Баллада о звездах, что светят вне ночи

— Я тебе клешни вырву однажды с корнем, вот увидишь, — шипит Артем, распахивая дверь на второй минуте, что Илья давит на кнопку звонка, не отпуская палец. Артем потный, взъерошенный и, как ни странно, ни капли не сонный для восьми утра воскресенья. Илья усмехается неуверенно. — Вы там случайно не?.. — Он многозначительно поигрывает бровями. — Пытались, — огрызается Артем, прикрывая бедра одеялом, в котором вышел из спальни. Илья сникает немного. В самом деле, какого хуя он приперся в такую рань, когда люди нормальные либо спят, либо заняты с головой друг другом? Не все же в этом мире должно вертеться вокруг его с катушек слетающей персоны. — Сорян за беспокойство! Встретимся на репе... — говорит Илья бодро и разворачивается, но Артем резко его окликает: — Стоять, чудовище. Вернулся живо. Илья с тягостным, но отчасти и облегченным стоном проходит вслед за ним в прихожую и закрывает дверь. Долго расшнуровывает кеды на коврике и прислушивается к голосам Ромы и Артема, заглянувшего в спальню за одеждой. — ...да я сам, не парься, — приглушенный Ромин шепот. — Не-а, я хочу, чтобы все было на месте, — ответный смешок Артема. — Это — особенно… Звук поцелуя, ленивая возня, Ромино бурчание: — Ага, еще чего изволите?.. Снова поцелуй — вот неугомонные попугаи, — и Артем наконец выходит в коридор в трениках и Роминой футболке с котом. Кивает молча в сторону, приглашая перестать булки мять на пороге. Илья плетется за ним по указке на кухню, закрывает плотно дверь и плюхается на угловой диванчик. Растекается по столу, подложив руку под голову, и бездумно наблюдает за Артемом, который ставит чайник и гремит посудой в мойке. Странно. Половину ночи не спал от мыслей, бороздивших просторы сознания со скоростью токийских поездов. Но его настолько выпотрошил пересмотр клубных воспоминаний на обратной стороне век, что все, на что он способен теперь — следить уныло за солнечным зайчиком, отбившимся от стаи на стеклянной вазе и прыгающим по татухам на руках Артема. — Чай, кофе? — уточняет Артем и тут же добавляет: — Есть какая-то дорогущая Ромина арабика, хочешь? — Ромашковый чай хочу, — отзывается Илья загробным голосом. — Литр. — Хуепутало... — вздыхает Артем, но не спорит, доставая пару пакетиков из пачки и бросая в кружки. — Ты меня убиваешь. — Он недовольно замечает, обернувшись через плечо: — И еще меня убивает, что приходится скрывать твои излияния от Ромы. У меня не бесконечная фантазия, знаешь ли, на отговорки про якобы буянящего деда, который божий, блин, одуванчик, заваленную сессию и нашествие дементоров. — Я терплю, и ты терпи, — высказывается Илья философски и бубнит в рукав: — Или пристрели меня, не мучай, так уж и быть… — Блядь, Илья! — Артем разливает кипяток по кружкам и садится напротив, доставая к чаю печенье с полки — судя по иностранной марке, тоже Ромино. — Только не говори, что поверил вчерашнему шоу с Сережей и Ингой. — Он с чувством закатывает глаза. — Василисина задница знает, чьи руки ее лапали под столом после одиннадцати. — А это тут при чем? — морщится Илья и пытается продать Артему, что ему похер абсолютно, но продавать