Баллада о звездах, что светят вне ночи

Илья просыпается неожиданно, от ослепительного света, ударившего прямо по глазам. Тут же слышит беспокойное Сережино полушепотом: — Чертово… солнце… Чувствует, как прогибается матрас, Сережа перелезает через него неуклюже и тянется к шторе. Дергает за нее несколько раз, судя по тихому стрекоту крючков о карниз, и наконец добивается успеха — свет перестает резать веки. Илья открывает глаза, помаргивая сонно, и не без удивления пялится на Сережу. В шортах и футболке, уже причесанный, тот шатко балансирует между подоконником, за который цепляется рукой, и кроватью, на краю которой стоит коленями. Сережа оборачивается через плечо и очаровательно краснеет, робко опуская взгляд, от чего Илью тянет заржать в голос. Значит, как брать его с напором секс-машины накануне вечером, а потом еще и ночью поднять для продолжения банкета, это пожалуйста, зачем нам стыд и совесть? Ведь можно остервенело трахать Илью до полной разрядки и пробурчать в конце «Ну ладно, спи, заслужил». А утром у нас перерождение в невинную ромашку, которая стесняется малейшего дуновения пошлых мыслей? — Я проснулся позже тебя, — хрипло комментирует Илья, поворачиваясь под одеялом на бок. Кажется, это единственная физическая нагрузка, доступная телу сегодня. Как садиться за руль — Илья даже думать боится. Вместо этого он качает головой сокрушенно, посмотрев на электронные часы на тумбочке, и говорит со смешком: — Восемь утра… Нонсенс ебаный. — Ну… ты устал вчера, — сдавленно реагирует Сережа. Отталкивается от подоконника и садится на пятки на кровати. Теперь смотрит он по-другому. Настороженно. — Я перестарался?.. — Ты лишен чести зваться джентльменом, — произносит Илья. Похоже, слишком хорошо выдерживая мину и тон серьезности, потому что на лице Сережи тотчас появляется неописуемое выражение скорби, вины и растерянности. Илья все-таки не выдерживает и ржет. — С дубу рухнул? Я от тебя вчерашнего не ожидал. В приятном смысле. — Илья вспоминает бешеный поцелуй на пике и собственный стон взахлеб и расплывается в довольной улыбке. — В очень приятном смысле. — Ты провоцировал меня, — оправдывается Сережа ворчливо. У него даже мочки ушей становятся нежно-розового оттенка от смущения. — Нечего было быть таким… таким… — Сережа явно мучительно подбирает другое слово, но наконец сдается, заявляя с вызовом: — сексуальным, ясно? — Прости, — говорит Илья, плюхаясь на спину и даже не пытаясь скрыть самодовольную ухмылку, — но я не могу перестать существовать. — Придурок, — буркает Сережа, хватает край одеяла в изножье и рывком перекидывает Илье на лицо. Повисает напряженная пауза. Илья, накрытый одеялом с головы до пояса, еле глушит смех, зажимая рот костяшками пальцев. — Твою мать, — тянет Сережа выразительно. — Ты сам его нашел, — невинно проговаривает Илья, прикидывая отвлеченно, как скоро проснутся остальные и начнут собираться к завтраку, и сколько времени есть в запасе, — теперь ты за него в ответе. — Провокатор, — жалуется Сережа. Из-под одеяла Илья слышит и чувствует по пружинистой отдаче матраса, что он возится где-то внизу. И когда уже думает, что Сережа из вредности его обломает, с облегченным выдохом воспринимает щекотное прикосновение мягкой челки к животу, а следом — теплый бережный поцелуй в болючий засос. — Доброе утро, — мурлычет Илья, закладывая руки за голову, и блаженно прикрывает глаза.

