Vitis vinifera

Весь день я старательно избегал Риддла. Ну, насколько это было возможно. Даже ряд взял самый отдалённый, спихнув Рона с Гермионой поближе к нему. Да и он не особо обращал на меня внимание, будто вечером, на пробежке, ничего странного не произошло: никаких каверзных разговоров, никаких насмешек и намёков. Обыкновенная светская беседа: «Как вам бегается, сэр?» — «Хорошо, а Вам?» — «Просто отлично. Пригожий сегодня выдался денёк». М-да. Конечно, особых иллюзий я не питал. Вечерний разговор остался в воспоминаниях чем-то эфемерным — фантазией, сотканной из изнурительного зноя и моих смутных впечатлений. Я и до этого-то не ждал, что он проявит ко мне интерес, — личный или же профессиональный — а теперь, когда он, возможно, считает меня чудаком или чем-то вроде горе-шпиона, тем более. Хотелось окутать себя плотным коконом из невозмутимости, стать воплощением самоуверенности и стойкости и показать полное безразличие ко всему происходящему — то бишь к нему. Но эта болячка на сердце по имени Том зудела и не давала мне покоя, и мои намерения расходились с моими желаниями. Поэтому я то и дело подавался вперёд, погружаясь всем туловищем в лозы, чтобы скрыть такого делового себя и разглядеть на самом деле занятого его. Ей-богу, как самый настоящий папарацци, выслеживающий знаменитость в кустах. Дожил. Однако повод для ведения слежки у меня был. Или же я сам себе его придумал. Если вчера Риддл постоянно бродил где-то поблизости, раздавая инструкции, помогая вправить ленту, скобки и далее по списку, — хоть дело было плёвым — то сегодня не то чтобы мимо пройти, а даже не глядел по сторонам. Разумеется, нельзя было не признать, что указания были бы лишними — подхватив вчера нужный ритм, мы идеально ему следовали. Даже тапенер ни разу не заедал, а мотки ленты у каждого были свои. И только ближе к полудню я наткнулся на него, когда пошёл за бутылкой воды. На мою голову внезапно опустилась ладонь, на лицо упала тень, а часть козырька скрыла небо. Это была кепка. «Солнце безжалостно», — обронил он, медленно убрав ладони, и прошёл мимо. А я застыл, прижав рукой головной убор, и буравил взглядом его удаляющуюся спину. Как бы я ни пытался себя убедить, что всё в порядке, что всё пройдёт, но этих крох внимания мне было недостаточно. Я становился жадным; становился не в меру ненасытным — желал непрерывно смотреть на него, говорить с ним, касаться его… И лишь глазеть мне не могли запретить, всё же остальное было непозволительной роскошью. Табу. И я категорически не знал, что мне делать со своими чувствами. Как их унять, подавить, куда вообще деть эти грёбаные эмоции, когда каждый его взгляд я ловил, стремясь запомнить, присвоить, удержать. И с каждой прожитой секундой становилось очевидно, что со мной никогда подобного не случалось раньше. Конец школы я провёл, флиртуя с девушкой из параллели — Чжоу Чанг. Мы не могли определить — встречаться ли нам официально или остаться друзьями (с некоторыми привилегиями, разумеется). В то время я был в неё по уши влюблён, а наша игра в кошки-мышки доводила до безумия, нещадно стегая по оголённым нервам и заставляя кровь кипеть. Каждую свободную секунду мы сбегали с уроков, чтобы встретиться под лестницей, забрести в пустой класс, затаиться в раздевалке и целоваться-целоваться-целоваться… Получали нагоняи, выговоры, косые взоры от учителей, даже родных в школу вызывали. Как же мне тогда досталось от Альбуса — он буквально молнии глазами метал. Наказал меня на неделю и карманных денег лишил заодно. Но мне всё было нипочём рядом с ней. Мы планировали сбежать и пожениться втайне, критично относясь к мнению родителей, что нам ещё рано для таких серьёзных действий. Естественно, так оно и было: повстречавшись чуть меньше полугода, перед выпускным мы расставили все точки над i и мирно разошлись, оставшись друзьями. Как разгорелась страсть, так и перегорела — со скоростью тлеющего фитилька. А когда школа перестала быть связующим звеном, то и дружба как-то понемногу увяла: меньше созванивались, реже отвечали друг другу в сетях, постепенно прекратили вместе гулять. Жизнь раскидала нас по разным полюсам. Потом со мной приключилось чудо, и имя этому чуду Джиневра Уизли — младшая сестра Рона. Мы начали встречаться на первом курсе втайне от друга. Наверное, тот