Музыка воспоминаний. Последнее путешествие Рубак.

День был ясным и жарким, но под сенью старых, кряжистых сосен царила приятная, дымчатая прохлада. Солнечные лучи пробивались сквозь густую хвою, рисуя на земле золотистые, трепещущие пятна. Воздух пах смолой, мхом и влажной землей. После утреннего шока и тягостных переговоров в таверне сама эта прогулка казалась почти идиллической. Почти. Впереди, уверенно прокладывая путь по едва заметной тропе, шла Лина. Её походка была энергичной, но взгляд то и дело с беспокойством скользил назад, проверяя, не отстают ли остальные. Рядом с ней, как всегда чуть сбоку, тяжело ступал Гаури, чьи доспехи тихо позванивали при каждом шаге, а меч то и дело цеплялся за низкие ветки, вызывая у воина приглушённые проклятия. Третьим в этой странной процессии, бесшумно скользя по тропе, будто не касаясь земли, двигался Кселлос. Его тёмная фигура казалась живым пятном прохлады в этом зелёном, солнечном мире. Он не продирался сквозь заросли, не чертыхался, цепляясь за ветки — он просто проходил, и лес расступался перед ним, будто признавая в нём хозяина теней. Он шёл на полшага позади Лины и Гаури, но его присутствие ощущалось острее, чем любой шум, который производили двое впереди. Позади, на почтительном расстоянии, но всё же достаточно близко, чтобы был слышен разговор, шли остальные. Амелия, всё ещё немного красная от утренних впечатлений и внутренней борьбы между осуждением и смущением. Зелгадис, погружённый в свои мысли, механически переставлял ноги, а его пальцы время от времени непроизвольно касались своих новых-старых волос — жест, ставший уже привычным, будто он всё ещё не мог поверить в реальность произошедшего. И Айя. Она шла прямо позади Амелии и Зелгадиса, и её походка была такой же плавной и бесшумной, как у Кселлоса, только в её движении чувствовалась не теневая скрытность, а та самая, нечеловеческая грация хищницы, залёгшей на дне солнечного дня. И … она говорила без умолку, словно стремясь заполнить собой всё пространство между деревьями. Её рассказы были лёгкими, смешными — забавные случаи из жизни бродячих артистов, курьёзы на королевских приёмах, абсурдные ситуации с участием упрямых ослов и не менее упрямых городских стражников. — …и вот этот стражник, весь такой грозный, в доспехах, — весело повествовала она, грациозно переступая через упавшее бревно, — а осёл мой, Гектор, упёрся всеми четырьмя копытами и ни в какую! А на спине у него — вся моя поклажа, включая ту самую окарину, подаренную одним старым герцогом. И знаете, что этот стражник сделал? — Приказал расчистить путь? — предположила Амелия, стараясь сохранять участие, хотя её мысли явно витали где-то далеко, в области предстоящего ритуала и напряжённых отношений в группе. — Хуже! — Айя засмеялась, и её смех прозвенел, как колокольчик, между сосен. — Он попытался уговорить осла. Встал перед ним на колени и начал объяснять положения городского устава о препятствии движению по главной улице в час пик! А Гектор просто жевал свою солому и смотрел на него таким… философски-презрительным взглядом! Гаури, шагавший впереди, фыркнул, не оборачиваясь. — Хороший осёл. Чувствовал бюрократа. — В итоге, — продолжала Айя, её голос приобрёл торжествующие нотки, — весь городской патруль простоял в пробке, пока я не сыграла Гектору на флейте его любимую грустную мелодию. Он вздохнул, как человек, и пошёл. А стражник потом неделю ходил и всем рассказывал, что ослы — скрытые эстеты. Смех Амелии, присоединившейся к веселью, прозвучал несколько натянуто, но всё же искренне. Даже Зелгадис, погружённый в свои мрачные мысли о цене сделки, невольно хмыкнул, услышав историю о философствующем страте. Лесная тропа, казалось, на миг стала светлее от её беззаботного голоса. Но за этой маской беззаботности работал тонкий, чуткий механизм. Её золотистые глаза, скрытые от посторонних длинными ресницами и опущенным взглядом, ни на секунду не теряли из виду тёмную фигуру впереди, неотрывно следя за едва уловим напряжением его плеч, за тем, как он чуть склонял голову, пропуская низкую ветку, за каждым, даже самым мимолётным движением. Она ловила его внимание, даже когда он не оборачивался. Чувствовала, как его аналитический фокус, направленный вперёд, на путь, время от времени дёргается, цепляясь за её слова, за интонации, за лёгкие паузы. — Вам, господин монстр, наверное, скучно слушать эти глупости, — вдруг сказала она, адресуя эту фразу в пространство перед собой, где его спина была чёрным, немым пятном среди зелени. — Ваш мир состоит из более… грандиозных событий. Войны. Заговоры.  