Королевский феникс

Глава 6 После изгнания на землю

      Иногда я плохо ориентируюсь во времени. Мне всегда казалось, что это намного сложнее, чем многие полагают. Вечная жизнь — заветное человеческое желание, панацея, вопрос и ответ для всего на свете. Но мало кто знает, что единственный способ выжить, если твой век бесконечен — это постоянно помнить о времени. Наверное, даже не просто помнить, но и научиться его чувствовать — до того как потеряешься.       Некоторые сифы отмеряли время с помощью пережитых эмоций.       «Пока я чувствую — длится мое настоящее. Когда же радость или грусть от нынешнего дня будут мне не знакомы — я пойму, что мгновение навсегда упущено», — так говорила мне когда-то Амара, с легкой улыбкой на губах, пожимая плечами, будто все было слишком просто, чтобы продолжать любые обсуждения.       Однако мне этот способ казался до невозможности упрощенным. Если я чувствую снедающую меня боль где-то глубоко внутри, означает ли это, что боль является новым чувством, моим настоящим, только что пришедшим и осознанным мною? Или наоборот, она результат того, что я слишком долго боролся и сейчас проиграл самому себе? Я не знаю. Я часто ловил себя на этой мысли.       Я все ещё стоял в палатке, на крышу которой нескончаемо обрушивались капли дождя, будто пригвождая мои ноги к земле своим монотонным шумом. В воздухе пахло сыростью и мокрой землей.       Но кровью и страхом пахло намного сильнее, уж в этих вещах я знал толк. Наверное, успело упасть не больше пары песчинок с того момента, как Сарра скрыла в этой куче тряпок нечто слишком важное и значимое для нас всех. Был ли я в этом уверен? Нет, отнюдь. Чувствовал ли я, что именно тогда все пошло не так? Возможно.       — Объяснись, Сарра… — произнеся эти слова, я вдруг понял, что практически не слышу себя из-за стука собственного сердца, заглушавшего все вокруг.       Она смотрела на меня в упор, пронзая холодностью взгляда. Ее руки, ни на секунду не останавливаясь, с каким-то фанатичным усердием пытались соскрести ногтями всю грязь, что скопилась на них за всю жизнь. Раздавшийся раскат грома на секунду отвлек ее и заставил слегка дернуться. Она стянула с головы мокрый от пота платок и медленно опустилась на землю, прикрыв глаза подрагивающей рукой.       Я не мог бы назвать Сарру старой, но она была женщиной с опытом и собственным видением этого мира, что не могло не оставить отпечатка на ее лице. Я часто бывал с ней не согласен, и даже в лучшие времена до хрупкого мира нам было далеко, но то, что я видел перед собой сейчас, означало крах всего.       — Ну раз ты так хочешь, тогда слушай, но слушай внимательно, — она впилась в меня своими глазами, и на секунду страх и усталость на ее лице сменились каким-то ужасно болезненным пониманием и принятием происходящего с нотками отвращения. Будто бы нехотя, она бросила взгляд на безмолвную Лилит и шумно выдохнула.       — Сарра…       — Ты никогда мне не нравился, — она начала говорить тихо, не обращая на меня ни малейшего внимания, — даже когда все обожали тебя. На удивление и твое падение мне радости не принесло. Я просто чувствовала, что твое место не рядом с нами, знала, что однажды мы заплатим высокую цену перед Святыми.       Последнее слово стало для меня настоящей пощечиной. Так мы их не называли, уж точно не после всего случившегося. Как только я попытался возмутиться, Сарра шикнула в мою сторону, словно я был надоедливым ребенком:       — Я не буду называть меч иголкой просто потому, что он мне не нравится. Что ж, наверное, именно поэтому мы с ней никогда не могли сойтись, но сейчас у меня не было настроения препираться.       — Просто скажи мне, где ребенок? Вода поднимается, и я не думаю, что мы можем прождать здесь еще хотя бы час. Нужно быстрее собрать всех и успеть пересечь часть гор на севере до того, как все тут накроет. Насчет Лилит не беспокойся, мы с Самаэлем по очереди будем нести ее, просто подготовь ребенка к дороге.       Дождь бил по земле с такой силой, что я не слышал голосов снаружи. Даже наше убежище перестало быть спасительным уголком: я заметил, что небольших луж под моими ногами становится все больше. В них я видел свое сломанное отражение в перемешку с грязью и кровью.       Сарра поднялась так медленно, словно для этого ей требовалось собрать себя заново, найти каждую частичку, выброшенную жизнью, и сказала:       — Нет у нее никакого ребенка. Сам посмотри.       