период стал самым сложным испытанием для моей семьи — нас осталось двое: я да Альбус. За неделю до моего дня рождения у Геллерта случился сердечный приступ. Он был дома один, мы же уехали на день к брату деда, Аберфорту, и тем же вечером Альбусу позвонили: Гелл скончался по пути в больницу. Если при Альбусе я держался, даже фонтанировал энергией и виртуозно играл в «нельзя вешать нос, жизнь продолжается», потому что тот конкретно сдал и на меня легли все домашние обязанности, то наедине с собой я позволял маске упасть. Мне было хреново и страшно. А Джинни стабильно слонялась поблизости: заглядывала в гости, играла в шашки с Альбусом, шутила, безостановочно болтала, постоянно таскала мне пирожки с лимоном, а деда баловала семейной наливкой. Она ежедневно скидывала мне сообщение «пошли, мол, гулять», а если я отказывался, то непостижимым образом материализовалась под моим балконом и начинала распевать на всю улицу, что солнышко так дивно сияет, а гулять ей не с кем. Это было даже забавно — столько непринуждённости и лёгкости воплощалось в каждом её поступке. И прежде чем соседка сверху начинала жаловаться, а то и вовсе звонить в полицию, я вылетал на улицу, хватал Джинни за руку и уводил её подальше под заливистый смех. Она окружила меня теплом и заботой, ласковым солнышком разместившись где-то в груди. С ней мне было спокойно и уютно, и, наверное, только благодаря её ощутимому присутствию я так быстро оклемался после несчастья. К моему изумлению, Рон, ревностно относящийся ко всем парням сестры, принял нас мирно и естественно так же, как и в дальнейшем новость о нашем расставании. Так почему же мы расстались? Определённо я её любил. Однако, в отличие от той обжигающей влюблённости в Чжоу, чувство это было иным, — безмятежным и глубоким — и Джиневре, видимо, в этом неизменном комфорте не хватало огня, который вспыхнул между ней и Дином Томасом. Я никогда ни в чём её не упрекал; даже когда Джинни созналась, что влюбилась и не знает, что теперь со всем этим делать, я не мог её винить. Но это помогло мне осознать, что во мне не кипело ни капли ревности, злости или других негативных чувств к ней или Дину… И мы решили отпустить друг друга, сохранив тёплые дружеские отношения, которые нам удалось пронести сквозь время. Что ж, на третьем курсе передо мной разверзлась преисподняя в лице ученика по обмену, Драко Малфоя. Он всегда сидел на первом ряду, сверкал своей белёсой макушкой и непременно зубоскалил: то я слишком громко дышал, то чересчур громко чиркал ручкой, то очень быстро печатал, сбивая его с ритма мысли. Каждый раз, когда Малфой открывал рот, мне оставалось только недоумевать богатству чужого словарного запаса вперемешку с нецензурщиной. С таким именем вообще нужно было проглотить язык, а он ещё и огрызаться смел. Тем не менее его спесивость, ум и отстранённость — ну и привлекательная наружность, само собой — в мгновение ока сделали его популярным. До такой степени, что многие девчонки прокрадывались на совершенно не интересующие их лекции, чтобы поглазеть да пофлиртовать. Да и злобно зыркал Драко лишь на меня, неизменно придираясь, словно само моё существование оскорбляло его тонкую душевную организацию. Наша взаимная неприязнь стала достоянием общественности, разделяя группу натрое: фанатов Драко — прихлебателей, как величал их Рон, отступников, то есть нас, и прочих — тех, кому всё было до лампочки. Мы проигрывали в численности, но выигрывали в адекватности, о чём неустанно напоминала Гермиона. Где-то к зимней сессии наше противостояние достигло своего апогея. А закончилось оно в постели: Драко так же пылко трахался, как и ненавидел. Даже елозя подо мной в исступлении, он умудрялся меня оскорблять. Я уже подумал, что это у него своего рода фетиш. Но проблема нарисовалась сразу же: эта динамика перенеслась и в наши каждодневные взаимоотношения. Мы просто разрушали друг друга, застыв меж ненавистью и любовью. Могли не разговаривать неделю, а потом заняться сексом в пустой аудитории и тут же разойтись, чтобы посреди ночи, ответив на звонок, я услышал его хриплое «люблю», а на следующее утро при всех такое же «ненавижу, сука!». Если честно, я не представлял, что мне с этим делать и как мне безопасно для своего психического здоровья вытянуть наш кривой