Кселлос, не замедляя шага, лишь слегка повернул голову, достаточно, чтобы его профиль был виден из-за плеча. — Поверьте, госпожа Айя, масштаб события не гарантирует отсутствия глупости. Порой самый заурядный осёл способен преподать урок куда более наглядно, чем целый сонм стратегов. — Голос его звучал ровно, но в нём не прозвучала знакомая сухая искорка. — Продолжайте. Ваши басни — неплохой фон для анализа местности. — Да уж, с вашими разговорами хоть ослов, хоть стражников — всех переубедите… - пробормотала Лина, шагавшая впереди них. — А знаешь, — неожиданно подал голос Гаури, чесавший затылок. — Мне кажется, или лес стал... как-то спокойнее? Тише, что ли? Будто звери разбежались. — Звери всегда чуют хищников, — мрачно констатировал Зелгадис, и его взгляд скользнул по тёмной фигуре монстра впереди. — О, не беспокойтесь, господин Зелгадис, — отозвалась Айя, её голос снова стал сладким, как сироп. — Если мы повстречаем … хищников я просто спою им колыбельную. Или расскажу ещё одну историю. Про одну принцессу, которая пыталась приручить дикого грифона с помощью… декламации стихов о добродетели. Амелия, шедшая теперь рядом с Айей, вздрогнула и покраснела. — Это… это совершенно неэффективный метод! — возмутилась она. — С грифонами нужно проявлять твёрдость и уважение, а не… — А она проявила, — перебила её Айя, подмигнув. — Твёрдость в убеждении, что стихи помогут. И уважение к поэтическому размеру. Грифон, в итоге, улетел, но, говорят, до сих пор иногда цитирует её строфы в своём гнезде. Зелгадис покачал головой, но уголок его губ снова дёрнулся. Гаури рассмеялся в полный голос. — Вот это да! Значит, и монстров можно словами брать? Надо будет запомнить. Лина, может, в следующий раз попробуешь прочитать монстру лекцию о вреде насилия, вместо того чтобы сразу «Файрболом» палить? — Я и так пытаюсь, — буркнула Лина, продираясь сквозь заросли папоротника. — Только вот монстры, в отличие от некоторых, редко бывают такими благодарными слушателями. – она покосила на Кселлоса который, к её удивлению, не смолчал и на этот раз. — Вы несправедливы, госпожа Лина. Как к себе, так и к монстрам. По моим наблюдениям, вы крайне редко начинаете с лекций. Чаще — с яркого пиротехнического спектакля, который сам по себе является довольно категоричным аргументом. Дипломатия же, — он слегка отклонил ветку, чтобы она не хлестнула следующую за ним Амелию, — это искусство обмена выгодами и прогнозирования последствий. Насилие — лишь ускоренная и крайне неэффективная форма переговоров, в которой все переменные, кроме физического уничтожения, исключаются. Даже самый примитивный разум можно склонить к сотрудничеству, если правильно подобрать... стимул. Будь то обещание, угроза или, как в истории госпожи Айи, правильная мелодия. Я, кстати могу замечательно поддержать диалог. Просто мои репликиобычно оказываются слишком ... неудобными для собеседников. — Это потому, что ты Лина не умеешь правильно подбирать слова, — с серьёзным видом заявил Гаури. — Надо говорить не «фу, какая ты страшная тварь», а что-нибудь вроде «о, какое у вас интересное… количество щупалец! Позвольте мне их внимательно изучить, желательно с безопасного расстояния». На этот раз рассмеялись все включая монстра. Айя же ловила каждую реакцию одного единственного спутника, каждое изменение в интонации. Её золотистые глаза светились удовлетворённо, будто она собирала редкие монеты. — Видите, — сказала она, обращаясь уже ко всем, — общение — великая сила. Даже в самой глухой чаще оно может проложить тропинку. Или, по крайней мере, скрасить путь. Тропа сузилась ещё сильнее, и Кселлосу снова пришлось приподнять толстую, обвитую мхом ветку, чтобы она не хлестнула идущих следом. Его движение было расчётливым и экономным. В этот момент Айя, словно серебристая лань, ловко проскользнула в образовавшийся проём. Она сделала это грациозно, почти танцуя, но при этом её плечо на мгновение, будто случайно, коснулось его груди. Прикосновение было мимолётным, лёгким, как дуновение, но в плотной ткани его одеяний, казалось, остался горячий отпечаток. Кселлос не отпрянул. Его рука на ветке даже не дрогнула. Но воздух вокруг них, казалось, на миг сгустился, стал тягучим и сладковато-горьким от запаха сосновой смолы и её духов. Он позволил ветке мягко распрямиться, когда мимо, смущённо пробормотав «спасибо», прошла Амелия, а затем и Зелгадис. Айя же уже оказалась впереди, обернувшись к нему через плечо. Солнечный луч, пробившийся сквозь сень, упал прямо на её лицо, заставив золотистые глаза вспыхнуть изнутри азартным, почти дерзким огнём. — Что, неужели твои вопросы неудобнее моих? — хихикнула она, и её смешок прозвучал тихо, но отчётливо, будто адресованный только ему несмотря на то, что их слышали все. Она не стала ждать ответа, сделав пару лёгких, пружинистых шагов вперёд, чтобы идти теперь между Гаури и Зелгадисом. Но брошенная фраза повисла в смолистом воздухе, смешавшись с запахом хвои и земли.Она шла теперь чуть впереди него, и он вынужден был смотреть ей в спину — на заплетённую косу, на обнаженную шею, линию плеч, на тонкий стан, перехваченный кожаными ремешками. Она знала, что он смотрит. И наслаждалась этим. — Ваши вопросы, госпожа Айя, — произнёс монстр,догоняя ее, его голос приобрёл ту самую, отточенную гладкость, за которой он прятался, — отличаются от всех прочих одним простым качеством: они не требуют ответа. Они сами по себе являются и инструментом, и целью. Их неудобство — в их совершенной бессмысленности с практической точки зрения и в их абсолютной эффективности с точки зрения дестабилизации. Вы не спрашиваете, чтобы узнать. Вы спрашиваете, чтобы посмотреть, как собеседник будет выкручиваться. Чтобы заставить его думать о вопросе, а не об ответе. Это... изощрённо. — В его тоне прозвучало нечто, граничащее с признанием. — И да, с этим сложно соревноваться. Потому что против логики можно выстроить контрлогику. Против силы — найти слабость. А как бороться с чем-то, что существует лишь для того, чтобы нарушать покой? - Покой — это скучно - вдруг произнесла Айя, но на ее лице возникла не хитрая, а самая честная и робкая улыбка, которую он когда-либо видел у нее.