нечего, кроме очевидного замешательства. Потому что сложно ждать реальной подъебки от Сережи, которому доверяешь до агрессивного «да» в ответ на дедово коронное «а если он позовет в шахту башкой нырять, ты пойдешь тоже?» — Вот скажи, — тянет Илья, двигая чашку туда-сюда по столу и оставляя мокрый след — такой же горячий и противный, как агрегатное состояние души в последние пару недель, — тебе когда-нибудь казалось, что все, что было у тебя до, хоть взаимная дрочка, хоть секс, не дотягивает даже близко по ощущениям до поцелуя с одним конкретным человеком?.. — Нашел у кого спросить, — фыркает Артем и задумчиво чешет висок кольцом на большом пальце, — сам же в курсе, что мы с Ромой друг у друга были первыми. — Блин, точно. — Илья разламывает печенье и косится на него исподлобья. — Ну а… с Ромой как?.. — Что поцелуи, что остальное. С ним каждый раз как будто… вот-вот сдохнешь от… — Артем взмахивает рукой и сконфуженно затыкается, упрямо не продолжая мысль. — Оргазма? — подсказывает Илья с любопытством. Оба вздрагивают, когда дверь распахивается, и на кухню просовывается Рома, сходу спрашивая: — Тем, у нас есть лампочки запасные? В ванной перегорела… — Он подозрительно прищуривается при виде дружно уставившихся в разные стороны Артема и Ильи. И уточняет насмешливо: — Почему вы выглядите как школота, которую застукали за разговорами о сексе?.. — Артем страдальчески поджимает губы, и Рома, моментально заливаясь краской, глухо бормочет: — Ничего не отвечайте… не хочу знать… — Детка, в выдвижном в комоде посмотри!.. — кричит Артем ему вдогонку, прежде чем Рома плотно закрывает дверь и уходит от греха подальше. Артем смотрит на прыснувшего Илью осуждающе, но с улыбкой. — Доволен? — Было бы чем, — хмыкает Илья, остывая от вспышки веселья быстрее сунутой в снег спички. Раньше он хвастал по дурости, что жизнь никогда не наебет его долгим бесперебойным чувством, которое ни вытравить, ни заземлить, ни приглушить, легко повернув тумблер. Раньше он искренне думал, что будет вечность бежать от серьезности и глубины, не переводя духа. Сказать бы тому, прошлому, Илье, что всего один удар прицельно в солнечное сплетение — и накроет так, что не останется сил и желания уперто рваться обратно в бегство. — Я не понимаю, чего он хочет, — признается Илья сдавленным, стыдно откровенным тоном. Зарывается пальцами в волосы, расплетая хвост. — Все эти его «видимо», «возможно», «чего до мышей доебался?» и мое любимое, млять, «я же сказал, что занят» и «это не твое собачье дело»! — Илья стонет сквозь зубы, не спеша поднимать глаза на Артема. — Рожа кирпичом, яда на сто баррелей, и сиди, гадай, нахуя он тогда на поцелуй ответил, как будто в последний раз. Как бы, твою ж мать, стало просто, возьми я и загляни, что в его башке творится! Илья чуть не задыхается, вывалив на Артема весь скудный запас мыслей, что остался с ночи. И кажется, что больше нет ничего. Неужели оно, ревущее непрестанно, копающее заточенными лопастями по живому, умеет в долгий тайм-аут? Но нет — передохнет и снова за дело, неугомонная тварина-сердце. — Все сказал? — хмыкает Артем, когда Илья вгрызается в печенье, чтобы заткнуть вновь