***

Илья предусмотрительно раскатывает носки, скрывая засосы на лодыжках. Большая часть поцелуйно-кусального турне Сережи пришлась на участки тела, надежно спрятанные от чужих глаз под одеждой. Но устрашающего вида собственническую роспись на шее, включая припухлый засос прямо под челюстью, даже поднятый воротник рубашки-поло не спасает от внимания всех, кто сидит за столом. К счастью, тетя Аня рано утром уехала на съемки. Марина и Кирилл тактично делают вид, что ничего не замечают. У Ромы, чья левая ладонь не отлипает от шеи, даже когда он с аппетитом наворачивает овсянку, наверняка у самого рыльце в пушку для острот и многозначительных взглядов поверх вазы с садовыми цветами. Сережа, устроившись на стуле с идеально ровной спиной, попивает чай со сливками и беззастенчиво ведет с Кириллом светские беседы про футбол: ему только оттопыренного мизинца не хватает для образа человека, никак не причастного к ночным зверствам. Илья на его фоне наверняка являет собой воплощение фразы «Добейте меня хотя бы из милосердия». Спинка кресла — идеальна, чтобы срастись с ней на атомном уровне и не рассыпаться по частям под стол. Горячий кофе — превосходен для чудом не сорванных связок. Мягкая подушка — самое оно под молящей о пощаде задницей. Пока не встал с кровати, Илья на полном серьезе верил, что держится бодрячком и злоупотреблять возможностями растянутых йогой мышц ног и корпуса вчера не относилось к разряду слабоумия и отваги. Никто Илью не трогает — Илью сегодня не кантовать. И только Артем, неприлично свежий и довольный, таранит его хитрыми косыми взглядами из соседнего кресла и сопровождает смешками каждое деревянное движение Ильи: к столу за тарелкой с фруктами и обратно. — Так много вопросов, — пропевает Артем тихо ему на ухо, наклоняясь ближе, чтобы взять солонку, — так мало ответов… — Ты сколько вчера выпил? — спрашивает Илья деловитым шепотом, игнорируя ехидный выпад. — Апельсинового сока? — Артем вздергивает брови. — А что? — Отлично. — Илья тычет ему в губы куском яблока и едва успевает пальцы отдернуть, когда Артем, скосив глаза и поняв, что его не отравят, охотно открывает рот. — Тогда ты за рулем. — Хм-м, — тянет Артем, прожевав яблоко. В темно-серых глазах вспыхивает огонек лукавства. — Вопросов стало меньше. — Какой догадливый, — притворно хвалит Илья и, жестом попросив снова открыть рот, быстро хватает с другого края тарелки и кладет ослабившему бдительность Артему на язык дольку лимона. Артем кривится и смотрит как на предателя, но послушно жует и не решается — может, из-за Сережи и Марины, которые завтракают с такой аккуратностью, будто их снимают для туториала по столовому этикету, — выплюнуть лимон Илье в лицо. Илья мерзко хихикает, откидываясь на спинку кресла. А вот нефиг стебаться над несчастным другом. После завтрака начинают собираться в город. Рома, передвигающийся при родителях исключительно бочком и прижимающий к шее то руку, то бутылку с водой — мол, жарко, лето на дворе, — заявляет, что ему надо сделать справку для университета, и активно намыливает лыжи вместе со всеми. — Остатки шашлыка хоть возьмите с собой, — возмущается Марина, когда Артем решительно отказывается от контейнеров с зеленью и салатами и ящика с клубникой. Она буквально силой сует Артему в рюкзак упакованное мясо и, что замечает только Илья, втихаря подкладывает под него зачехленный в пакеты укроп. — Ужинать захотите, спасибо скажете. — Марина добавляет иронично: — А то вы, конечно, две хозяюшки, аж деретесь за место у плиты… — Артем что-то бурчит с намеком на согласие, и Марина получает возможность переключиться на новую жертву. — Илья! Тот вытягивается по стойке смирно, опираясь о капот дедовой ауди, и выжидательно хлопает глазами. — Овощи бери, куда нам столько? — А мне куда столько? — смеется Илья. — Дедушку свежим покормишь, — подыскивает аргумент Марина, разводя руками, и Илья едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. Да дед питается исключительно консервами, как на него ни ори. У него яичница с консервами, брускетты — именно так он поправляет Илью в ответ на вопли о «срамных бутерах» — с консервами, суп из консервов, рагу из консервов и даже компот из консервированных фруктов. Он на даче-то горбатится исключительно для того, чтобы к осени закатать все по банкам к чертовой матери. На свежую редиску дед пренебрежительно скажет «ха-ха», а перцы болгарские, помидоры, огурцы, зелень… ну, это, конечно же, немедленно отправится на консервацию под коварное «хе-хе». — Ладно, спасибо, — сдается Илья. Главное успеть отжать себе пару огурцов, пока они не превратятся в соленых мумий. В итоге багажник мистическим образом оказывается доверху набитым провизией, и Марина, расправив плечи с чувством выполненного долга, достает из кармана кофты пульт от ворот. Артем садится за руль, Рома — на переднее пассажирское, а Сережа и Илья забираются назад. Как только Артем вывозит их из коттеджного поселка, Илья, не выдерживая молчания, обостренного жизнеутверждающей попсой, играющей на радио, устраивается лежа, кое-как упаковав ноги внизу, и укладывает голову Сереже на колени. Благодарностью ему, правда, отвечает только собственная задница. — Думаю, и так все всё поняли, — высказывается Илья просто в ответ на пристальный взгляд Сережи сверху вниз из-под светлой челки, который может означать в равной степени как осуждение, так и предложение объясниться перед Артемом и Ромой за обоих. — Угу, — хмыкает Артем с улыбкой в голосе. — Мы так долго ждали кульминации этого сериала, что уже сложно изображать удивление. Сережа совсем не по-лордовски хрюкает, отворачиваясь к окну, но Илья замечает его улыбку. Илья подныривает под руку Сережи и вжимается затылком ему в живот. Плавно и с удовольствием проваливаясь в сон, он мечтает, чтобы Сережа продолжал так же смущенно и искренне улыбаться каждый раз, когда речь заходит об их отношениях. На районе им приходится разминуться. Сережу первым подбрасывают до дома. На лавочке у подъезда его уже ждет напросившаяся в гости Инга, и, пусть Илья прекрасно знает про ее официальный статус подруги, тупорылая ревность не дает проводить Сережу без поцелуя. Он рывком притягивает Сережу за запястье и еще с минуту увлеченно исследует его рот языком. — Придурок, ее не интересуют мужики, — шипит Сережа. Он снова становится пунцовым, а еще взъерошенным и дезориентированным, как вывалившийся из кустов воробей. — Кто сказал, что это из-за нее? — бурчит Илья, но не отказывает себе и Сереже, который облизывает губы, явно замечтавшись о продолжении, в маленьком поцелуе. Двух маленьких поцелуях. Илья проводит пальцами по его волосам и бормочет нехотя: — Ладно, иди. — Спасибо… — язвит Сережа, добавляя третий: на счастье, видимо, — что разрешил… — Он неловко, будто только начиная переваривать тот факт, что они могут открыто демонстрировать свои чувства в компании, кидает в сторону: — Ромка, Темыч, покедова. Сережа забирает свою часть продуктов из багажника и вместе с Ингой, которая тут же виснет у него на локте с ухмылкой и начинает нашептывать что-то на ухо с заговорщическим видом, скрывается в подъезде. — Они будут обсуждать вас, — подсказывает Рома, обернувшись к Илье с переднего пассажирского, пока Артем осторожно ведет тачку дальше по двору, — во всех подробностях. — Он подмигивает недоверчиво хмыкнувшему Илье. — Я так делал. — Делал как? — с подозрением вклинивается Артем. — Я чего-то не знаю?.. — Сам попробуй что-нибудь скрыть от Василисы Андреевны, — фыркает Рома весело. — Ах, Василиса Андреевна… — тянет Артем со знанием дела, веселея вслед за ним. — Тогда понятно. Попугаи-неразлучники вылезают у подъезда Артема, и Илья, кряхтя и морщась, перебирается на водительское, чтобы наконец доехать до дома. — Сегодня вечером, — встречает его дед с порога бодрым заявлением, — разгребаем с тобой