Vitis vinifera

Я чувствую боль, причинённую мне однажды, Но вновь хочу видеть, как ты держишь меня за руку, Хочу трахнуться в ванной лицом к лицу, — Расцарапай же мне спину — я мечтаю о боли. Хочу шепнуть тебе на ухо, что я был всего лишь юнцом, Что после прожитых лет наконец-то повзрослел И полон решимости рискнуть. Вновь почувствовать тебя — это всё, о чём я прошу. Ojos Pardos — No hay dudas

— Чего это ты такой вялый сегодня? — бодрячком прошёлся мимо Питер, насвистывая какую-то отдалённо знакомую мелодию. — Уже выдохся? Спина и правда ныла беспощадно. И если быть совсем уж откровенным, то я весь разваливался по частям не только физически, но и морально. Меня точно грузовик переехал, потом ещё и танк по останкам прокатился, чтоб утрамбовать, а что осталось — растащили падальщики. Драматично, но факт. Чего хотел Малфой своим «нам надо поговорить» — так и осталось для меня загадкой. Время для разговоров закончилось ещё год назад. Да и когда нам разговаривать? Звонить ему я не собирался, а мчаться обратно в город для личной встречи тем более. Поэтому и оставил его сообщение без ответа, предаваясь душевным мукам, которые, впрочем, продлились недолго — сон настиг меня мгновенно. Возможно, сказалось выпитое или же эмоциональное напряжение, а может, и всё вместе убаюкало меня быстрее любого снотворного. Как бы то ни было, но продрых я без задних ног большую часть ночи, чуть не пропустив трезвон будильника. А когда понял, что тот всё так же звучит по расписанию, на полчаса раньше, просто закинул его под подушку, отпраздновав первую победу рассудка над сердцем. Так что сегодня я не торчал около окна, чтобы проводить чужую машину томительным взглядом и услышать сигнальный писк закрывающихся за ней ворот. Но за маленькой победой последовал шикарный отходняк: и алкогольный, и эмоциональный. Я буквально сразу же понял, что до жути желаю увидеть его. И это было бредово. Ненормально. Хреновым экзистенциальным кризисом. И не хотелось быть слишком банальным, но, похоже, у меня начиналась ломка. Я ощущал себя Евой, после диалога со змеем вкусившей яблоко. Вот только Том являлся и самим чешуйчатым искусителем, и этим запретным плодом. Два в одном, блядь. И хотелось бы кого-нибудь обвинить, но, за исключением судьбы, не в кого было ткнуть пальцем. Это она, аферистка, сыграла со мной злую шутку. Если бы нас расселили, где было положено — в сельской усадьбе, — то я бы, скорее всего, никогда не столкнулся бы с Риддлом, не воспылал этими идиотскими и оттого ещё более разрушительными чувствами и не испоганил себе существование. Уже в который раз. Но судьба распорядилась иначе. Когда мы сошли с автобуса и нас встретил Питер, оказалось, что в секретариате университета неправильно оформили резерв и усадьба уже как неделю была сдана до самого августа. А небольшой туристический городок сейчас был полностью оккупирован — всё зарезервировано чуть ли не с января, и свободных мест просто не было: ни в отелях, ни в хостелах, ни тем более в других агроусадьбах. Даже съёмные квартиры до середины июля все были заняты, кроме пары сомнительных местечек. Тогда Питер связался с Риддлом, и тот любезно предоставил незадачливым студентам временное логово: гостевой домик. Домик, конечно, не совсем верный диминутив — там спокойно бы вместилась целая семья, а нам троим места тем более хватило. Сооружение размещалось чуть поодаль от трёхэтажного особняка — главного дома, — куда нам вход был воспрещён, как строго наказал Петтигрю. А вот зону вокруг — общий сад, который соединял оба дома и уходил вглубь территории, к бассейну и небольшой персиковой роще — мы могли свободно посещать. И спустя пару дней, когда я вечером вышел на улицу, чтобы позвонить деду, а заодно и пройтись вокруг, то обнаружил его. До того момента мы знали, что Риддл отсутствует — посещает какую-то