бревенчатый плот из этого нескончаемого шторма. А штормило Драко будьте-нате. И под конец меня попросту расколошматило о чёртовы скалы его характера и задавило обломками того, что я пытался построить и укрепить. Как бы трагично это ни звучало, но я впервые так сильно убивался по кому-то. Так сказать, мучительно и со вкусом страдал. С Чжоу мы расстались резко — чувство просто угасло; с Джинни — мирно. Всё, что было между нами, трансформировалось в нечто иное или, может, изначально было не таким, как надо. А с Драко… С Драко всё было сложно, остро и растянуто, точно он по кускам вытаскивал мне сердце. И я чувствовал, что не могу захлопнуть эту дверь. И не смог. Вернулся. Вот только Малфой не упустил своего и поквитался за мою выходку, за то, что бросил. Только с ним я познал все оттенки ревности и её разрушающую мощь. А когда определил, что он таким образом специально изводит меня (ведь провоцировать и выводить из себя Поттера — это так круто), ушёл бесповоротно. Когда мы начали — меж кавычками — встречаться, Гермиона окрестила наши отношения токсичными, сказав, что до добра эта хрень не доведёт. Как обычно, оказалась права. Мы пытали друг друга ещё с месяц, пока я окончательно не сорвался: завалив сессию, я сменил симку, удалился из соцсетей и, сняв квартиру, уехал на побережье. Альбус отнёсся с пониманием, пригрозив, конечно, что если всё не сдам осенью, то мне мало не покажется. Сомневаться не приходилось. Через месяц, пока я зализывал раны, сшивая края своего выпотрошенного сердца, и одновременно готовился к пересдаче в сентябре, сошёлся случайно на пляже с одним из моих сокурсников, Невиллом Лонгботтомом. Тот, естественно, не упустил своего шанса поделиться свежими новостями: Полумна уехала в Шотландию ловить Лох-Несское чудовище или писать о нём книгу — я так и не понял, что именно; лучшие игроки факультета, Винсент Крэбб и Грегори Гойл, оставили команду по регби — жалость какая. Один из преподавателей, Гильдерой Локхарт, был уличён в связи со студенткой, а знаменитая своим крутым нравом на весь факультет Минерва МакГонагалл ушла на пенсию и поэтому преподавать — слава богу! — в следующем году нам не будет. А на следующий день Невилл добавил между делом, что Драко Малфой… попал в больницу. Я тогда чуть не сорвался в столицу, ощущая, как страх трепещет внутри. Так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Я уже собирал вещички, когда пожаловал Рон, зашвырнул мой чемодан куда-то поглубже и сказал дождаться Герми. Раз у меня целая квартира, так надо было ею воспользоваться по полной — лето же как-никак. А после приехала и Гермиона: у Драко оказалась самая обычная простуда, и ни в какой больнице он не лежал. Стоило Гермионе нажать, как Лонгботтом тотчас покаялся во всех грехах — да, рассказал Драко, что видел Поттера; да, слегка приукрасил по его же просьбе; да, думал, что помогает двум друзьям помириться. Я аплодировал стоя. Чёртов Малфой. Ревность, жалость, страсть или ненависть — всегда из крайности в крайность. И номер мой он тоже ему дал. «Скучаю», — пришло тем же вечером. «Неужели ни капли не волнует, что я заболел?» — следом. «Бля, уёбок ты бесчувственный, Поттер…» — Я стирал сообщение за сообщением. «Да ответь же что-нибудь?!»— это было последним. Потом несколько сброшенных мной звонков, и я заблокировал его, надеясь, что гордость не позволит Драко начать названивать мне с посторонних номеров. Не позволила. Лето закончилось, и четвёртый курс стартовал с нежелания сталкиваться с ним и отличных оценок — я всё успешно сдал, и дед отсрочил надвигающийся на меня армагеддец. Чуть позже, но судьбоносная встреча всё-таки состоялась. Драко выбрал дневную группу, и пересечься мы могли разве что в кафетерии, коридорах да на семинарах. Он всегда садился на одно и то же место, являя миру себя во всей красе или же маяча специально у меня перед глазами во время обеда. И я мог ловить его отражение вместе с непонятным долгим взглядом в свою сторону, словно тот приценивался, а потом тут же отводил глаза, стоило мне обернуться, будто испугавшись быть замеченным. Потом, к ноябрю, поползли слухи, что «Дракоша», как почему-то звали его девушки, оказывается — надо же! — стопроцентный гей, и не только это — тот снова был занят, и не абы кем, а отъявленным сердцеедом, Блейзом