Баллада о звездах, что светят вне ночи

— Котенок, я на дачу, надо проверить, выжили ли огурцы в теплице… — мама заглядывает в комнату и застывает на пороге. Иногда Сереже кажется, что в мимике они с мамкой абсолютно идентичны — даже брови одинаково вскидывают. — Класс! Очень вовремя, — бросает Сережа, возвращаясь к сортировке. Зря только поближе переставил «Войны роз» на стеллаже — порядок по длине и цвету корешков сбился настолько, что пришлось свалить все книги на кровать и стол и продумывать новый. Ему бы управиться за час — может, успеет нормально прогладить стрелки на брюках. — Можно вопрос? — интересуется мама светски. — Валяй, — позволяет Сережа, с тяжелым сердцем разделяя разноцветные тома «Гарри Поттера». — Ты матери хоть раз в жизни подаришь маленький комочек пыли? — мама складывает руки в молитвенном жесте. — Хотя бы под кроватью? — Я тебя люблю… — начинает Сережа со вздохом. — ...но не настолько? — подсказывает мама ехидно и складывает руки на груди. Сережа улыбается краем губ. Мама бесится, если ей говоришь «мне нравится, как ты звучишь», но аж три нитки стеклянных бус, легкие металлические браслеты на обеих руках и парочка — на лодыжке, делают ее похожей на ходячий буддийский храм в разгаре какого-нибудь празднества. Не хватает только напевного «О-о-ом-м-м». — Ты котлеты сделала? — спрашивает Сережа с прищуром. — Да. — Мама так же прищуривается в ответ и уточняет весело: — А что, Илья наконец-то остыл к твоему фирменному блюду? — Какому еще фирменному блюду? — Сережа выставляет собрание сочинений Пушкина в трех томах на «красную» полку. — После которого моя микроволновка напоминает поле боя сыра и кукурузы, — фыркает мама и замечает не без самодовольства: — Хоть покормишь парня нормально. — Это не для него, — признается Сережа угрюмо. Нет, кодекс джентльмена, разумеется, строго запрещает опрокидывать даму со свиданием, и он сам решил, что рискует погрязнуть в обреченной влюбленности окончательно, если не сделает хоть крохотный шаг в обратную сторону. Но все же надеялся — где-то на темном уголке сознания. Что Илья будет выпытывать подробности и, может, с ума сходить от любопытства на грани с ревностью, а не скажет в ответ на заявление о планах «окей» и не дернет плечом, чтобы тут же схватить рюкзак и прилипнуть к Артему с предложением сгонять на городской пляж. — Даже так? — хмыкает мама. — Ну, с одной стороны, слава богу, — бормочет она и, шурша цветастыми индийскими шароварами, скрывается в коридоре, продолжая вещать оттуда: — А то розовое вино в холодильнике навело меня на ужасную мысль, что Илья решил выйти из программы на неделю раньше... — Вы опять? — напрягается Сережа. — Ма! — Что? — мама снова заглядывает в комнату и подпрыгивает на одной ноге, громко позвякивая всеми украшениями разом, даже серьгами, чтобы застегнуть босоножку на другой. — Что это за программа, которая запрещает алкоголь, но приветствует котлеты? — скептически спрашивает Сережа и переходит на книги синего спектра. Он вспоминает про банку пива в руке Ильи днем на репетиции, но тут же вспоминает и нарисованный на ней нолик. — Паровые котлетки из соевого мяса, — к ужасу Сережи, заявляет мама невозмутимо. Она справляется с застежками босоножек и, покопавшись в сумке, достает длинную нитку с нанизанными на нее деревянными шариками, и кидает Сереже — он едва руки успевает подставить. Мама просит: — Это Илье передашь, когда гулять пойдете. И скажи ему, что в понедельник в восемь утра у нас в центре семинар по тантрическому сексу, а занятие по йоге переносится на десять. Пусть приходит и на то, и на другое. — Тантрический се… — Сережа с содроганием поднимает нитку на уровень глаз и сдавленно спрашивает: — Это же… не нужно куда-то... пихать?.. — Котенок, это четки, — улыбается мама, — для медитации. — Ах, четки для медитации... — бормочет Сережа, аккуратно сматывая нитку и откладывая на стол. — Так, все, некогда, электричка скоро… Я люблю тебя! — Мама раскидывает руки, и Сережа, поупрямившись для проформы секунду-другую, шаркает к ней и обнимает. Она спрашивает с беспокойством: — Может, мне остаться?.. — Ма, что за глупости. — Сережа морщится ей в плечо. — Просто давно не разбирал вещи. — Помни про дыхание. И звони, небом молю, если почувствуешь себя тревожно. — Мама прижимает его к себе, обдавая запахом восточных благовоний и инжира. — Даже если чуть-чуть... Гостю предложи, но сам не пей. Услышал? — Услышал, капитан, — соглашается Сережа сквозь ком в горле. Мама отстраняется, легонько погладив его по щеке, всматривается внимательно в лицо и повторяет вкрадчиво: — Я люблю тебя. — Взаимно, ма, — Сережа улыбается слабенько. — Спасибо за котлеты. — На здоровье. — Мама уходит в прихожую и выдает уже на пороге квартиры: — Попытаешься убраться в моей комнате — «я тебя породил, я тебя и убью»! Дверь за ней оглушительно хлопает, закладывая в голову Сережи идею проверить состояние штукатурки в прихожей. Но он тотчас гонит ее прочь — спасибо, достаточно на сегодня компульсий. Возвращается к стеллажам, восстанавливая порядок на полках и в мыслях книга за книгой. Увлеченный процессом, водит пальцем по плавным, без перепадов, линиям корешков, и разыгравшийся было пульс постепенно выравнивается, а обессиленные подступами удушья легкие наконец позволяют сделать первую серию глубоких, хороших вдохов и выдохов. Крепко же его раскатало. И впервые, как гром посреди ясного неба, после долгой счастливой ремиссии, всего лишь от короткого «окей», собственной глупой обиды и пустяковых нервов из-за ни к чему не обязывающего свидания. Только бы снова не начать жрать колеса, как в позапрошлом году — одни воспоминания, серые, как гребаный сухой асфальт, о сомнамбулическом состоянии и вечно преследовавшей сонливости пугают еще сильнее перспективы сорваться. Только бы справиться собственными силами. Сережа долго пялится на гладильную доску в узком промежутке между шкафом и стеной, но решает, надышавшись как следует по маминой методике, что сегодня — конкретно сейчас — он не даст себе еще одной поблажки и не будет наглаживать и без того идеальные стрелки на брюках. Трелью прокатывается по квартире дверной звонок. И взгляд в сторону электронных часов на тумбочке подтверждает — время действительно стремительно подошло к десяти, и это не сосед-кошатник снизу, вновь развернувший поиски охочего до приключений сфинкса по всему дому. Сережа идет открывать, мельком оценив состояние прически в зеркале. — Привет!.. — Инга, еще эффектнее с завитыми темными кудрями и в коротком платье, чем на фотке, подвисает, снимая кеды, заметив массивную нефритовую статую Ганеши, которую мама запретила убирать с прохода в так называемый «чайный зал». — Не обращай внимания, — советует Сережа, вешая джинсовку Инги на крючок. Он с немыслимым облегчением отмечает, что настолько рад возможности переключиться с мусора в голове на Ингу, что вообще не волнуется в ее компании. — В моей комнате не так странно. — Да нет… — тянет Инга, проходя вслед за ним в спальню и с любопытством оглядывая стеллажи, выстроенные под представления Сережи об идеальной геометрии, и плакаты на стенах и покатом потолке, висящие на тщательно отмеренном — в три сантиметра — расстоянии друг от друга. — Все чудесатее и чудесатее… — Она переводит взгляд на Сережу и расплывается в широкой улыбке. — Прикольно. У меня даже перестали трястись коленки. — У тебя тряслись коленки? — Сережа усмехается в ответ. Если по фотке казалось, что Инга из тех девушек, что держат пальцы веером, то уже по просьбе о котлетах, наверное, можно было догадаться — она простая и без заморочек. — Ну а что, такой секси-няшка-стесняшка на снимке мог оказаться озабоченным маньяком в реале, — делится Инга и присаживается на кровать: что Сереже нравится, осторожно, чтобы не сдернуть резким приземлением расправленное покрывало. Инга всматривается в его лицо, будто высчитывая что-то, и спрашивает: — Эта бровка. Вот так вот выгнулась — ты типа не веришь, что секси? — Не верю, конечно, — соглашается Сережа — признание Инги и его располагает к откровенности. — Инга, по сравнению, если можно вообще сравнивать, с тобой… Ты себя видела? — Видела, — Инга смеется. — И я на сто