агропромышленную выставку в Германии, как выразился Питер. И так же по его настоянию, мы не должны были лезть ни со словами признательности, ни с приветствиями, да и не вырисовываться особо перед владельцем дома; когда тот вернётся, сам соберёт нас в приветственной церемонии. Я и не хотел маячить перед ним. Однако, попрощавшись с Альбусом, заметил Риддла, сидящего в кресле на полузастеклённой террасе. Казалось, я могу даже сейчас вспомнить всё до мельчайших подробностей: неяркий тёплый свет, ритмичный звук клавиатуры, еле слышная музыка, ненавязчивая и расслабляющая, доносящаяся откуда-то из глубин дома, и едва уловимый травяной аромат. Помнил его позу: вытянутые ноги, покоящиеся на подножие, расстёгнутая на несколько пуговиц рубашка с закатанными рукавами, мелькнувшая в вырезе серебряная цепочка, растрёпанные влажные волосы, как будто после душа. Прекрасно помнил, как сам затаился за кустарником олеандра, наблюдая, как тот с ноутбуком на коленях печатает, частенько заглядывая в стопку бумаг на чайном столике рядом; как он выхватывает зажатую меж зубов ручку, чтобы что-то обозначить, а затем перекладывает лист в другую стопку, тотчас возвращая взгляд к экрану. «И долго вы там будете стоять, молодой человек?» — услышал я внезапно, а он, откинув ручку на столик, поднял глаза и безошибочно нашёл меня, замершего изваянием в тени кустарника. «Извините, мистер Риддл. Не хотел вам мешать, просто… мимо проходил. Прогуливался перед сном», — спешно отозвался я, ощущая себя малость нелепо. Ноги будто вросли в землю, а лицо — окаменело. Я просто продолжал там стоять и пялиться на него, наверное, до неприличия нахально. «Вы мне и не помешали. Просто хотел предупредить, что скоро включится полив, — он перевёл взгляд на торчащие распылители, — и вы можете насквозь промокнуть, если продолжите стоять аккурат там», — сдержанно улыбнулся Риддл. В тот миг, наверное, я и потерял своё сердце где-то в потёмках этого насмешливого и столь же проницательного взгляда. Я не мог себе объяснить, чем он мне так приглянулся. Что в нём привлекло меня и запало в душу столь сильно, что тем вечером я так и не смог выбросить почти что незнакомого человека из головы, позволяя там хозяйничать и навевать согревающие нутро мысли. Таким было безоблачное и уже, казалось, далёкое начало. А что мы имеем в настоящий момент? Я не хотел впадать в меланхоличное состояние, но при каждом воспоминании о вчерашнем мои внутренности переворачивались, а простое упоминание Риддла Питером отзывалось болезненным комком нервов, зажатым где-то меж сердцем и желудком. Словно разрастающаяся эмоциональная опухоль. И я ощущал, что вновь позволяю апатии завладеть собой, потерявшись где-то среди собственных мыслей — на границе между голым энтузиазмом и чистым отчаянием. Я пришёл к выводу, что всегда плыл по течению — что с Чжоу, что с Джинни, что даже с Драко. Это они делали первый шаг, а я просто отвечал взаимностью. Но вчера, впервые шагнув к кому-то самостоятельно, в мгновение ока оступился и сорвался в бездну. И падать было больно. Мои попытки отделить себя от своих чувств и глянуть на всё со стороны закончились сомнительным результатом: возможно, я и правда перепутал флирт с неким патронажем. Быть может, с дружеской симпатией. А я просто силился разглядеть то, чего быть не могло, и даже оправдание себе придумал. Ведь когда человек влюблён, неизменно хочется верить в лучшее — в шанс на взаимность, к примеру. — Господи, Гарри, у тебя что, кто-то помер вчера? — воскликнул Питер, озадаченно поглядывая на меня. — Моя печень если только, — притворно ухмыльнулся я, пожав плечами. Мышцы тут же свело судорогой, заставляя поморщиться. Единственное, за что я был благодарен мирозданию этим утром, так это за отсутствующую головную боль. — Разве я вас не предупреждал столько не пить! Какой-то