Vitis vinifera

Как же мне стереть тебя из памяти,

Если я везде вижу твоё лицо.

Это благословение и проклятие.

Как же я хочу видеть тебя,

Но это больно.

И больнее —

Отпускать.

Не хочу расставаться,

Потому что, куда бы я ни пошёл,

Я слышу твоё эхо.

Свободный перевод

Yves V — Echo

— Люби меня долго, люби всегда — в сердце место найди-и[1], — раскатистым басом завывал Рон, покачиваясь из стороны в сторону. — Тш-ш, — хлопнула его Гермиона по спине, и тот чуть не упал, споткнувшись обо что-то. — Ты в своём уме орать как резаный? Полпервого утра… — Люби меня страстно, горячо-о… Ты сейчас — моя! — с усмешкой напел я и тотчас получил подзатыльник. Рон прыснул со смеху, чуть не завалившись набок, а Гермиона, схватив его за руку, едва не завалилась следом. Пришлось дёрнуть обоих на себя, и мы втроём упали в кусты. Хорошо, что те хоть не имели колючек. — Какие же вы оба… — ПЬЯНЫЕ! — крикнул друг, кое-как скатываясь в сторону и не прекращая смеяться. — И самые лучшие! — охотно поддакнул я, убирая от лица ветку, которая угрожала выбить мне глаз вместе с линзой. —…НЕВЫНОСИМЫЕ! — шикнула Гермиона и рассмеялась, блаженно откинувшись прямо на траву и раскинув руки в позе морской звезды. Барахтаясь на газоне, как кит на суше, я кое-как смог встать на четвереньки — перед глазами мир наклонился сначала влево, а затем вправо — а после, когда различил нечто непонятное на веранде, застыл. Человеческий силуэт почти растворился в полумраке, однако часть лица оставалась освещена подвесными тусклыми фонарями. — Нас, похоже, заметили, — многозначительно шепнула Гермиона, оживляя словами увиденную мной иллюзию. С трудом поднявшись на ноги, я сделал несколько глубоких вдохов и нервозно потёр лицо. Я как бы понимал, что не очень-то хорошо — и даже неприлично — представать в таком виде перед ним, но сейчас границы дозволенного смыло алкоголем. Сделав неуверенный шаг и вновь пошатнувшись, я ощутил, как холодок пробежал по коже, и завёл руки за спину, стиснув низ майки. Та оказалась слегка влажной. Наверное, недавно работал полив. Вскинув взор, я выдохнул сквозь стиснутые зубы, отчего прозвучало сдавленное шипение. Риддл же всё так же неподвижно стоял, облокотившись на перила, как тогда на мосту, и безмолвно смотрел на нас. Рон выпрямился рядом, отряхивая от несуществующих травинок джинсы и, будто не замечая хозяина дома, порывался вновь запеть, но Гермиона резко чмокнула его в губы, вовремя заткнув, и дёрнула за руку. — Я скоро. Пойду извинюсь, — спешно шепнул я ей. Рассеянно кивнув, она потянула Рона за собой по направлению к дому. Сделав последний глубокий вздох и желая одного — чтобы эта доставучая качка прекратилась, я, стараясь идти как можно ровнее и оттого делая это в два раза медленнее, направился к нему. — Извини… Извините, если мы слишком шумели. Этого больше не повторится, — пробормотал я, неторопливо подбираясь к перилам. Каждый шаг давался с трудом из-за страха оступиться и шмякнуться об ограду вокруг кустов роз. Как раз между ними пролегала узкая садовая тропинка, будто помещённая там нарочно для проверки трезвости каждого подступающего с этой стороны. А заканчивалась она небольшим расширением перед самой верандой, где я и застыл, выдохнув с облегчением. Риддл молчал, ощупывая меня нечитаемым взглядом. Помалкивал и я, не понимая, что означало чужое выражение лица: вызвала ли наша выходка у него раздражение или же ему просто нечего было ответить? А может, он и вовсе не хотел ни с кем разговаривать, а тут я нарисовался, и как обычно — не вовремя. — Мне… — спешно облизав пересохшие губы, я опустил взгляд, разглядывая прилипшие к кроссовкам травинки. — Мне жаль. Правда жаль. — И о чём именно ты жалеешь? — наконец-то ответил он, и я тут же вскинул