Музыка воспоминаний. Последнее путешествие Рубак.

Они шли уже добрых пол дня и человеческой части группы явно требовался отдых. — Остановимся на привал! — голос Лины, резкий и властный, разрезал очередной медовый поток речи Айи. Они вышли на небольшую поляну, подковкой охватывающую неглубокий, весело журчащий ручей. — Девочки — направо, мальчики — налево. Быстро и культурно, без лишних глаз! Приказ был отдан с привычной для Лины бесцеремонностью, но в данной ситуации он звучал как глоток свежего воздуха — чёткое, простое правило, позволяющее на время разрядить обстановку. Амелия, слегка покраснев, кивнула и направилась в указанную сторону, к густым зарослям папоротника. Айя лишь грациозно пожала плечами, выбрала идеальное место для принятия солнечных ванн и устроилась на большом, плоском, солнечном камне у самого края ручья, точно ящерица. Сняв походные сапожки, она опустила босые ноги в прохладную воду и достала из своей сумки сочное яблоко. Устроившись поудобнее, запрокинув лицо к солнцу, она с наслаждением вонзила в плод белые зубы. Хруст был громким, сочным и на удивление жизнерадостным в этой настороженной тишине. Именно в этот момент тень упала на неё. Кселлос остановился напротив ее камня, не пересекая невидимую черту потока. Он стоял, слегка склонив голову, старательно делая вид, что наблюдает за ней с тем же отстранённым, аналитическим интересом, с каким энтомолог мог бы наблюдать за редким видом бабочки. Он смотрел, как она ест, как капелька сока блестит у неё в уголке губ, как её босые ноги медленно покачиваются в воде, нарушая идеально ровное отражение неба. Он видел полное, животное удовольствие на её лице, абсолютную погружённость в простой, чувственный момент. И это было так же необъяснимо, как и всё в ней. — Что за спектакль вы устроили с этим падением? — спросил он. Вопрос прозвучал без привычной язвительности, с чистым, почти клиническим любопытством. — Ваша координация, как мы оба знаем, исключает подобные… неловкости на ровной тропе. Айя оторвалась от яблока. Сочный хруст оборвался. Она медленно опустила голову, и её золотистый взгляд нашёл его через сверкающую рябь ручья. Не улыбка, не вызов, а что-то более глубокое и спокойное. — Может быть, чтобы обрести покой, стоит перестать бороться и принять? — вдруг сказала она, возвращаясь к их диалогу на лесной тропе, но теперь её голос был лишён игривости. Он был тихим, задумчивым, как шелест листьев над головой. Она качнула ногой в воде, и брызги сверкнули на солнце. — Ты спросил про спектакль. — Она кивнула в сторону леса, откуда доносились приглушённые голоса остальных. — Это был не спектакль. Это был… эксперимент. Чтобы увидеть, кто подбежит первым. И как. — Её взгляд стал пристальным, изучающим. — Это твой выбор? Или ты всё же проверяешь прочность драконьего «закона»? Она снова обратилась к яблоку, будто вопрос был неважным, но всё её существо, каждая расслабленная мышца, была настроена на его ответ. И он сделал шаг. Не назад. Не в сторону. Вперёд. Через ручей. Его ботинок бесшумно коснулся мокрого камня на другом берегу, затем другого. Вода, едва доходящая до щиколотки, должна была обдать прохладой, но он не обратил на это внимания, демонстративно сокращая между ними дистанцию. Не на два метра. Не на полтора. Он остановился так близко, что мог бы, протяни руку, коснуться её плеча, или снять с её губ капельку яблочного сока. Граница была нарушена. Закон — презираем. Воздух между ними сгустился, наполнившись не магией, а чистым, неразбавленным напряжением. Айя не отпрянула. Её глаза, широко раскрытые, уставились на него, и в их золотистой глубине мелькнул не страх, а торжество. Дикое, ликующее, хищное торжество. Она этого и ждала. Она на это рассчитывала. Её губы, всё ещё влажные от сока, медленно растянулись в улыбке, которая не была ни сладкой, ни игривой. Это была улыбка охотника, в чью ловушку наконец ступила долгожданная добыча. Кселлос наклонился чуть ближе. Он не касался её. Он просто сократил расстояние, так что его шёпот должен был коснуться её уха, не нуждаясь в ветре. — Твой эксперимент — ненадёжный инструмент, — прошипел он, и в его голосе не было ни язвительности, ни насмешки. Была лишь стальная серьёзность. — Он основан на чувствах. А чувства — слепы. Они заставляют забывать о таких мелочах, как... цена. — Он сделал микроскопическую паузу, давая слову «цена» повиснуть в воздухе между ними, отягощённым всеми возможными смыслами — ценой её игры, ценой этой связи. — Ты так любишь задавать вопросы, Айя. Задавая их, ты всегда что-то покупаешь. Или продаёшь. Так скажи мне, — его голос стал ещё тише, почти что ласковым, и от этого лишь опаснее, — что именно ты пытаешься купить сейчас, нарушая мой покой? И какую цену ты готова за это заплатить? На лице Айи расплылась коварная, томная улыбка, полная обещаний и скрытых угроз. Её золотистые глаза сузились, став похожими на две щели, ведущие в самый