Цвета нашего мира

      По щекам скатывались прозрачные капли, падая на старую семейную колдографию, что судорожно сжимала в своих руках бывшая гриффиндорка. С колдографии смотрели прямо на неё два родных человека, которые широко улыбались.              Она ещё раз взглянула на них, а после на всю пыльную и разгромленную спальню раздался дикий вопль душевной боли, казалось, этот крик исходил прямо из её израненного сердца.       Словно в бешенстве, с силой отбросив от себя рамку с колдографией, схватившись за волосы и оттянув их у корней, она окончательно растрепала прическу, но для неё эта нелепость стояла сейчас на самом последнем месте.       В который раз оглядев старую и пыльную комнату безумным взглядом, она сама и не заметила, как стала медленно скатываться вниз по стене. Из глаз снова брызнули слёзы, и Гермиона опустила голову, посмотрев на свои кисти рук. У неё не осталось практически никого.       Никого!              Никого в этом гребаном, наполненном несправедливостью мире. Рон несколько месяцев назад женился на Лаванде Браун, казалось, напрочь забыв о её существовании. Он бросил её, а ведь когда-то она верила в их взаимную любовь, но то была лишь мимолётная симпатия с его стороны. Он фактически использовал её, и это было… больно. Нет, конечно она была рада за него. Да может даже и за Браун, но с зияющей раной в левой части груди тоже поделать было нечего. Её было не спрятать. Открытая и незаживающая болючая дыра прямо в ней. Да чёрт возьми! Хотелось просто больше ничего не чувствовать. Отключить такие ненужные эмоции и жить чёрство, но зато не испытывать всей этой боли. Она мучилась и страдала, мучилась и страдала в те месяцы. Думала, что ничего хуже быть не может. Как же она ошибалась. Как же она недооценила суровую судьбу-злодейку. Позволила себе закрыть на это глаза, и что теперь? Она стоит в обломках и осколках самой себя, не в силах собрать тысячи частей воедино. Стоит в руинах своего внутреннего мира. Все было разрушено, раскрошено на обломки. Последняя поддержка была безжалостно отобрана у неё. В послевоенное время царила нестабильность, вследствие чего и убили её родителей. От одной этой мысли хотелось лезть на стену и завывать, подобно волку в полнолуние. Девушка уткнулась в локти, обхватив свою голову руками. Что же касается Гарри, ещё одного друга, так сказать. Он тоже решил порушить их дружбу. Ну как — формально они всё ещё были друзьями, но на деле их пути разошлись в противоположных направлениях. У него была Джинни и дети. Из этого выливались все семейные заботы. Он был на похоронах её родителей. Да, но только лишь из уважения к бывшей близкой подруге. Это тоже немало драло в клочья её и так израненные сердце и душу. Да сколько можно?! Но сколько бы она не страдала, всему должен быть положен конец. Ей надо было твёрдо встать на эту зыбкую почву и выстоять. Выдержать всё это, но черпать эти самые силы по-прежнему было не из чего…

