По вечерней дороге

***

      Если бы вы знали, как Рома заебался, вы бы ушли в недельный запой. А вот он держится.       Антон, конечно, лучик света в этой непроглядной тьме, но иногда он бывает таким тупым, что хочется врезать ему, и не просто кулаком, а чем-нибудь таким же тупым. Пятифан уже устал ему намекать на свои чувства, Господи, да уже только слепой не видит, что Петров ему небезразличен! Хотя как знать, может, они только кажутся понятными...       – Да твои намёки настолько тонкие, что входят без смазки-на, – сказал Бяша, плюнув себе под ноги. В курилке были только они вдвоём, так что поднять эту больную для друга тему он мог без страха, что кто-то их услышит. Да и вечно кислая мина рядом знатно раздражала.       – Да в каком это блять месте они тонкие?! – Скуривая уже четвертую по счёту сигарету за раз, всё ещё раздражённо вопрошал хулиган.       – Знаешь, если я начну разбирать каждый твой подкат, я ж сдохну.       – Так и не велика потеря, начинай.       – Да взять хотя-бы тот случай с вагончиками-на! Кто в здравом уме решится на такую хуйню?       Да, было дело, но ведь всего-лишь раз! Рому тогда посадили с Антоном, чтобы – цитата – "успеваемость подтянул", а тот и счастлив – все его поползновения в сторону блондина станут менее заметными, чем броски бумажных комков через весь класс. Он подговорил Бяшку начертить циркулем на их парте паровоз с неотъемлемой надписью "Если ты не голубой, нарисуй вагон другой", пока Тоши не будет в классе. Тогда мысль казалась идеальной – когда отличник придёт, Ромка картинно удивится такому творению, будто сам видит впервые, но ничего не нарисует, чтобы Антон наконец понял, что к чему.       – И что же тебя не устраивает?       – То, что Антон сам взял циркуль и нарисовал вагон и свой, и твой!       – Так я, что-ли, в этом виноват?       – Если тебе и этого мало-на, вспомни, как ты летом спиздил у него очки и бегал по всей деревне, называя его как?... – Парень помахал рукой, подначивая друга продолжить фразу за него.       Ромка отвёл глаза в сторону и пробубнил:       – Слепым котёнком...       – Именно. И что ты получил-на? Он тебя так красиво послал, я аж сам ахуел! Вот что значит книжки читать, он наверняка и подкаты нормальные знает и на тебя надеется, а ты блять со своими вагонами и лавочками...       – А с лавочкой-то что не так?! – Казалось, друг наступил на самое больное.       – Он ещё спрашивает, – зажав сигарету между зубов, Бяша вскинул руки к небу, чтобы боги видели его заёбанное лицо. – Сесть на лавку, где написано "кто сел, тот пидор" это не намёк, это долбоебизм!       Тем приятным последним летним днём, когда Антон только приехал с отпуска, такой загорелый, из-за чего его волосы казались ещё более белоснежными, Пятифан забрал его на прогулку, потому что очень соскучился. Но всё, что он сказал тогда – это "опять твоя морда белобрысая перед глазами мельтешить будет". Очень по-мужски, конечно.       В лесу они свернули немного на другую тропинку, которая заканчивалась небольшой красивой полянкой со скамейкой. Соседские бабушки часто любили тут сидеть. Ромка же, давно заприметив это место, все хотел сводить сюда Антона, но лавочка почти никогда не пустовала. Казалось, бабки были готовы драться за неё не на жизнь, а на смерть. Решение пришло как-то само собой – любимый в таких вещах циркуль, верный Бяша и вот – ахуенная надпись "кто сядет, тот пидор" уже как две недели служила потрясающей защитой от этих дьявольских отродий, аки огородное пугало от ворон. И вот, они подходят к этой лавке и Ромка с очень довольным выражением лица садится, похлопывая присесть рядом, так, чтобы надпись была ровно между ними, на что Тоша сказал "Да я постою, насиделся в поезде" и искренне улыбнулся, продолжая осматривать лес и подставлять лицо солнцу. Скрежет зубов тогда слышали все белки, летучие мыши наблюдали утразвуковой крик души, а пацана нужно было занести в книгу Рекордов Гиннеса за терпение, так как он продолжал улыбаться Тоше, который, кажется, нихуя и не увидел, несмотря на свои очки.       – Проебался, так ещё и пидором себя окрестил-на!       У Ромы задёргался глаз. Пожалуй, пятую он курить не будет.       – И что прикажешь делать, а? – Крикнул в сердцах парень. – Отрицаешь – предлагай!       – Орать будешь при родах, придурок недоделанный-на! – От души крикнул на него в ответ Бяша. Его это тоже порядком заебало. – Просто признайся ему прямо, и концы в воду!       – Это у тебя будет конец в воде, а у меня хуйня на блюде вместо Антона!       Последний звонок давно прозвенел, но Петров – вспомни солнце, вот и лучик – выходит только сейчас. Услышав своё имя, он заметил в курилке орущих друг на друга друзей и остановился на крыльце.       – О, Антон! – Крикнул Бяша, помахав ему рукой и переключая внимание уже порядком заведённого Ромы. – А мы тут как раз о тебе говорили!       – И что же вы обо мне говорили? – Петров подошёл чуть ближе, поправляя лямку рюкзака.       – Рома тебфпхв, – не успел он ничего сказать, как красный, как рак, Пятифан зажал ему рот ладонью. Антон в непонимании уставился на них. В ясных глазах смешались удивление и интерес, и это было слишком завораживающе. Они встретились взглядами, и Ромка, как загипнотизированный, тихо произнёс себе под нос:       – Люблю...тебя...       – Чего?       Антон прищурился и наклонился поближе. Из-за ветра и ярых пыхтений Бяши рядом со всё ещё закрытым ртом он, видимо, реально не услышал, но и так раздраконенного Ромку это разозлило ещё больше, настолько, что ярость превысила смущение. Он швырнул пачку сигарет на землю и, знатно на ней потоптавшись, выкрикнул от всей души:       – Люблю я тебя, блять!       Развернулся и зашагал прочь, громко топая ногами.