просящийся наружу поток слов. — А захуя, моя черешня, ты Олега клеил вчера? — Какого Олега? — хмурится Илья недоуменно, сбиваясь с мысли. — Офика. — Артем вздергивает брови и недоверчиво качает головой. — М-да, Илюх, только ты можешь клеить на автомате. Секс-машинку выключай хоть иногда. Ты вообще подумал, каково было Сереге, если он к тебе действительно неровно дышит?.. Смотреть на это. — Артем отпивает чай и произносит убежденно: — Вы, актеры погорелого театра, точно друг друга стоите. — Я его клеил? — переспрашивает Илья угрюмо и, ткнувшись губами в ладонь, нервно барабанит пальцами по лбу. — Не знаю. Пытался смотреть куда угодно, но не на сладкую парочку года... «Кто будет воспринимать тебя всерьез? — вспоминаются мамины слова отчетливо, словно они еще вчера сидели вдвоем на дачной террасе, на перилах крыльца, и любовались прохладной летней грозой. Многое из того, что мама говорила, ушло, не уцелело в памяти, обманутой наивной детской мыслью о родительском бессмертии, а эти слова остались. Как высеченные в граните, не постаревшие ни на день. — Когда ты перестанешь бежать и бежать. Кто поверит, что ты можешь и хочешь остаться?» «Не захочу, — играючи сказанное, поверхностно по мыслям размазанное. — Чувства для придурков!» Чувства для придурков… и потерявшийся осколочек истины — «чувства для придурков вроде тебя принесут ран и ссадин поболе, чем для тех, кто когда-то захотел и научился любить». Кто уже ездит на двухколесном и крутит финты на рампе, пока ты тащишься на четырех по учебной асфальтной плоскости и наверстываешь прогулянные уроки через пот, кровь и горючие слезы. — Я хочу, чтобы у него было лучшее, — цедит Илья сердито. — Хочу, чтобы у него все было высшего класса — ни на грамм меньше, ни на миллиметр! После всего дерьма, что он хлебнул, лорд меньшего не заслуживает. А я мудила конченый. Я — не лучшее, Артем. Я ад, пиздец и нахуй блядь. — Что-то мне подсказывает, что Серега бы с удовольствием пожарился в этом аду, — хмыкает Артем. — Не! смешно! — взрывается Илья. — Вот и я говорю — не очень смешно, — парирует Артем бесстрастно. — Если оно тебе действительно надо, если тебя не пугает, что придется за него побороться, то иди и докажи. Докажи, блин, что тебе можно доверять. Что ты его не отпустишь, если только он сам тебе «нет» не скажет. Илья молчит, напряженно раздумывая. Пугает ли его перспектива борьбы за себя и него? Ни капли. На фоне мысли о том, что Сережа никогда больше не откроет ему балконную дверь. Не улыбнется, не отвесит едкий комментарий о надписи на очередной футболке. Артем смотрит на него не мигая. Потом качает резко головой и поднимается из-за стола. — Ты куда? — уточняет Илья растерянно. — Я? Вызывать экзорциста, — бросает Артем невозмутимо, доставая телефон и отходя к окну. Он ловит обалдевший взгляд Ильи и фыркает: — Анвару наберу. Скажу, что группа, которая перед нами репетирует, задержится в студии на полчаса… Даю тебе фору. В первый и в последний раз — проворонишь шанс, я тебе реально экзорциста вызову. — Артем машет свободной рукой: — Вон пошел, пиздец он, ад и нахуй блядь. Чтобы эта дурь из твоей башки по пути в студию выветрилась, понял?