***

      Она приоткрыла один глаз, почувствовав, как солнечные лучи лизнули её лицо от лба до подбородка, она не ощутила от этого никакой радости. Хотелось лицезреть дожди, грозы, молнии, но только не тихое, весьма солнечное утро. Это давило и угнетало, как ни странно, ещё больше. Приподнявшись на локтях, она оглядела комнату, что оказалась гостиной, и с немым удивлением отметила, что, будучи сильно вымотанной эмоциональными переживаниями, заснула прямо на полу из тёмных досок. Повсюду были разбросаны пергаменты, а на полу лежали мелкие прозрачные осколки. Разбитое и некогда красивое зеркало, в которое она так любила смотреться. Дверцы комодов и тумбочек были беспорядочно открыты и выдвинуты. В метре от неё была оторванная половица пола из тёмных досок. Потерев переносицу и поморщившись, девушка с тяжелым вздохом перевела взгляд с окружающей обстановки на саму себя. Увидев, что она была одета в чёрное платье, которое сейчас было порвано и запачкано, вспомнилось всё. Всё произошедшее. Смерть, похороны, слёзы и её истерика. Боль в груди с новой силой продолжила разрастаться от полного осознания сей трагедии, что была столь велика для неё, а данные смерти так же значили безмерно много и причиняли боль. Снова. Словно в её сердце воткнули тупой нож и медленно прокручивали рукоятку по часовой. Но слез не было. Больше нет. Возможно, силы просто окончательно покинули её, а может, она выплакала их все до остатка днём ранее. Вдох-выдох. Она решила ещё раз оглядеть комнату и дом её детства, что сейчас больше был похож на место, в котором проводился теракт. Подняв с пола, усеянного обломками, самый большой осколок зеркала, она приподняла его на уровне лица. В стекле она увидела совершенно незнакомую ей ранее девушку. Разбитую и сломленную. Растрёпанные волосы обрамляли худое лицо. На голове творился полный беспорядок, тем самым напоминая настоящее птичье гнездо. Опухшие и красные глаза. Тёмные полумесяцы под глазами и бледно-серая, на вид нездорового цвета, кожа. Кончиками пальцев Гермиона прикоснулась к щеке и почувствовала холод, похожий на прикосновение ко льду. Было ощущение, что она живой мертвец, как из какого-то фантастического, бредового маггловского боевика. Резко откинув от себя осколок, она услышала раздражающее и нарушающее полную тишину клацанье стекла, когда оно приземлилось на пол, задев собой ещё один осколок. Внезапная мигрень и покалывание в висках заставили девушку болезненно поморщиться. С усилием поднявшись с пола и потерев голову, которая в то время, пока она спала, неудобно приложилась к твёрдой поверхности, она шатающимися шагами, обходя осколки побрела к окну. Через мгновение, почувствовав привычную резкую боль, она остановилась. Только вот теперь уже она была не душевной, а ощущалась физически. Посмотрев вниз и оглядев свои ноги, она с некой досадой заметила, что всё-таки острый осколок врезался и достаточно глубоко разорвал плоть, где-то в месте выше щиколотки. У неё конечно же при себе была палочка, но отчего-то вытащить кусок стекла захотелось маггловским способом, тем самым причинив себе ещё большую боль, но это не так сильно волновало девушку, как странное и по-своему мистическое желание причинить себе боль. Присев слегка на корточки, она схватилась за торчащий осколок, замечая вокруг него появившуюся кровь. Словно завороженная, она начала медленно и оттого ещё более мучительно вытаскивать осколок своими пальцами. Она ощутила эту резкую боль. Это давало понять, что она ещё жива и это не сон, и тем более не загробный мир. Запятнанный собственной кровью осколок приземлился чуть дальше от ступни, а девушка, будто бы зомбированная, смотрела на стекающую струйку красной крови. Она дотронулась до пореза, и на её пальцах, соответственно, осталась эта красная субстанция. Запах металла ударил в нос, и Гермиона могла поклясться, что начала задыхаться им. Выйдя наконец из оцепенения, она залечила распоротый кусок кожи с помощью магии и двинулась небрежными шагами к своей первоначальной цели в лице окна. Остановившись в полуметре от наполовину разбитой рамы и стекла, она подняла свой взор, взглянув на внешний мир. Лазурное небо. Яркое солнце, что слепило ей глаза, принуждало закрыть веки или хотя бы прищуриться, но она по-прежнему продолжала полностью широко открытыми глазами взирать на далёкое космическое тело, подобно мотыльку, который в силу своей недальновидности и глупости летит, обжигая крылья, прямо в огненно-яркий плен.       Гриффиндорка никогда не была столь внимательна к зелени, обрамляющей и заполняющей землю и ветки деревьев. Никогда не замечала по-настоящему красоты матушки-природы. И тем более никогда не вглядывалась в причудливую форму мягкого, белого облака, будто бы сплетённого из кружева. Но всё это было не для неё. Подобно вихрем, воспоминания недавних дней, а в частности вчерашнего вечера, заново пролетали в голове. Роились прямо под кожей головы, текли по венам вместе с кровью. Гермиона даже не поняла, что слёзы, которые она так отчаянно пыталась сдержать, брызнули из некогда светлых янтарных глаз, пока не ощутила солоноватый привкус на языке. Тыльной стороной ладони стерев влагу с лица, а после под глазами, она отошла от окна. Боль усиливалась, подобно тайфуну. Разрасталась в ней, превращаясь в черную дыру. И эта чернота медленно и опасно начала проникать в сердце. Сегодня Гермиона чувствовала себя весьма отстранённой от действительности, нежели вчера. Что-то в ней перевернулось. Сделало кульбит и повернуло в другую сторону, но только вот в хорошую или плохую? Пока было рано судить.