алкотуризм устроили, — махнул руками Петтигрю, выронив мерную ёмкость. Недовольно что-то пробубнив, он поднял её, отряхивая от земли. Рон и Гермиона нас уже не слушали — оба уже сидели в пикапе. — Не стой столбом, залезай, — подначил он, ставя последний рюкзак назад, и залез на водительское место. Подобрав по дороге валяющуюся ветвь, я ободрал листья, получая некое подобие прутика, и махнул по диагонали, отгоняя первую доставучую муху. А следом запрыгнул в открытый кузов, усевшись рядом с покачивающимися распылителями. Питер лишь косо глянул, но мою выходку никак не прокомментировал. Голоса друзей слышались отдалённо, а шум колёс вкупе с рёвом мотора и завыванием ветра оглушили меня полностью. Пыль поднималась клубками, а порывы ветра разгоняли её, швыряя часть в лицо. Отчего песок скрипел на зубах, а глаза и вовсе пришлось прикрыть. Откинувшись назад, я наслаждался беспощадно хлеставшей песчаной бурей вокруг, что трепала влажные волосы, крутил прутиком в разные стороны, точно дирижёр, а ещё понимал, что категорически не хотел возвращаться домой. Не желал больше проходить мимо террасы, подарившей мне столь многое и вместе с тем абсолютное ничто, и веранды, отобравшей всё это и опять же ничего, потому что и забирать-то было нечего. Мои жалкие иллюзии, да и только. Но дорога, как назло, стремительно подошла к концу, и вот перед слезящимися от ветра глазами уже закрылись ворота, нарисовалась возвышенность главного дома и силуэт нашего — гостевого. Всё казалось таким же, как всегда, словно за эту ночь ничего и не изменилось. Правда, оно так и было — для остальных всё осталось прежним, только для меня мир с ног на голову перевернулся. И не раз, словно в каком-то паршивом аттракционе. — Кто-то приехал? — услышал я заинтересованный голос Гермионы и, спрыгнув на землю, заметил машину под обычно пустовавшим парковочным навесом. — Близкие друзья мистера Риддла, — отвлечённо пояснил Питер, вытаскивая распылители и раскручивая крышки. — Не знаю, сколько именно они пробудут в этот раз. Но попрошу вас быть тише воды, ниже травы, ребятки. Захотите покинуть территорию — воспользуйтесь вторым выходом и не путайтесь под ногами. Кстати, чуть не забыл: единственное исключение. Сегодня в семь забегите в главный дом — проведу вам экзамен, — добавил он, оставив все распылители на одной площадке и подтягивая туда шланг. — Что?.. — Рон покраснел, затем резко позеленел, а после и вовсе все краски сошли с лица, и он посерел. — Какой ещё экзамен?! — А ты что думал? Что я треплюсь просто так, в пустоту? Я чуть не хмыкнул в ответ. Именно так мы и думали. По крайней мере, Рон вообще старался не прислушиваться к речи Питера — та его раздражала, — а я слушал постольку-поскольку. Иногда — от скуки, иногда улавливал что-то интересное для себя, а временами чужие россказни так и оставались фоновым шумом. И только всё поведанное Риддлом я впитал в себя, точно то была жизненная необходимость. — Это произвол, — буркнул Рон, прервав поток моих мыслей, который уже начал сворачивать совсем не туда. — Об этом надо предупреждать! Гермионе же экзамен, по-видимому, был безразличен. Я был уверен, что она могла прямо сейчас пересказать всё, что безостановочно бубнил Петтигрю с начала стажировки, а также являлась единственной задающей уточняющие вопросы и рассуждающей вместе с Питером на ту или иную тему. — Я и предупреждаю. Заранее, — хмыкнул он, глянув на наручные часы. — У тебя, дружок, есть чуть меньше семи часов на подготовку. И не смейте вновь напиваться и буянить по вечерам, а то знаю я вас, — внезапно гаркнул Питер, прыснув на нас водой из шланга, а затем повторил с хитрой улыбкой: — Помните: тише воды, ниже травы! Но, когда я обернулся, тихим оставаться никак не мог, потому что ко мне, неспешно спускаясь по лестнице, направлялся Драко Малфой собственной персоной.