***

Аутро* со звуком сверчков — вот что завершало бы его альбом, если бы он решился на авторскую музыку. Сам альбом посочнее, помощнее, с крутыми барабанными партиями, чтобы заложило уши и сердце пробило трахею. И под конец звук сверчков, как вот сейчас у него в голове на пороге студии. Насколько же легко было жить и не париться без эмоциональных качелей со Светой, с Игнатом и с Катей, первой его девушкой. Насколько легко и беззаботно-пресно, насколько весело было жить вплоть до пробившего по жилам жаркого, неопознанного, как с неба свалившегося ощущения — при первом взгляде на него, знакомого со школьной скамьи, под новым углом. С ним рядом тоже весело, но, будто Илье холодильник открыли и намекнули, что существует не только гречка без масла — то солено, то перчено, остро, сладко, еще и, сука, горько до отмирания вкусовых рецепторов и блаженного «больше!», даже когда больше уже не лезет. А Сережа сидит себе на краю сцены и скрупулезно чистит лады гитары намотанным на палец влажным бинтом, хотя Илья даже отсюда, с порога видит, что гитару можно использовать вместо зеркала. Сидит и не знает, что он центр чертовой вселенной, таблетка для и от бешенства в одном флаконе. — Привет задротам! — Илья салютует ему рюкзаком, который тотчас отправляет в полет до двери подсобки. Сережа смотрит в немом трансе на поднявшееся на месте падения облачко пыли, морщится, встряхивает головой знакомо — «Нельзя, никакой уборки, нахер компульсии» — и смотрит на кофту Ильи прежде, чем в глаза. Роняет с кривой ухмылочкой: — Привет честным. Илья опускает взгляд на надпись на кофте. Только рядом с Сережей и вспоминает, что утром напялил, потому что только он реагирует на маркерные послания — вот почему Артем никак не отозвался на размашистое ярко-красное «Я тупой» под воротником? К Сереже в ответ не придраться, разве что повториться в сотый раз и проехаться по брюкам, бледно-желтой рубашке и ровному пробору, как будто он не рок ебашит, а в филармонии обжимает скрипочку. Но после вчерашнего у Ильи язык не поворачивается. Вспарывает беспощадно память, как свет скользнул по его ресницам и утонул в глазах за секунду до поцелуя. Как он рванул навстречу, жадно забрал его целиком себе. С потрохами, короткими мыслями, с ревностью, с обидой и выводком тупорылых демонов. — Где все? — спрашивает Сережа, разматывает бинт, сворачивает бережно и убирает в пакетик. Кладет гитару сушиться в открытый чехол и отодвигает вглубь сцены. — Дрыхнут, суслики, небось. — Илья пожимает плечами и вразвалочку подходит ближе, чтобы опустить задницу на сцену по факту, а по сути — на сотню иголок. Никаких китайских практик не хватит, чтобы подготовиться к такому. — Как Инга? — Нормально. — Сережа трет шею ладонью, отводит взгляд. — Отсыпается после вчерашнего. Ревность жалит не хуже ядовитого насекомого. И кажется, что ничего сверх клубных событий за небрежным «после вчерашнего» не скрывается, но ты ведь просто не представляешь. Ты себе не представляешь, Сережа, как сложно отключить это мерзкое чувство, не позволять себе думать о том, что ты счастлив с другой или другим. Не представляешь, какая ненависть берет к собственной прогнившей до последней балки душонке, стоит подумать — «Даже если сам по себе. Без меня». Остается только встать и объявить после поклона: «Здравствуйте, ваше высочество, перед вами долбаный эгоист, для которого совесть — пустой набор звуков. Который хочет для вас лучшего и боится, что всего, что ни сделает, никогда не будет достаточно». И недавнее от Артема: «Докажи, если оно тебе действительно надо. Если собираешься бороться». Как? Как, если словами и через рот обычно получается дичь в духе вчерашнего блеяния у него за спиной, трусливо, в глаза не глядя? Они сидят в полуметре друг от друга и пялятся на три огнетушителя в углу студии под аккомпанемент мертвой тишины в помещении