процентов уверена, что мы оба еще какие секси! — Она не дает Сереже опомниться, браво махнув рукой. — Тащи котлеты и вино, Серега. А ведь с ней не получается переживать и напрягаться. Сережа разогревает котлеты и приносит в комнату вместе с охлажденной бутылкой вина и одним бокалом. — Только они соевые, — предупреждает Сережа, вспоминает про вилку, а Инга хватает котлету прямо так, руками, и откусывает. Может, и он тогда попробует обойтись без приборов? Для закрепления терапевтического эффекта. — М-м-м! — Глаза Инги забавно округляются. — Не отличишь от говядины, если честно. А чего бокал один? — Не подумай, что я тебя хочу споить, — произносит Сережа неловко, устраивается на ковре и возится со штопором и пробкой, — но сам я не пью. — Творишь дичь по пьяни? — интересуется Инга, доедая котлету. — Ну-у, — Сережа закатывает глаза, — есть несколько жутких историй… — Расскажи! — Инга берет вторую котлету и протягивает Сереже. Подбадривает мягко, будто его сотню лет знает и делала так уже сотню раз: — Кусай и рассказывай. Сережа наливает Инге вино и делится относительно безобидным эпизодом — как случайно уехал на чужом самокате с чужой дачи, на которой бог весть как оказался, и потом сто лет ловил сигнал в глуши, протрезвев в пути, чтобы дозвониться Илье. Не хотел он вспоминать про Илью, конечно, но это чертовски сложно, когда просят рассказать о себе, а львиная доля твоей жизни связана именно с ним. Илья, кстати, потом ему знатных люлей отвесил, подхватив на дедовой «Ауди». И всю дорогу до дачного поселка гадал вслух, откуда у Сережи взялось столько дури — пропереться на обычном самокате аж десять километров без остановки. Инга смеется и вспоминает аналогичную историю с подругой. Разговор завязывается сам собой, и они все так же не напрягаются, не парятся и, доев котлеты, все так же сидят: Инга на краю кровати, а Сережа на ковре, и болтают, периодически перебивая друг друга со смехом — «О, что сейчас вспомнил!» и «Нет, погоди, там такая развязка…» Единственное, что не дает Сереже покоя уже ближе к полуночи — они ни словом, ни намеком не движутся в сторону секса. И ему, если говорить начистоту, не хочется вовсе. Не с Ингой. Не потому, что она не в его вкусе — как раз наоборот. Просто не сможет он обмануть себя и ее. Не сможет притвориться, что мысли не возвращаются, побродив по кругу, к центру ебаной вселенной, которым, должно быть, Илья себя и считает. Но что, если хочется Инге? И она никак не рискнет сказать, ожидая от него первого шага. — Опять эта бровка взлетела! — говорит Инга, рассмеявшись. — Что на этот раз?.. Ты… — Она осекается и неуверенно оборачивается на кровать. — Хочешь, чтобы мы?.. — Нет! — выпаливает Сережа быстрее, чем успевает подумать. — Не хочу. Совсем. То есть… бля… — Он проводит ладонями по горящему лицу. Дебил, говорить такое девушке. — Прости, я не так выразился, но… — Надеюсь, что так, — перебивает Инга тихо и, когда Сережа недоуменно поднимает на нее глаза, виновато улыбается. — Ты правда прикольный. И правда секси. Но у меня ни разу не было с парнями, и… — Она делает многозначительную паузу и беззвучно изображает «упс» губами, — кажется, что не будет. Я переоценила силу отчаяния. Можно… ты станешь лучше моим другом, а не горьким опытом под эгидой маминого «да у тебя просто члена нормального не было»?.. — То есть ты?.. — Сережа делает неопределенный взмах рукой и не знает, как продолжить мысль. — Да. — Инга смущенно чешет кончик носа. — Меня нашли не в капусте, а среди лепреконского золота прямо под радугой. Сережа сдерживается секунд пять, но слезы накатывают на глаза, и он в голос смеется, уткнувшись лбом в колени. Никогда он не думал, что будет искренне рад собственному катастрофическому невезению на потенциальных партнеров. — Ты чего ржешь? — возмущается Инга, слабо пиная его по лодыжке. — Извини… — Сережа смахивает слезы тыльной стороной ладони. — Потом расскажу тебе еще парочку жизненных историй на тему… — Отсмеявшись, он выдыхает с облегчением, качает головой, и ровно, уверенно говорит: — Инга, ты тоже секси! И тоже прикольная. И ты просто