антресоли. — Чиво-о-о? — стонет Илья, сев прямо на стянутые с трудом кроссовки в прихожей. Он припоминает, цепляясь за последнюю надежду: — Ты, кажется, дарил мне три купона на отлынивание?.. Дед копается в безразмерных карманах не менее безразмерных гавайских шортов, достает все три купона, и Илья скисает, заметив, что они надорваны по краям и помечены его собственным почерком — «использован в мае», «использован в мае», «использован в июне». Эх, знал бы Илья заранее, не косил бы от дачи! Хотя дед, хитрый лис, специально бы не давал там делать ничего, что Илью бы устраивало. Картошка? Святое, брысь от лопаты. Забор? Сам покрашу, положи валик на место. Перегладить все вещи, вывезенные на дачу из квартиры? Вперед, Илюша, держи утюг. Тут в ход и пошли купоны. Нет, дед, разумеется, самый любимый и незаменимый. И молодой в душе, хотя и пятьдесят девять лет — никакая еще не старость. Особенно в случае деда. Он же вместе с Ильей на йогу подсел пару лет назад и беззастенчиво таскает его коврики и вспомогательные причиндалы. Илья в отместку спиздил у него прическу. А что? Семейная фишка — пальма на макушке. Илья все еще помнит, как в малознакомой тусовке, куда он приперся в новом образе, все странно косились на Артема, когда он крикнул задорно: «Ха! Косишь под деда?» Но какой бы бесконечной ни была любовь Ильи, на заваленные барахлом антресоли она ни в коем случае не распространяется. — Ты не пожалеешь единственного внука? — страдальчески вопрошает Илья, корча невыносимые муки. — Меня кто пожалеет? Сердце больное. Нервы… — Ха! — Илья закатывает глаза. Деду рановато до всяких стереотипных присказок, как и странных речевых оборотов, но он ими, будто из прикола, сыплет без остановки. — Ты здоровее меня! С тобой даже бабки в очереди в поликлинике сидеть не хотят, а терапевт выгоняет с криками «Больных подавайте!» — Не мешай мне манипулировать единственным внуком, — парирует дед. — Иди, потухни пока в компухтере, я тебя позову. — Илья поднимается, шаркая мимо него в комнату, но дед его останавливает и, прищурясь — типа, плохое зрение изображает, — отгибает воротник рубашки. — Ух, батюшки! Кто ж тебя, кота мартовского, так подрал? Катька или Светка? Или новый кто? — Дед пытливо интересуется: — Уж не Игнат ли, черт без рогов? — Не, ты чо, я его сто лет не видел уже, — отзывается Илья тихо-тихо. Ему все еще стыдно и неловко. Да и кому не будет, если дед, которого ты оберегаешь от подробностей личных дел от греха подальше, застукает вас с парнем? Пусть и в одежде, но в довольно пикантной позе, неожиданно нагрянув с дачи? Вот там Илья испугался не на шутку. Баек про сердце, нервы и отказавшее зрение. Дед бушевать никогда не умел и в тот раз преуспел не сильно: так, пульт от телика пошвырял по гостиной и разразился длинным монологом про советские времена. Потом позвал бледного, заикающегося от пересера Игната на кухню и долго там мурыжил за закрытой дверью допросами. Провожал его из квартиры с исключительной вежливостью, но руки не пожал. И сказал Илье задумчиво, когда за Игнатом дверь захлопнулась: «С таким каши не сваришь. Вертлявый. Хоть бы нормального кого в дом приволок, раз заморских блюд изведать захотелось, — и добавил: — Тьфу!» Через месяц, когда Игнат ему изменил, Илья и сам понял, что с ним каши не сваришь. Дед еще и поучал, выпытав правду окольными путями: «Я ж говорил! Говорил! Павлин, — и снова: — Тьфу!» Илья даже не знал, чего в нем на тот момент было больше: расстройства из-за предательства Игната или громадного облегчения и затаенных надежд на то, что дед не против «заморских блюд». Против разве что блюд из павлинов. Напрямую Илья спрашивать не решался, но и дед как-то ловко обходил детальные обсуждения стороной, несмотря на то, что не стеснялся называть имена. — Потом скажу, — туманно сообщает Илья, поправив воротник. — Ишь, важный птиц, — дед цокает языком. — Ну иди. До вечера Илья успевает немного вздремнуть, аккуратно, надеясь, что