и далекого собачьего лая за дверью. Вот и поговорили. Вот тебе и доказательство того, что орать друг на друга на балконе — это они замять могут худо-бедно, а целоваться до онемевших языков, когда никто не требовал, — кажется, уже слишком для «просто друзей». — Забыл тебе передать вчера, — произносит Сережа, прокашлявшись, тихо, явно устав от молчания, и тянется к чехлу, копаясь в боковом кармане. Снова садится на край сцены, но чуть ближе. В руке у него кулек с четками. — Мама просила сказать, что завтра в восемь… — Уголок его губ странно дергается, вроде бы изображая полуулыбку. — В общем, в восемь она тебя в центр зовет, семинар какой-то будет, а йога будет в десять. — Угу… — Илья протягивает дрожащую ладонь. У Сережи ладонь тоже потрясывается, будто от тремора — и четки ожидаемо шлепаются на пол между ними. Они наклоняются одновременно, чуть не столкнувшись лбами. Сережа выдыхает скомканное «блядь», зацепившись пуговицей на манжете за тонкий металлический браслет с мантрами на запястье Ильи. Пытается отдернуть руку, четки снова падают, как в дешевой комедии положений — на такие моменты обычно накладывают закадровый смех. Только вот им не до смеха. Илья хватает его за ладонь, чтобы не дергался и не вывихнул им обоим запястья. Сережино лицо чертовски близко, его запах — простенькая фруктовая эссенция, которую обычно разбавляет водой и мажет за ушами и между ключиц перед выходом из дома, — бьет по обонянию острее. Илья медленно поворачивает руку, осторожно высвобождая свой браслет из-под пуговицы. Неуверенно, но с четкой целью тянется — поправить его задравшийся воротник, не больше. Но ловит пальцами. Прерывистое, частое, несмотря на то, что Сережа замирает неподвижно, горячее дыхание. Илья долго смотрит, зная, что ничем безобидным это не обернется, в его широко распахнутые каре-зеленые глаза и не может вспомнить. Когда хотел чего-то так же сильно, как еще разок, пусть даже он станет последним, почувствовать его язык у себя во рту. Пальцы сами собой движутся выше воротника, зарываются в мягкие светлые волосы. Илья тянет Сережу ближе за затылок и впивается в его губы быстро и жадно. Сразу — до гула в ушах и до ручки. Сдвинувшись ближе по краю сцены, вцепившись свободной рукой в его ремень. Сережа застывает и никак не отвечает на поцелуй первые секунд пять, а Илья настойчиво бьется языком в его плотно сомкнутые губы, умоляя без слов отозваться хоть как-то. Ну же, оттолкни, ударь, можешь даже прикончить — тебе можно. Можно абсолютно все, что попросишь. Только попроси, дай крохотный знак. Это несложно. Сережа кладет руки ему на плечи, впивается больно пальцами. Илья напрягается всем телом, готовый нацепить привычную глуповатую ухмылку и отшутиться, спасти то, что уцелеет на поле взрыва под ребрами — пусть, похуй, только еще секунду. Одну спасительную секунду твоего тепла. Сережа держит его крепко, вдруг вздрагивает ощутимо, очнувшись от ступора, наклоняет голову, открывает рот и грубо перехватывает инициативу, касаясь горячим языком языка Ильи. Шесть кубиков эйфории внутривенно, до расслабленных недоверчиво плеч и пальцев, что гладят по макушке Сережи завороженно — ты хочешь? Ты правда хочешь добавки?.. Они целуются снова, но уже вне игры, без условий и чужих пристальных взглядов. И в тишине студии слышно все: тяжелое, загнанное дыхание, откровенные влажные звуки, с которыми их губы соприкасаются, ток кипящей крови в ушах. Сережа тянет его за собой, схватив за ворот и растекшись спиной по сцене. Позволяет навалиться, вжаться так, что дальше только сплавиться на атомарном уровне и не увидеть разницы: мое тело — твое тело. — Сними уже… — шепчет Сережа в губы, заставляя очнуться, заглянуть в его полуприкрытые глаза и умереть немного. При виде растрепанных светлых волос, залитых румянцем щек и потных ключиц под двумя расстегнутыми пуговицами