***

      Чернота продолжала поглощать, заполнять своей вязкой субстанцией её внутренности. Дышать становилось как никогда сложно. Что-то внутри неё повернуло всё же, как она считала, на не самую верную тропу В голове, подобно червям-опарышам, роились всякие мысли, но все они были вольно-невольно одного рода — о смерти. Нет, не просто смерть её родных, а само понятие этой старухи с ржавой, но острой косой за спиной; всегда готовой пронзить тело остриём своего орудия, а потом заставить отдаться на растерзание в её тёмные объятия. Она представляла, как умирают люди, придуманные её воображением, а может, и нет. Паранойя? Их кончина была иногда мучительной в её думах, а иногда обычной. Определённо. Эти мысли пугали. По-настоящему заставляли пугаться самой себя. Опасная грань, за которой можно лишиться здравого рассудка, и она сейчас ходила по лезвию этой черты, оступаясь нередко за неё, но пока ещё не полностью. Пожалуй, девушка смутно понимала, чем вызвана эта ментальная тёмная дыра. Месть. Такое приторное и согревающие душу чувство обволакивало изнутри. Она жаждала мести для каждой мрази и тех, кто безжалостно лишил её самого дорогого и сокровенного. К чёрту доброту. К чёрту гриффиндорский нрав. Она уже когда-то проявила их, и что? Что теперь? Это сломало её, разрушив абсолютно каждый сантиметр её души, если её вообще можно было измерить. Сердце леденело с каждой секундой, и она ярко чувствовала, как погружается в эту чёрствость. Она не хотела. Не была уверена. Действительно не хотела окунаться во мрак, но склизкая субстанция затягивала, без её на то ведома, с головой. Что ж, она позволила тьме проникнуть в её мир, теперь её думы о смерти и мести были лишь невесомой завязкой. Кульминация начинается, а может — уже началась. Теперь она желала, нет, — жаждала, как глотка воды во время многолетней пустынной засухи, настоящей и осязаемой мести. Тёмное «я» подкинуло ещё пару навязчивых идей. Одна из которой заключалась в кровавой идеи мести. Она перешла черту.

***

      Дорогой дневник, вот уже третий день с того момента, как я не вижу смысла в этой жизни. Меня тошнит, воротит, мне чертовски плохо, но я упрямо продолжаю существовать. И в чём смысл всего этого?       Какой смысл в тебе, если ты обычная тетрадка зелёного цвета? Какой смысл в том, что ты зелёный? Ты не можешь забрать ни грамм моей боли, так в чём тогда твой смысл?       Может, его вообще нет. Может, смысл в продолжении моего существования, но теперь уже на пару с тобой, нет?! Тогда… я запуталась.       Я разговариваю с тобой, как будто ты — реальный человек. И что в итоге? Я всё равно чувствую себя так же, как и пять минут назад. 1999 г.

***

Шёл третий день её умышленного заточения в клетке в виде её собственного дома. Прижав к себе коленки, Гермиона сидела прямо на холодных половицах, прижавшись спиной и затылком к такой же холодной стенке. Её пристанище. Её ледяная клетка. И когда она решила самостоятельно отгородиться от всего внешнего мира? Переведя ленивый взгляд с потолка, она стала скучающе рассматривать пейзаж за стеклом. Бескрайнее небо за восстановленным магией окном сегодня было не лазурно голубым — оно было сливового цвета с редкими и местами тёмными облаками, лениво проплывающими по небесной выси. Гермиона не была на улице вот уже третий день. Три дня заточения пагубно отразились на её здоровье в целом. Голодание и нервное истощение привело к сильной худобе её тела. Если она продолжит в том же духе, наверняка сможет стать анорексиком, но всё это было для неё по-настоящему не важным. Тьма пожирала её изнутри. Она хотела вылиться из едва сдерживаемой остатками силы воли клетки, созданной самой девушкой, что из последних сил сдерживала в себе растущего зверя. Никто об этом не знал, да и не мог знать, что ненависть, тьма, жажда мести таились в хрупкой, на первый взгляд, и сломленной девушке. Она чётко и ясно решила для себя, что, если продолжит жить в полной изоляции от внешнего мира, постоянно скрываясь в своей комнате, она только сильнее может усугубить ситуацию. Возможно, лишиться рассудка. Поэтому твёрдо встав на ноги, она почти уверенно двинулась к восстановленному простым репаро зеркалу, что вчера было расколото на тысячи осколков. Взглянув на себя, гриффиндорка поморщилась. Нельзя было появляться в таком разбитом состоянии. Грейнджер была полна решимости. Если она всем покажет свою слабость, то станет слишком уязвимой для тех мразей, что с замиранием сердца ждут её падения. Не дождётесь. Никто никогда не узнает, не заглянет ей в душу, и не поймёт, как на самом деле всё чертовски плохо. Наложив на себя чары красоты, поправив причёску и надев белую блузку с рукавами-фонариками, а после, натянув на себя тёмные расклешенные брюки, она критично оглядела себя в зеркале. Она выглядела нормально. Внешне. Возможно, относительно, но нормально. Подкрасив ресницы тушью, она ещё раз осмотрела себя в отражении. Чего-то не хватало и это ясно отражалось на её печальном лице (а каким оно могло ещё быть?!). Быстро натянув маску показушного безразличия и холодности, Грейнджер наконец отошла от зеркала. У неё были весьма амбициозные планы. Ей надо было появиться в Министерстве, а после подговорить знакомых работников на идею собеседования по принятию её в совет Визенгамота. Конечно, вы можете сказать, что она слишком многого хочет. Да в целом, плевать на ваше мнение!       Это была первая её цель по достижению справедливости на чаше мировых весов. Разработав целый план по достижению своих интересов, она уверенно побрела к входной двери бывшего дома покойных родителей. Слава богу, связи в кругах работников у неё имелись.