это поможет быстрее встряхнуться, позаниматься йогой и действительно потупить в компьютер. Отдохнуть и вернуть себе способность к прямохождению, по крайней мере, ему удается. Каждые полчаса взгляд Ильи будто невзначай падает на молчащий телефон, но он упрямо себя одергивает. Да, они с Сережей только начали встречаться — и это закономерно, наверное, хотеть постоянно слышать, видеть и трогать его, бесконечно заниматься разговорами, прогулками и совместным ничегонеделанием или деланием определенных вещей. И все же в памяти свежо, каким контролем для Сережи обернулись отношения с Алисой. Она пасла каждый его шаг, привязывала, дергала обратно, не давая необходимого глотка воздуха снаружи ее личности. Внушала, что она — его единственный воздух. Меньше всего Илья хочет, чтобы что-то напоминало Сереже о тех днях, пусть даже косвенно. Меньше всего хочет сближаться в поведении с той психопаткой. У Сережи в гостях Инга. Наверняка дома его мама. Они с Ильей провели прекрасный день почти вдвоем, вечер и ночь — наедине. Да и что Илья скажет? Давай ко мне, будем разгребать дедовы антресоли? Бред. Напишет ему ночью. Спросит, как прошел день. Илья уже убеждает себя, что звонить прямо сейчас — гиблое дело, когда экран вспыхивает входящим. «Сергей Сковронский». Илья усмехается. Записал так Сережу из их традиционной обоюдной вредности в прошлом году. Тот, узнав, возмутился официозу: «Какого хрена? Так и записан?» Илья ответил, высунув язык: «Да, так и записан». Стоит ли говорить, как именно Сережа забил в контакты его самого? — Привет, — произносит Илья в трубку. Уточняет, улыбаясь физической карте мира на стенке над столом: — Соскучился? — Да. Жить не могу, — родной яд мешается в голосе Сережи с легкой, но уловимой ноткой робкой нежности. — Ты чат общий открывал? — Неа. — Илья бил себя по рукам, чтобы не проверять телефон как маньяк. Пропустил, наверное. — Васька зовет всех гулять, — рапортует Сережа. — Мы в деле? Илья улыбается этому «мы», но радость длится недолго. — Вообще-то… сегодня не могу, — тянет он досадливо, оттолкнувшись от столешницы, чтобы сделать оборот вокруг своей оси на стуле на колесиках, — дед меня реально впряг в разборку барахла на антресолях... Отмазаться не вариант, пытался. — Илья скрепя сердце предлагает, напоминая себе мысленно, что отношения не равняются передвижению всюду исключительно вдвоем: — Сходи один, если хочешь. — Ага, — саркастически отзывается Сережа. — А ты там барахло один будешь разгребать под руководством деда. Я к тебе тогда приду, окей? — Ты не должен, — говорит Илья, хмурясь и покусывая губу. Вот черт. Только бы Сережа не подумал, что для него существует правильный и неправильный выбор. Что Илья вообще ставит его перед выбором между собой и остальными друзьями. — Серьезно. Ты можешь потусить. Я же не конч какой-то, тебя на уборку приглашать… — Зато я конч, который любит убираться, — ржет Сережа. И, отсмеявшись, продолжает куда серьезнее: — Я в курсе, что не должен. Просто хочу. Если бы не хотел, не предлагал бы. — Ну… ладно? — произносит Илья полувопросительно. — Не «ладно», а «ура, жду», — поправляет Сережа ехидно. — Мне всему тебя учить надо? — Обещаю быть прилежным учеником, — смеется Илья. — Ура, жду! Сережа появляется на пороге спустя каких-то пятнадцать минут. И не с пустыми руками, а с ведром, полным чистящих средств, перчатками, тряпкой и складной шваброй. Еще и комбез натянул и волосы подвязал банданой. С Сережи бы плакаты агитационные писать в совковом стиле. «Товарищ, не запускай антресоли!» — Ну а тряпка-то зачем? — убито спрашивает Илья. Сережа, разуваясь, смотрит на него как на клинического идиота. — Ну да… — Илья закатывает глаза. — Как я мог забыть. Свой инвентарь дороже пущенных на тряпки старых футболок… — Опачки, помощники! Тезка, Серый! — В коридор выходит дед и даже не напускается на Илью с отповедью за попытку разделить возложенные на него