взгляд, с жадностью впиваясь в каждое мимическое проявление. Его глаза слегка сощурились, будто требуя сиюсекундного ответа, а при таком тусклом свете они казались бездонными воронками. Внутрь затянут — и не поймёшь. — Просто хочу пояснить, что вовсе не следил за вами, — выпалил я на одном дыхании, покачав головой, и глубоко вдохнул пряный воздух: до тошноты сладкий из-за аромата роз и едва различимого — дыма. — Вчера вечером я дожидался друзей. Они искали свободные места, а мне захотелось немного… подышать свежим воздухом, — заключил я, совестно хмыкнув. Сбивчивая речь мне самому казалась довольно-таки неловкой и чудной, ведь особой стеснительности я в себе никогда не замечал. А уж каким вышел мой коротенький монолог для него, даже не хотелось гадать. — Гарри, — позвал он мягко, и мы вновь встретились глазами, а я внезапно ощутил себя не сделавшим домашку школьником, чей дневник вдруг оказался в руках Альбуса, — я и не думал, что ты за мной шпионил, — заключил Риддл с лёгкой улыбкой. — Пересечься в самом центре в воскресенье вечером — не такая уж редкость. Особенно на ресторанной улице. Слабо улыбнувшись, я коснулся переносицы, чуть не ткнув себе в глаз, и прикрыл веки, надеясь, что неуклюжесть движений не так заметна. Естественно, Том ничего такого не подумал. Естественно, это исключительно мои загоны: каждая его улыбка, каждый взгляд, каждое слово казались мне преувеличенно значимыми — переполненными тайным смыслом. Смыслом, которого на самом деле не существовало. Я будто бы поддался золотой лихорадке, сидя на берегу и процеживая воду в поисках истощившихся приисков. Просто потому, что мне так хотелось. Однако одного моего желания было мало, чтобы фантазия стала реальностью. — «Как мучительно хочется человеку узнать то, во что ему страшно поверить[2]», — неторопливо проговорил он, выводя этим меня из транса, а когда я поднял голову, чуть не отпрянул от неожиданности: тот, подавшись вперёд, навис над перилами. Его лицо оказалось совсем близко, позволяя мне рассмотреть мимические морщинки — оттенок насмешливости — и следы усталости под глазами. — Пиво или вино? — Что? — сглотнул я, ощущая лёгкое головокружение из-за его близости, глубокого аромата — с примесью ноток вечерней свежести и цветов, — который я не мог описать, и собственного желания, бурлящего в крови и туманящего рассудок покрепче алкоголя. — Что я сказал, или что вы пили? — терпеливо повторил он, пристально разглядывая меня. Подойдя впритык, я вцепился в перила и вздёрнул подбородок, оказавшись буквально в сантиметре от его лица. Дыхание перехватило. Пересёк-таки все допустимые и недопустимые границы. — Севильский цирюльник? — Да, — его губы едва дрогнули в улыбке. — Отличником был? — Да, — вторил я ему, разглядывая каждую чёрточку лица, будто там мог таиться тот самый ответ на все мучившие меня вопросы. А ещё хорошо было бы найти хоть какое-то объяснение его поведению. Конечно, я пребывал в новом для себя состоянии — непреодолимого притяжения и такой же непреодолимой робости, но всё же не мог тотально попутать север и юг, чтобы интуицию полностью отбило. Никак не могло это быть одной лишь моей болезненной мнительностью. — Так пиво или вино? — понизил он голос, склоняя голову набок, отчего мурашки пробежались по коже. — Пиво и вермут… «И даже хлопнули что-то кисло-сладкое, но до жути крепкое, на посошок», — добавил я мысленно. — Всё же я угадал. Любишь аперитивы? — с иронией протянул Риддл, сощурив глаза. Столь близко, что я мог разглядеть, как расширились его зрачки, а язык скользнул меж зубов, точно проверяя их на остроту. Чёрт, да за что мне всё это?! За что он так со мной?.. — Да?.. Наверное. Не знаю… — пробормотал я сбивчиво и сократил дистанцию до минимума, плавно