не представляешь, как я буду рад стать твоим другом, а не горьким опытом. — А у тебя что?.. — спрашивает Инга, прищурившись, и снова берется за бокал с вином, из которого за весь вечер сделала только один глоток. Бедная, она ведь наверняка тоже загналась на тему очевидного подтекста их переписки в «Тиндере». — В том, что красивая, не сомневаюсь, и дело, похоже, не во вкусе, верно? — Типа того, — отзывается Сережа уклончиво и трется щекой о плечо. Сказать ей? Смотрит с ожиданием, серьезно смотрит. И Сережа чувствует почему-то, что его не осудит и поймет, как подруга по несчастью. — Не могу выкинуть из головы одного человека, с которым мне, правда, не светит. И это… было бы нечестно. Даже для перепихона без претензии на начало чего-то серьезного. — Понимаю, — хмыкает Инга со знанием дела, и болтает ногами, задумчиво уставившись на синюю полку стеллажа. — Но ума не приложу, куда твой этот «один человек» смотрит. Он что, натурал? — Нет, би, — бормочет Сережа и хмурится. — Постой, погоди, а как ты?.. — Брось. — Инга улыбается лукаво, отпивая из бокала. — Ты бы сказал «одна девушка». «Один человек» говорят либо в книжках, либо любители обтекаемых формулировок, которые почему-то думают… — Инга наклоняется, чтобы невесомо ударить его ладонью в плечо, — что их осудит открытая, блин, лесбиянка! — Извини. — Сережа криво улыбается, теряясь в необычных ощущениях. И понимает внезапно, почему ему так странно: — Я еще ни разу не говорил об этом вслух. Ни разу не признавался никому, кроме себя самого. — У тебя есть прекрасная возможность начать! — Инга убирает бокал на стол и берет в руки бутылку, отпивая уже из горла. Ух ты, как она расслабилась. А им стоило раньше разобраться с темой ненужности секса. Инга облизывает губы и восхищенно тянет: — Серега, да это фарт! Мы же можем… сплетничать! — Сплетничать? — фыркает Сережа, представляя, как ходит всюду с крохотным блокнотиком и записывает чужие разговоры, чтобы наверняка не упустить сочные подробности. — Сплетничать, делиться секретами, — перечисляет Инга со смешком, накручивая длинный локон на палец и мечтательно глядя под потолок. — Сам подумай, с кем еще это обсуждать?.. Сережа согласно кивает. Он всегда может поговорить с Ромой — о чем буквально угодно, но взваливать на него такую тайну? Зная, что он будет мучиться невозможностью поделиться с Артемом? Что ему будет неловко на общих тусовках? Нет, ни за что. То, что они встретились с Ингой, действительно большой подарок от судьбы, обычно не щедрой на подношения. — Блядь! — вскрикивает вдруг Инга, чуть не выронив бутылку, и смотрит круглыми от ужаса глазами поверх Сережиной головы. — Что за?.. Сережа оборачивается медленно, хотя догадывается сразу. Ну разумеется. За балконной дверью торчит Илья и смотрит на них из темноты, попыхивая сигаретой, тлеющий уголек которой подсвечивает его напряженно сомкнутые губы. — Все нормально, — успокаивает Сережа Ингу, поднимаясь на ноги. И тихо бросает: — Это он. — Он?.. — Инга моргает растерянно, явно прикидывая в уме расстояние от земли до балкона второго этажа, и громко выдыхает после пропитанной шоком паузы: — Фу-у-у-ух, поняла. — Инга делает Сереже страшные глаза. — Ты чего встал?! Иди, поговори с ним! — А ты? — Сережа затылком чувствует взгляд Ильи, но ноги будто в пол намертво врастают. Какого хрена он приперся? Какого черта сердце, унявшееся после недавних тревог, снова рвется наружу, будто собачонка, услышавшая оклик хозяина. — Я тут подожду с винишком, — говорит Инга раздраженно и велит: — Кыш! Иди, дурак!.. Сережа заставляет себя сделать шаг, другой, третий. Выдыхая, протискивается между стеллажами. Дергает ручку и выходит на балкон, прикрывая за собой дверь. Илья стоит у перил, не выпуская сигареты изо рта — уже второй, судя по всему. И смотрит во двор так сосредоточенно, словно вообще мимо шел, залез случайно и по привычке скорее, и крепко задумался о насущном. — Я же сказал, что занят сегодня, — говорит Сережа охрипшим от волнения голосом, становясь рядом. И думает, что если кому-то и мерещится, что с Ильей, скачущим туда-сюда