Забини. Сердцееда мне стало почти что жаль — Малфой сам кому хочет вырвет сердце и не дрогнет. И всё же это неприятно кольнуло. Да что там, кольнуло — разворотило заживающую рану к чертям собачьим. Особенно когда я воочию это увидел. Выйдя из кафетерия, мы как раз направлялись на пару, и вот там, на одной из скамеек своеобразного бульвара меж корпусами, я и обнаружил мило воркующих голубков. «На выходных я не смогу, — рассмеялся Драко, покачав головой. — Я же говорил о визите? Говорил?» «Говорил, — кивнул Блейз, обнимая его за талию. — Мало ли что изменилось». «Хочешь, уедем на следующих? В пятницу как раз праздник — целых три дня получается», — склонился Малфой к нему, продолжая что-то шептать на ухо. Я отвернулся, горько усмехнувшись. Гермиона дёрнула меня за руку и увела, а я всё никак не мог понять, почему только я оказался обделён этой стороной Драко — тянущейся к другому существу без скандалов и упрёков. Возможно, это со мной было что-то не так? Может быть. Что ж, я снова впал в некое апатичное состояние до января. Самое смешное, что Альбус вдруг стал активно меня знакомить с внучками своих друзей, сетуя, что самостоятельно я никого путного себе найти не могу, а единственную нормальную девушку, то есть Джиневру, и вовсе проморгал. «Хотелось бы знать перед смертью, что у тебя всё хорошо, — пробасил он, когда я помогал сбрить его эту бороду, которая пожилого мужчину превращала в столетнюю мумию. — Что ты счастлив. Ты родился, когда твоему отцу было двадцать четыре…» «Это намёк?» — хмыкнул я, нанося на его лицо лосьон. «Ну… Понянчиться бы малость, — крякнул он, смешно сморщившись и потянувшись за лимонными дольками, которые заменили его жутко вонючие сигары. — Перед смертью». «Хватит говорить о смерти!» — разозлился я, кинув полотенце на стол. Альбус лишь попыхтел мне вслед, зыркнув поверх очков, а потом принёс чашку какао в знак перемирия, которую сам же и выпил — я терпеть этот напиток не мог. «До внуков тебе минимум жить лет двадцать ещё», — протянул я, заваривая себе кофе. «Эка ты загнул, Гарри, — хмыкнул он, хитро прищурившись. — Я просто хочу, чтобы ты жил в любви. Сейчас всё так непостоянно: женятся, тут же разводятся, словно на каруселях. А то и вовсе без обязательств. Никаких ценностей, никакой преданности…» «Не всем так везёт», — еле слышно прошептал я, скосив взгляд, но он всё-таки услышал. «Не всем, — кивнул Альбус, уткнувшись в свою чашку, — но, надеюсь, тебе все же повезёт, как мне с Геллертом». Повезло мне, однако. Теперь для меня приоткрылся новый вид любви — неразделённой. Победная комбинация: пламенная, искренняя и горькая, как полынь, любовь. Недостижимая в моём одиночестве. Невыразимая в своей полноте, но всё такая же сладостная и неистовая. Провальная любовь. Покачав головой, я пнул какой-то камешек под ногами, услышав взрыв хохота сзади. Целая жизнь уместилась в несколько секунд размышлений, пока я куковал в ожидании друзей. К вечеру мы решили выбраться в центр и немного посидеть в каком-нибудь пабе — перекусить и выпить пива. Обычно тихое воскресенье здесь же было многолюдным и шумным: несмотря на последующее начало рабочей недели, люди активно отдыхали, а все попавшиеся нам на пути заведения оказались битком набиты. Мы долго петляли по улочкам, пока не остановились у необычной пивной «Три метлы». На террасе было и шагу не ступить, поэтому Гермиона забежала внутрь посмотреть, есть ли свободные места. Рон юркнул следом за ней — в уборную. Я же остался стоять, прислонившись к стене и вслушиваясь в смех таких же отдыхающих студентов, как мы, мерный гул голосов и звон бокалов. Сунув руку в карман джинсов, я расслабленно водил взглядом по домам, рассматривая их цветные фасады, от которых веяло некой стариной, хоть те и были новой постройки. Протянутые разноцветные флажки меж балконами колыхались на ветру, а с одного из балконов, свесив любопытную морду, смотрела на кипящую внизу жизнью с интересом первооткрывателя белая кошка, а потом… Потом, опустив взгляд, я озадаченно моргнул. Потому что подумал, что мне привиделось, что уже начал бредить. Около ресторана напротив стоял Риддл, держа кудрявую нарядную девочку на руках, которая что-то активно щебетала, энергично размахивая руками. Её звонкий смех был слышен даже здесь, и я вновь на