мазнув губами по его губам. На пробу. Казалось, что если я этого не сделаю прямо здесь и сейчас, то сдохну нахуй и другого шанса у меня уже не будет. — И заранее прошу прощения, — еле слышно, на выдохе, добавил я. Жар чужого дыхания и прохлада кожи, мягкость поцелуя и твёрдость его губ — несовместимые вещи стёрли мою нерешимость в пыль, и я внаглую протянул руку, пальцами скользнув вдоль его шеи. И одновременно прикрыл веки, глубоко внутри страшась отражения пустоты напротив, боясь разглядеть там ярость, отвращение или нечто куда хуже — презрение, и я накрыл его рот своим, спрашивая разрешения, умоляя ответить, заклиная не отталкивать. Казалось, прошла целая вечность, пока до меня дошло, что чужие губы медленно раскрываются, а ладонь ложится мне на затылок, запрокидывая голову. Горячая волна пробежалась по телу абсолютным восторгом — экстазом, и когда наши языки соприкоснулись, я не сдержал гортанного стона. Цепная реакция была запущена. Его пальцы коснулись чувствительной зоны за ухом, а меня мгновенно приморозило к земле, насквозь прошибая статическим электричеством, да так, что волоски на руках зашевелились. Да и на затылке, казалось, тоже. Пальцы, бегло очертив ушную раковину, двинулись дальше, зарываясь в мои волосы и тотчас отпуская, чтобы следом больно дёрнуть, заставив содрогнуться от неожиданности и тем самым позволить чужому языку скользнуть глубже словно в попытке распробовать вкус алкоголя. Он спрашивал меня про аперитивы, но сейчас я чувствовал себя именно таким — распробованным им креплёным вином. Мучительно сладким, нестерпимо кислым или тревожно горьким? Каким я был на вкус, потому что он ощущался всем сразу: рецепторы сходили с ума вместе со мной, заставляя ощущать убойную смесь текилы, мяты, лайма, шоколада и даже табака — в роли пряной нотки. Словно он выпил коктейль, закусил плиткой шоколада и задымил это комбо несколькими затяжками — чертовски странно, чертовски вкусно. И вместе с его вкусом я осознал, что перила превратились в преграду — ту самую границу, которую я благополучно пересёк. Теперь же они держали меня на расстоянии, а до кожного зуда хотелось инстинктивно обхватить его, прижав к себе и ощутив чужое тепло; хотелось выпить не только его вкус, но и втереть в кожу запах. От одной лишь мысли прямого контакта — скольжения тел, соприкосновения кожи — сладостная судорога прокатилась по телу и желание завибрировало острой нуждой. Я машинально вытянулся, покусывая его губы и вновь перехватывая инициативу: сжав его лицо меж ладонями, я смаковал эту животную ласку, забывая, как дышать, да и не представляя, как мне жить дальше после её прекращения. В паху сладко тянуло, с каждой секундой откликаясь теснотой в штанах и взрывоопасной смесью в крови. Слишком тяжко, слишком знойно и невыносимо хорошо. Я, наверное, был не настолько пьян, чтобы принять это за хмельной бред одурманенного алкоголем разума, своего рода галлюцинацию, но настолько — чтобы роптать в надежде на большее. На дальнейшее. На него всего, а не только на урванный единожды поцелуй. И зарождающаяся надежда на взаимность крепла каждое мгновение, убаюкивая сжатое в тиски всех моих страхов сердце. Роковой поцелуй: всё или ничего. И я медленно умирал от одной лишь мысли, что шарик рулетки, бешено завертевшись, выпадет на втором варианте. Додумать мне не позволили: требовательные губы жадно смяли мои, пальцы пробежались вдоль затылка, собрав ворот футболки и стянув его в кулаке, отчего, когда тот врезался в кадык, дыхание перехватило на мгновение, а чужой язык скользнул вдоль нёба, трахая мой рот так умело, что одно лишь это могло довести до оргазма. Очередной стон превратился в невнятное мычание, сдавленное и сломленное, и жар прикосновения отстранился, лишая