Она протянула мне сверток грязных тряпок, но я не знал, что мне с этим делать. Я не мог понять слов, которые она произнесла, как и того, что мне делать с тем, что она протягивала мне.       Я принял этот комочек, желая найти хоть какое-то объяснение происходящему, и, почувствовав небольшой вес на своих руках, мне вдруг показалось, что весь разговор с Саррой был какой-то огромной глупостью. Я чувствовал, что держу именно ребенка: я понимал это по очертанию его тела сквозь ткань там, где его касались мои руки, и по слабому теплу жизни, что на миг подарило мне надежду на то, что мы выберемся из этой проклятой бездны воды.       Я стянул часть его кокона, чтобы открыть лицо, не понимая, как он дышал все это время. Кусок грязной жесткой ткани упал на землю, и у меня подкосились ноги. Кожа младенца была неестественно черной с синими прожилками, которые местами сплетались в сети и опутывали все его маленькое и неподвижное тело, словно впитавшее в себя все тени этого места. В нем не было этой детской припухлости, его маленькие ручки и ножки оказались скрюченными и настолько короткими, что торчали в разные стороны, не имея возможности согнуться. Весь он был таким хрупким, как маленький росток, высохший под жестоким солнцем забытых дней.       На лице ребенка, мирно лежавшего на моих руках, открытыми оставались большие глаза, невидящие и пустые. Они были залиты кровью, создавая яркий контраст с его черно-синей кожей.       «Цвет свежеразделанного мяса на камне,» — тогда подумал я, сдерживая тошноту. Воздух был тяжелым и статичным, наполненным тихим шепотом прошлого, который напевал мне свою песню об упущенном шансе на покой и счастье.       — Перестань, — голос Сарры прозвучал глухо, словно из-под толщи воды, — не на что тут больше смотреть.       Она приблизилась ко мне и накрыла лицо ребенка новым лоскутом ткани. Я перевел взгляд на нее и уловил тень скорби на ее лице, когда она забирала это маленькое тельце с моих рук. Я не понимал, как такой крошечный человек мог вызывать столько эмоций: страх, отвращение, жалость и боль. Хоть я больше и не видел его сейчас, распахнутые кровавые глаза мерещились мне в тенях пещеры.       Теперь единственным человеком, которого я должен был спасти была Лилит. Безмолвная и мертвенно-бледная, она лежала на шкурах, истощенная после родов, а её взгляд был туманным и отсутствующим.       Я подошел ближе на негнущихся ногах, шатаясь из стороны в сторону, будто вместе с этим ребенком Сарра забрала у меня и точку опоры. Лилит в бреду несвязно что-то бормотала, и лишь спустя целую вечность я понял, что это был один единственный вопрос: «Где мой ребенок?» Она шептала это еле слышно, а её голос звучал хрупко, как треснувшее стекло.       — С ним всё хорошо, я позабочусь о нём. Я же обещал тебе, помнишь? — сказал я, стараясь звучать уверенно. Я не мог ей сказать правду. Не в такой момент.       Она медленно повернула ко мне своё изможденное лицо, в её глазах блестели слёзы. Рыжие волосы, которые когда-то играли яркими оттенками под солнцем, теперь прилипали ко лбу и щекам.       — Ты пришел, — тихо пролепетала она, едва шевеля сухими губами. Слёзы начали скатываться по её щекам, смешиваясь с потом и кровью на лице. — Спасибо.       Я смотрел на неё, чувствуя, как моё сердце разрывается на части. Она была такой сильной, такой смелой и непокорной, но сейчас передо мной лежала лишь тень той женщины, которую я знал. Она встретилась лицом к лицу с врагом, против которого не смогла выстоять.       Её глаза медленно закрылись, и её дыхание стало редким. Я взял её руку в свои, чувствуя, как жизнь покидает её тело. Под шум этого проклятого дождя, она ушла, оставив меня одного с обещанием, которое я дал.       Я смог уйти оттуда только тогда, когда Сарра начала омывать ее тело — того зрелища я бы точно не вынес. Все это время я не думал о том, знают ли остальные обо всем произошедшем, но конечно же, они знали: на выходе из пещеры, под нескончаемым потоком воды, меня встретили перепуганные и озлобленные лица. Они стояли буквально на расстоянии вытянутой руки от входа, но не шевелились, рассматривали меня, словно ища гниль и следы новорожденного монстра, или что им там рассказала Ева.       Боятся войти. И напасть первыми тоже боятся.       — Нам нужно скорее собрать вещи и уходить, делайте все как можно быстрее. Тяжелые конструкции и ненужный хлам бросайте здесь: придется подниматься в горы, хоть и невысокие.       Я говорил это без особой надежды на то, что меня кто-то послушает, но ведь кто-то должен был заговорить первым? Я нуждался в том, чтобы говорить и делать что угодно, но только не оставаться в этой тишине, из-за которой в моей памяти снова всплывали кровавые глаза и обмякшее тело Лилит.       Отдельные возмущения. Шепот. Гул голосов. Плевок мне под ноги. Я чувствую все и ничего одновременно.       Я всегда знал, что быть сифом значит не только обладать силой, но и нести ответственность за нее. Но когда Самаэль — тот самый человек, чей взгляд я так искал, с кем хотел разделить горе — встретил меня, полный гнева и обвинений, я понял, что иногда сила может быть проклятием.       — Ты знал о ней! Ты знал, что она родит это чудовище! — кричал он, подступая ко мне под проливным дождем. Его глаза горели ненавистью. Он говорил о женщине, которую мы оба ценили, о ребенке, которого она произвела на свет.       — Самаэль, прошу тебя, остановись.       Я чувствую все и ничего одновременно, но самоконтроль всегда сильнее. Из-за меня они были изгнаны, но мною же и оберегаемы.       — Остановиться? Из-за тебя все это произошло, а может и монстра она понесла от тебя: такого же черного, убогого и склизкого? Ты забрал у нас все, что мы имели, ты лишил меня всего и сейчас просишь меня остановиться?       — Перестань нести этот бред, — я старался перекричать шум дождя, который все усиливался. — ты знаешь, как я дорожил ей, я бы никогда не позволил этому случиться. Но это никогда и не было в моей власти. Мне очень жаль…       — Оставь свои извинения для этой подстилки или уродов, перед которыми ты побежишь пресмыкаться!       Я услышал подбадривающие его завывания. Как такое возможно? Внезапно он бросился на меня, и его первый удар был мощным и жестоким, направленным прямо в моё лицо. Я чувствовал, как кровь струится из разбитого носа, смешиваясь с дождевой водой.       Я отпрыгнул назад, стараясь восстановить равновесие, но он был быстр. Его следующий удар попал мне в живот, вынуждая скрючиться от боли. Я отреагировал инстинктивно и энергия внутри меня, сколько не пытался я ее подавить, вспыхнула в ответ на его нападение. Я ощутил, как она начинает кипеть от гнева и боли, готовая вырваться наружу.       Я не хотел ему вредить, но он не оставлял мне выбора. Каждое его грязное слово отзывалось во мне всплеском ярости. Как он мог так говорить о ней? О их ребенке, которого я пообещал защищать, стоя на коленях перед умирающей Лилит? Ее дитя было уже мертво, но я не решился ей об этом сказать, не смог найти в себе сил, так что все, что мне, связанному этой клятвой, оставалось сейчас — это не дать очернить ее имя и память о ней.       В ответ, я нанёс удар, полный силы и ярости. Моя рука, жалкое физическое продолжение той тертамы, что бурлила внутри, ударила его в грудь. Он отлетел назад, упав на мокрую землю с глухим звуком. На мгновение казалось, что он потерял сознание, но затем, откашливаясь кровью и впиваясь в разъезжающуюся от воды землю руками, он поднялся и направился в мой сторону, как медведь, разбуженный во время спячки.       Он навалился на меня снова, и мы сцепились схватке. Удары были жестокими, и я чувствовал, как каждое его движение наполнено жаждой мести за все мои грехи. Наконец, когда он нанёс мне такой удар в грудь, что я услышал хруст своих ребер, я потерял контроль. Моя энергия вырвалась наружу в виде столба тепла и света, ударив его прямо в живот. Он завопил от боли, когда тертама пронзила его, а его тело было отброшено на несколько метров. Некоторое время тертама продолжала освещать все вокруг, отражаясь от луж и искрясь в каплях дождя.       Стоя под ливнем, я смотрел на его безжизненное тело. Дождь продолжал падать, смывая следы крови и все больше превращая землю в месиво грязи. Я не хотел этого исхода, но моя сила определила его.       Как я уже говорил, я плохо ориентируюсь во времени, и сейчас я в который раз потерялся.       Разве сегодня я увидел обезумевшую Еву и мою умирающую Лилит? Разве сегодня я лишил жизни человека, убитого горем? Как могло это уместиться в один единственный день? А в одну жизнь?…       Я мог бы подумать об этом еще немного, если бы не услышал аплодисменты.