рубашки. Расстегнуть бы их все или выдрать с корнем, но Илья скорее отобьет себе все пальцы арматуриной, чем разденет его здесь, на пыльной сцене, пусть даже от похоти вены затянутся морскими узлами. — Сними… — снова шепчет-шипит Сережа в губы приказным тоном, — свою чертову… кофту… Илья смотрит вновь на его влажные губы. В его глаза, в которых плещется незнакомое, взбудораженное и дикое. Молча закидывает руку назад, сгребает ткань в кулак и стягивает кофту, насквозь мокрую от пота, чтобы отбросить на пол. Все, что попросишь. Буду служить тебе, как верная выдрессированная псина, и ждать команды у твоих ног — тебе понравится, обещаю. Весь мир тебе в зубах принесу. Дай мне шанс. Дай мне шанс сказать это вслух и претворить в жизнь. Илья встряхивает волосами, с которых снова слетает резинка, перехватывает взгляд Сережи. Боже. Пожалуйста, не надо. Зачем ты позволил? Узнать, каково это — когда ты смотришь в ответ, забывшись, удивлен, понимаешь и не понимаешь одновременно, кто перед тобой и над тобой, кто давит тебе ладонью на грудь, боясь потерять равновесие и контроль. Смотришь вот так. Как из самого дерзкого сна и родом из мечты. И все в этом взгляде беззвучно кричит о неистовом желании обладать. — Я. — хрипит Илья, наклоняясь и хватая его пальцами за подбородок. — Так хочу. — Не закрывая глаз, впивается в нежные истерзанные губы, плавится под его ответным пристальным взглядом, задевает его язык своим. — Быть. — Пальцы сильнее сжимаются на его челюсти, дыхание льется Сереже в рот и оттуда — прямиком в легкие. Заразить бы его целиком собой, как он безжалостно сделал уже очень давно. Захватить, как гребаная болезнь, до последней клетки. Быть у него под кожей. — Твоим. Сережа прикрывает глаза, всхлипывает задушенно, когда Илья впечатывает последнее слово в его губы, и ведет ладонью по его напряженному плечу, горячими пальцами — ниже и ниже. Касается, слепо изучающе ощупывает до мурашек и полустона Ильи пирсу в его левом соске. Вдруг отдергивает руку и юрко отворачивает голову, не давая поцеловать снова. Хмурится и в ответ на непонимающий, как в тумане, взгляд Ильи кивает в сторону двери. И тогда Илья слышит тоже. Вот блядство. Приближающийся рокот мотора мотоцикла. Ну и какого лешего, Анчоус, ты пунктуальный донельзя?! Сережа вырывается из-под него резво, скатывается со сцены чуть ли не кубарем. Хватает кофту Ильи с пола, самого Илью — за локоть, и тащит в сторону подсобки. Распахивает дверь, вталкивает Илью в царство швабр и веников, бросает ему в лицо кофту и, матерясь сквозь зубы, пинком отправляет ему под ноги его же рюкзак. — Если что, — выпаливает Сережа, задыхаясь и попутно силясь застегнуть пуговицы рубашки негнущимися пальцами, — ты тут читал! — Надежный план, — шепотом шипит Илья, прижимая кофту к ширинке, которая мистическим образом оказалась расстегнутой — когда только успел, Сережа, блядь? — Надежный, как швейцарские часы! — Заткнись! — советует Сережа запальчиво и запирает с грохотом дверь, оставляя его в кромешной темноте. Илья на ощупь находит перевернутое ведро и садится на него, выравнивая дыхание. Почитал. Так, сука, почитал, что даже мочки ушей полыхают. Он пытается прислушаться к голосам Анвара и Сережи, но не разбирает ни слова. Лезет в рюкзак за телефоном и открывает вкладку нужного диалога. «Нам надо поговорить, — печатает быстро, чтобы не передумать и не начать тупить над формулировкой. — Буду сегодня на балконе в девять. Можно?» Напротив сообщения появляются две синие галочки. В диалоговой строчке мелькает недолго «Сергей Сковронский печатает» и прилетает ответ: «Ок». Илья облизывает пот с верхней губы. Набирает новый текст и отправляет не глядя, тут же блокируя телефон. Улыбается в темноту, когда слышит, как Сережа за дверью закашливается, а Анвар у него что-то обеспокоенно спрашивает. «Это свидание. Буду с цветами. Я НЕ ШУЧУ».