обязанности. — Здрасьте, Сергей Кондратьевич. — Сережа жмет предложенную ладонь. — Рады, очень рады. — Дед чуть руки довольно не потирает прямо с Сережиной ладонью посередине. — Чайку попьем перед работами? — Сначала дело, потом чай, — твердо говорит Сережа. — Вот это по-нашему! — радуется дед и пихает Илью локтем под бок. — Смайлик изобрази на лице, Царевна Несмеяна. — Илья специально натягивает дурацкую кислую улыбку, за что еще раз несильно получает локтем. Дед качает головой. — Чай не чужое барахло трясем. — Не чужое? Судя по временам залежей, там барахло даже не твоего дедушки, а древних славян, — ворчит Илья под нос, но его уже никто не слушает. Потому что дед и Сережа — это неприкосновенное комбо. Сережа единственный на памяти Ильи, кому дед во время поездки на дачу доверил прополоть помидоры в теплице. Илья носился рядом, переживая, что затащил друга в ад, и напоминал, что может это сделать и сам, но в результате единственное участие, до которого Сережа и дед его допустили — двигать ведро для сорняков и подавать инструменты. А еще Сережа покрасил забор. Дед вон его три года после не перекрашивал, хотя до этого ревностно обновлял каждый апрель. Илья бы переживал куда сильнее, если бы не знал: Сережа и вне обсессивно-компульсивного действительно любит порядок, красоту опрятности и чистоту. На свет божий появляется стремянка, на полу они расстилают старые газеты, открывается путь к антресолям — и работа кипит. Илья старается участвовать в развернувшемся действе как можно активнее. Передвигает и держит им стремянку, принимает от деда барахло и передает Сереже. Помогает оттирать банки, склянки, видавшую виды электронику и посуду. Постоянно бегает в ванную обновить тазики с водой. Что угодно, лишь бы дед и Сережа не упахались, взвалив на себя большую часть забот. Сережа над его мельтешением только посмеивается. — Уборка суеты не терпит, знаешь ли, — наставляет он, передавая Илье веник. Подняв взгляд и убедившись, что дед с головой в раскопке шкур мамонта, некогда носивших гордое наименование полушубков, невесть как оказавшихся на антресолях, Сережа украдкой поглаживает Илью по запястью и подмигивает. «Успокойся». И вслух добавляет шепотом: — Я тут по своей воле, если ты еще не понял. Илья кивает. «Я буду примерным учеником». Учиться, что заботиться в отношениях может не он один, видимо, ему предстоит тоже. Дед просит его поставить чайник для перерыва, и Илья со спокойной душой оставляет их вдвоем, уходя на кухню. Заливает и ставит кипятиться воду и проверяет запасы сладкого на навесной полке. Он не собирается греть уши, но дверь в коридор приоткрыта, и, даже несмотря на шум электрического чайника, Илья слышит, что дед интересуется как бы между прочим: — Не знаешь, с кем у него шуры-муры? Илья фыркает под нос. Дед в своем репертуаре. — М-м-м. Пока не знаю, — отвечает Сережа невинно, судя по скрипу чистого стекла, натирая банки. Спустя десять секунд раздается вкрадчивое: — Но он… он счастливым выглядит, не считаете?.. — Считаю. Снова со мной шутки шутит за закрытой дверью, а не только на людях. С конца мая, — говорит дед и вздыхает. — Серый. Он у меня давно сирота. — Знаю, — глухо отвечает Сережа. Илья подходит вплотную к двери, ловя каждое слово. — И он у меня один, — продолжает дед. — У меня голова как банка консервная. Все в ней уже как следует сохранилось и улеглось. Я могу чего-то не понимать… хрен за вами, молодежью, поспеешь. Но если его что-то делает счастливым, то лучше пусть оно при нем будет. Или человек этот. Лишь бы улыбался. У меня одна теперь радость в жизни — улыбка Илюхина. Илья прикрывает глаза, сглатывая ком, вставший в горле. — Он поделится с вами, — убежденно говорит Сережа, — когда готов будет. Он ведь вас очень любит. Это я знаю точно. — Доведешь старика до слез, — жалуется дед сквозь мягкий смех. — Ладно. Где наш работник месяца? — Он кричит в сторону кухни: — Чайник-то вскипел?