меня себя, а потянувшись за ним, я резко осознал, что всё — конец. И распахнул глаза, тут же прищурившись от внезапно взорвавшихся сигналов со всех сторон: неяркий свет фонарей, отдалённое стрекотание сверчков, опьяняющий аромат роз и теперь — охуенный вкус на губах. И другие сигналы, решающие буквально всё: моё шумное дыхание и его — совершенно спокойное; моё пылающее адским огнём лицо и его — не изменившееся ни на йоту; мой железный стояк и его физическая индифферентность к произошедшему. По крайней мере, на первый беглый взгляд, не стану же я проверять… Во всём читалось вопиющее противоречие: или я всё-таки ошибся, или же снова… ошибся? — Мне стоит извиниться? — Слова уже вылетели, как мне тотчас захотелось приложиться головой обо что-нибудь. Долбить башкой какую-нибудь поверхность, как дятел дерево, пока мозги не встанут на место. — Ты извинялся уже, — напомнил он, коснувшись пальцем губы, точно стирая след, а я ничего не мог понять. И что это за ответ? — Я не хотел. То есть хотел, конечно…Ты?.. — выдохнул я, не понимая, что вообще хочу спросить. — Натурал? — Стоило бы этим поинтересоваться до, — констатировал Риддл без тени иронии. Возбуждение тотчас спало, а алкоголь, напротив, спутал мысли ещё сильнее. И что это значит? Да или нет? Или он сам удивлён, может быть? — Ты получил желаемое? — спокойно поинтересовался Риддл, сощурив глаза в той манере, которая сводила меня с ума: с толикой насмешливости и глубокой задумчивости. Только теперь это ранило — нельзя было не нащупать второе дно у фразы в виде «Успокоился наконец?» «Чёрт тебя дери, пожалуйста!» — мысленно взмолился я, чувствуя, как язык начинает заплетаться, а в горле пересыхает: — «Ты представить себе не можешь, как я тебя люблю…[3]» — Сюзанна? — Уголок чужих губ поднялся в усмешке, и Том вновь навис над перилами, сцепляя руки в замок: — Ложись спать, Гарри. — Я не пьян! — добавил я, замечая, как тень усмешки распространяется, превращаясь в снисходительную ухмылку. — То есть да, я пьян, но мои чувства появились задолго до этого. Это не просто мимолётная блажь… — Да уж. Помирать, так с музыкой. — Это сильнее меня. Я старался не замечать, думая, что это простое увлечение — как появилось, так и пройдёт. Не прошло. И длится уже не неделю и не две. Я места себе не нахожу, Том, — нервно переступив с ноги на ногу, я потёр лицо, утомлённо прикрыв глаза на мгновение. Казалось, Том — песок, ускользающий сквозь пальцы. И этот процесс мне не затормозить и уж тем более не остановить. Осталось только вступить в зыбучие пески и быть погребённым. — На что ты рассчитывал, признавшись мне? — монотонно осведомился он, отклонившись назад, отчего лицо ушло в тень. — Раз длится это уже не неделю и не две, значит, ты хранил молчание намеренно, так как знал — надеяться не на что. — Каждое слово резало по живому, и я отступил, желая стереть последние полчаса своей жизни. — Ты ждал от меня ответных признаний? Или что мне теперь делать с твоими чувствами? — Тогда к чему всё это внимание? — вкрадчиво спросил я. — Мне кажется, подобные вопросы стоит задавать мне, — приподнял он бровь. Ни на что я не надеялся. Хотя нет — рассчитывал. Рассчитывал, что он захочет попробовать; думал, что раз ответил на поцелуй, то симпатия взаимна. Как минимум в зачатке. Вот только, судя по всему, поцелуй имел другой посыл — развеять наивные иллюзии. — Так это благотворительность? Лучше бы оттолкнул или ударил — что угодно, но не снисходительное поощрение. Не странное внимание, которое и вовсе можно неправильно истолковать… — Не забывай, Гарри, кто ты и зачем здесь, — резко перебил он, а предупреждающие нотки в голосе я проигнорировал. — Сирота, которому подарили поцелуй по доброте душевной? Жалко стало