мгновение прикрыл глаза, ущипнув себя. Однако Том никуда не исчез. В смеющейся девочке я узнал его дочь, рядом же оказалась та самая незнакомка с фотографий. Под стать Риддлу — высокая, стройная, черноволосая и темноглазая. На холёном лице играла фальшиво-доброжелательная улыбка, а рука по-хозяйски покоилась у него на локте, являя собой просто образец семейной идиллии. Вздрогнув от резкого звука рядом, я метнулся взглядом к официантке, пролившей на кого-то кружку пива, и сглотнул, словно каждый звон, грохот, голос звучал в десять раз громче теперь, когда он оказался поблизости. А после снова нашёл его глазами, сделав шаг в сторону, словно тонкий столб навеса мог скрыть фигуру и стереть моё существование. И вот он растерянный я, отчего, наверное, казался ещё более подозрительным, точно попался на чём-то непристойном, стоял на другой стороне улицы и просто глазел на него. А в свете нашего недавнего разговора я, скорее всего, выглядел ещё более чудаковато. Будто и правда чокнутый преследователь. А ведь и не объяснишь, что оказался я здесь по чистой случайности. По воле судьбы, иначе и не скажешь. — Па-а-ап, я не хочу, — раздался на всю улицу мелодичный детский голос и тотчас утонул в хохоте сидевшей неподалёку группы, а я машинально глянул на время. Была четверть одиннадцатого. Что ответил ей Риддл, я не услышал, но по тому, как весёлая улыбка сменилась надутыми щеками и грозным взглядом, понял, что что-то определённо нехорошее по меркам семилетнего ребёнка. Боже, как же мне хотелось подойти ближе и послушать… Неторопливо обогнув столб, я приблизился к проезжей части и прислонился к дереву. Со стороны, наверное, казалось, что какой-то отбившийся от группы студент просто гуляет туда-сюда, кого-то поджидая. По крайней мере, я на это надеялся. — Ну почему? — донёсся до меня голос ребёнка, уже более чётко. На этот раз вмешалась бывшая супруга. Она склонилась, разведя руками, что-то объясняя, а девочка меж тем, задумчиво подперев кулаком подбородок, смотрела почему-то на Риддла. — Не-а, — энергично замотала головой мелкая, обхватив Тома за шею. — Не пойду! — Дельфини! — раздался напряжённый голос её матери. — Дорогая, мы же уже это обсуждали. И вчера, и сегодня утром. — Ну и что? Не хочу я в гости — там скучно, а Феликс злой и глупый воображала! — Дельфи… — еле различил я спокойный тон Риддла. — Перестань капризничать! — в женском голосе проявилась неприятная визгливость, и я поморщился. — Белла! — точно ужалил её Том, и та нервно дёрнулась. Глаза сощурились, а крылья носа гневно затрепетали, придавая ею лицу хищности. — Я хочу с папой, — не слушая никого, заявила девочка. — Почему я не могу остаться с папой и завтра? Почему? — У твоего отца работа, — холодно отрезала Белла. — И времени на тебя у него нет. — Я могу остаться дома одна… Я уже взрослая, — вздёрнула Дельфи подбородок. — Тебе нельзя в тот дом, — повысила голос её мать, но Риддл не дал ей ничего добавить, осторожно поставив ребёнка на ноги и опустившись перед ней на одно колено. — Солнышко, ты же помнишь, — ласково начал он, а я шумно выдохнул, ощущая, как сердце в груди останавливается, — у меня дома всё ещё живёт злобный… — Боггарт? — с надеждой спросила та, и Риддл кивнул, слабо улыбнувшись. — И он будет тебя пугать, поэтому там небезопасно. Я делаю всё возможное, чтобы быстрее его победить, ты ведь это знаешь? — Знаю, — подтвердила она, вздохнув и опустив взгляд. — Обещаю, что следующие выходные мы проведём вместе и навестим Арабеллу. — И я смогу её покормить? — И даже покататься, — протянув ладонь, он беглым жестом щёлкнул её по миниатюрному носику, и девочка сморщилась, тут же рассмеявшись. Мне бы радоваться, что Риддл меня не заметил или, возможно, не разглядел среди столиков, а я, вместо того чтобы убраться отсюда подальше, не только подошёл поближе, но и стоял подслушивал, продолжая совать свой любопытный нос в чужую жизнь. Словно имел на это право… И, точно мог слышать мои мысли, он отнял взгляд от девочки и резко перевёл его на меня. Тёплый и тягучий, как мёд, ни капли не удивлённый или раздражённый, а скорее заинтересованный. А затем наградил ещё и насмешливой улыбкой, от которой сердце зашлось, и я резко отвернулся, чуть не врезавшись в прохожего. Чёрт. Всё-таки заметил. И где только носит этих двоих?!