с энергией вырвавшегося на свободу смерча, сложно, то этот кто-то никогда не имел дела с Ильей, который молчит. Курит и ведет себя пугающе тихо — то есть не ведет себя никак. Сережа зовет робко, не дождавшись ответной реакции: — Илья? — Да просто с Артемом попрощались недавно, — объясняется Илья непривычно равнодушным тоном, не выдающим ни одной лишней эмоции, и постукивает пальцем по сигарете, стряхивая пепел. В тусклом рыжем свете фонаря, еле-еле добивающем с угла дома, Сережа различает тугой хвост на его затылке и огромную даже для немаленького Ильи футболку с размашистой надписью «S.O.S.» на спине, — подумал, может, ты освободился. — Он только теперь оборачивается, чтобы мазнуть по Сереже неприятным взглядом. — Не знал, что у тебя свиданка. Ща свалю. — Ясно, — глухо говорит Сережа вместо «Не надо. Останься». Вместо того чтобы сказать, что у них с Ингой никакая не свиданка в привычном понимании слова. — А почему ты?.. — Ты пил? — спрашивает Илья резко, и Сережа вздрагивает от неожиданности. На его памяти Илья ни разу не говорил так — по-настоящему зло, с напором. — Чего? — Сережа криво усмехается. Блядь, Илья, как прикажешь на это реагировать? — Спрашиваю, — повторяет Илья, затушив окурок о ржавую перекладину и сунув прямо в карман, — ты пил? — Илья кивает головой в сторону балконной двери и кривится, будто само слово ему противно: — Вино. — Да какого хуя? — вскидывается Сережа, чувствуя, что его уже колотит от подступающего раздражения. — Не пил я. Ингу угостил. Ты же в курсе, что если я беру алкоголь, то только для других! — «А если надо избежать неудобных вопросов, прикидываюсь, что пью и что страдаю сраным похмельем на следующее утро». Он складывает руки на груди, ежится зябко, хотя на улице по-прежнему слишком жарко для ночи. Огрызается, не понимая, верит ему Илья или душит молчанием, дожидаясь, что Сережа взорвется и скажет «бокал-другой»: — Чего ты доебался до мышей? — Сережа не понимает, зачем, может, чтобы ударить в ответ, но действительно бросает ему в лицо: — Может, бокал-другой выпил. И что? — Тебе жить расхотелось? — выплевывает Илья, и по его лицу пробегает еле уловимая судорога. — По колесам соскучился? — Не смей, — требует Сережа, сцепив зубы. В висках долбит, будто на сталелитейном заводе. — Даже, блядь, не смей. Это не твое собачье… — Посмею, — перебивает Илья, чуть ли на крик не переходя. Он делает шаг навстречу и ставит палец ему на грудь. Шипит, наклонившись низко к лицу Сережи, дрожа всем телом, будто по нему бежит короткими разрядами электрический ток: — Это мое собачье дело, если ты решил, сука, в салочки поиграть со своим здоровьем. Я тебя однажды уже чуть не потерял... — Его голос надламывается, Илья отшатывается на нетвердых ногах, отворачивается и тяжело опирается руками о перила. Заканчивает глухо: — Мне мои друзья нужны живыми. — А если я скажу, что не пил? — спрашивает Сережа, боясь скатализировать новый взрыв. Черт. Кто его вообще за язык тянул? Зачем было мотать нервы им обоим этой сценой? — Правда. Ты меня… выбесил. Вот и сказал. Теперь это звучит еще хуже, чем роспись под собственным желанием сдохнуть. Роспись под собственной непроходимой глупостью. — Илья, правда! — повторяет Сережа громко и надеясь, что он почувствует искренность его тона. Лучше пусть считает идиотом, чем смотрит так больно. — Никогда больше так не делай, — просит Илья ровно после продолжительного молчания, врезающегося Сереже прямо в яремную вену. Он оборачивается и смотрит по-прежнему. Смотрит весело, хотя Сережа чувствует каждой клеткой тела, насколько Илья злится, пусть и роняет с тягучей знакомой ленцой: — Красивая девушка. Я у похожей, только блондинки, на пляже номерок взял. У лорда отличный вкус. Илья ловко перемахивает через перила балкона. И Сережа в первый раз видит воочию, как он лезет обратно, опираясь ногами о выпирающие из кладки кирпичи. Илья машет ему снизу коротко и идет вдоль дома, скрываясь за поворотом. — Знакомься, — бормочет Сережа Инге, которая, осторожно выглянув из-за стеллажа, выбирается на балкон, — это я. Безнадежный придурок года.