меня? — Насмешливо цокнув языком, я запрокинул голову, вглядываясь в ночное небо. — Спишу это на алкоголь. — Вы тоже пили. Текилу? Вкус отменный, — растягивая слова и умышленно выкая в напоминание о своём положении, изрёк я и опустил взгляд. — У вас кто-нибудь есть?.. Риддл вновь подался вперёд, чуть наклонив голову. — Тебя это не касается, не находишь? — Нет, — шепнул я. Внутри всё ёкнуло и оборвалось, — не касается. — Мне внезапно стало смешно оттого, насколько абсурдно я сейчас, наверное, выглядел в его глазах. Да и ситуация в целом. — Но раз всё уже и так потеряно, то я могу теперь открыто вас домогаться. Или заявите на меня? — Так на какой вопрос мне отвечать? — пропустил он мимо ушей мои слова, а после зевнул, будто бы мы разговаривали о чём-то нестерпимо унылом. — Вы женитесь? — выдохнул я и сцепил зубы, мысленно крича: «Не надо, не отвечай!». А затем сглотнул, чувствуя, как руки дрожат, а сердце замирает в гнетущем ожидании. — Я кое с кем встречаюсь, Гарри. А теперь, извини, но мне рано вставать. — Риддл развернулся и исчез за дверью, глухой хлопок которой отдался траурным набатом по телу и болезненно отозвался в душе. Последние осколки разбитой вдребезги надежды захрустели наравне с костяшками, когда кулаки сжались. Сегодня дверь, через которую я подглядывал, втайне ожидая, что наступит момент, когда та раскроется, а меня примут с распростёртыми объятьями, в конце концов захлопнулась нахрен. Да ещё и палец (если не больше) прихватила так, что от боли выть хочется. Рана, оставленная Драко, вскрылась и стала саднить, и я содрогнулся всем телом, резко сев на корточки и упершись ладонями в каменную кладку. Несколько секунд. Мне было необходимо всего лишь несколько секунд — помедитировать над всем тем случившимся дерьмом, перевести дыхание, отойти или прийти в себя. Сейчас никакие доводы рассудка не работали, а логика и вовсе поникла. Интересно, льют ли слёзы в таких ситуациях? Сколько себя помню, я никогда и не плакал. Даже когда умер Геллерт. А сейчас уже было поздно начинать. Взамен слёз всегда были тошнотворные спазмы. И сейчас те душили меня, не позволяя ни сглотнуть, ни вдохнуть, ни отпустить напряжение. Холодом сковывали грудную клетку, распространяясь мышечными судорогами по всему телу, будто я разучился внезапно дышать. На что я рассчитывал — вот в чём вопрос. Просто верил, наверное, что всегда есть шанс. Почему-то был уверен в благополучном исходе своей проделки — и в процессе всё именно так и казалось, — а может, вообще ни о чём не думал и просто действовал. Напролом. Потому что иначе не мог. А теперь и не могу по-другому: ни забыть, ни продолжать беспечно сосуществовать на одной с ним территории всё оставшееся время. А придётся. Придётся затолкнуть всю эту хрень поглубже в себя, как обычно, и растянуть губы в улыбке, пока втайне мечты о несбыточном продолжают иметь меня в мозг. Разве что и правда начать домогаться его. Но какой в этом смысл? В ушах звенел его голос: «Я кое с кем встречаюсь…» Что ж, Гарри, вот ты и окончательно познал новый тип любви — неразделённой и самой болезненной из всех, по ядрёным ощущениям внутри. Я не осознал, как оказался в домике, туманно помнил, как закрывал дверь, стягивал влажную одежду, умывался… Пришёл в себя, лишь когда завалился на кровать, и деревянное изголовье проехалось по стене, заставляя вздрогнуть от громкого скрипучего звука. И вместе с этим завибрировал мобильный. Нехотя доставая из кармана валяющихся на стуле джинсов, чтобы заодно поставить будильник — из-за моих душевных ран работу-то никто не отменял, — я нахмурился, пытаясь уловить общий смысл. А затем озадаченно застыл, разглядывая всплывшее сообщение: «Надо поговорить. Это Драко». Вселенная решила меня вконец доконать, что ли?