до адской боли в горле, которая была жалкой каплей в нескончаемом потоке моего горя. Я била кулаками в пол, пока без сил не упала рядом с братом. Его голубые глаза, небесные озёра, потеряли живой блеск, но не красоту. Они все еще принадлежали человеку с чистой душой, которого я любила больше всех остальных, но не смогла спасти.       Больше я не боялась быть найденной, как и не бежала от смерти: я ждала ее с распростертыми объятиями.       Теперь у меня была дорога, но что делать, если она вела прямо к адским котлам?       Из-за дыма в комнате стало нечем дышать. Я начала медленно подниматься. Несмотря на жар вокруг, отдаляясь от Филиппа, мне стало невыносимо холодно.       Когда на пороге появился Адриан, я все еще стояла на коленях. Его руки и вся одежда были перепачканы в саже.       Он искал нас под обломками.       — Крисанта, хвала Святым, ты…       Он замолчал, увидев за моей спиной Филиппа. Я лишь покачала головой.       — Никого, Адриан. Никого больше не осталось.       Мой голос дрожал и прерывался всхлипами. Неужели можно чувствовать столько боли?       Тело будто отказывалось мне подчиняться, но, опираясь рукой на друга, я встала и задала лишь один вопрос:       — Мы сможем добраться до конюшни?