тёмный и манящий лес. — За четыре «ты»... — протянула она, растягивая слоги, словно смакуя вино, — я возьму нечто большее, чем поцелуй. Она медленно, с кошачьей грацией, поднялась с камня. Босые ноги коснулись мокрой гальки, затем сделали шаг в прохладную воду ручья. Вода обвила её щиколотки. Второй шаг. Теперь она стояла перед ним, разделённая лишь тонкой плёнкой воздуха и собственным дерзким решением. Она смотрела снизу вверх, и в этом взгляде не было ничего покорного. Было вызовом. Её руки поднялись. Пальцы, легли ему на грудь и через ткань его одеяний он почувствовал это прикосновение — не нежное, а утверждающее, словно она помечала территорию. Их дыхание смешалось в узком пространстве между ними, став густым, горячим и общим. Запах яблока, её тонкого аромата леса и хвои и чего-то еще электрического исходящего только от нее сплелись в опьяняющий коктейль. Её губы были так близко, что он мог видеть мельчайшие трещинки на них. Они почти касались его. Пульсирующая, разбуженная животная часть его существа, та самая, что ответила на её поцелуй в саду, рванулась вперёд. Его голова инстинктивно наклонилась, чтобы поймать эти губы, завершить то, что было начато ей же на рассвете, стереть дистанцию в самом буквальном смысле. Снова почувствовать ее вкус … Но в тот миг, когда между ними оставалось меньше сантиметра, она тихо выдохнула ему прямо в губы. Выдох был тёплым, сладким и обжигающе-предательским. — Не-е-ет... — прошептала она, и в её голосе звенела победа и наслаждение от его реакции. — Поцелуй... слишком просто. Слишком... быстро. Это как съесть сладость, не распробовав вкуса. — Её губы скользнули в сторону, почти коснувшись угла его рта, но не давая контакта. — Куда ценнее... желание. Неутолённое. Томительное. То, что заставляет твой холодный разум искать оправдания этому шагу. Вот что я покупаю, Кселлос. Твоё желание. Само по себе. Чистое. Неудовлетворённое. И в долгосрочной перспективе... — она наконец отстранилась на сантиметр, её золотые глаза пылали в его тени, — ...оно стоит неизмеримо дороже. Она смотрела ему прямо в глаза, и он увидел в них не просто торжество или расчёт. Он увидел отражение бури, что бушевала и в нём самом. В золотистых глубинах её зрачков плясали те же самые всполохи: ярость от потери контроля, досада от собственной уязвимости, и — самое невыносимое — то самое желание, которое она только что назвала своей добычей. Оно было и в ней. Яркое, пульсирующее, едва сдерживаемое. — А цена этого желания ... — снова выдохнула Айя, и на этот раз в её голосе прорвалась хрипловатая, почти надтреснутая нота. Ей тоже, как и ему, было чертовски сложно удержаться от соблазна. Её собственное дыхание сбилось, губы слегка дрожали. Он видел это. Чувствовал на своей коже её горячее дыхание, ощущал, как её пальцы бессознательно сжимают ткань его одежд. Она покупала его желание, но платила за это собственным. — ...и моё тоже. Потому что наша связь... — она сделала паузу, и её взгляд стал пронзительным, почти что исповедальным, — ...она двухсторонняя, Кселлос. Ты не единственный, кто что-то чувствует. И не единственный, кто платит цену. Эти слова прозвучали не как насмешка, не как манипуляция. Они прозвучали как признание. Признание в том, что эта связь между ними, эта аномалия, тянула и резала их обоих. Что в этой опасной игре они были не охотником и добычей, а двумя пленниками одной клетки, сделанной из их же взаимного влечения и взаимного страха перед ним. Это было слишком. Она была не просто близко — сейчас она была точкой, единственной координатой в хаосе вспыхнувших импульсов. То странное, новое, дикое, что она сама же и разбудила в его ледяной бездне, теперь вздымалось изнутри неконтролируемым приливом, безжалостно отключая холодный разум, стирая безупречные логические цепочки. Его руки, всегда подчинённые железной дисциплине, дрогнули в порыве, который был древнее любых приказов - притянуть этот хрупкий, гибкий стан к себе, зафиксировать в бескомпромиссной близости и, наконец, накрыть её насмешливые, манящие губы своими, чтобы стереть в порошок саму возможность дистанции, слова, игры. И в этот миг предельного напряжения, на самой грани срыва, из его груди вырвалось не проклятие, не угроза, а всего лишь выдох, тихий, как шелест падающего пепла: - …Айя… - ее имя сорвалось с его губ почти беззвучно, шёпотом, затерявшимся в пространстве между их губами. И в этом одном слоге, вырванном у него сильнее любой магии, прозвучало нечто неподдельное, почти... нежное. Словно не он, древний монстр из тьмы, а кто-то другой, давно забытый и запертый в глубинах, на миг коснулся стекла своей тюрьмы, увидев в ней свет. В этот момент, когда тишина между ними натянулась, как струна перед разрывом, со стороны поляны донеслись голоса. Шаги, смех Гаури, тихий вопрос Амелии. Реальность, грубая и неотменяемая, ворвалась в их хрупкий, замкнутый мирок. И в следующее мгновение Айя отстранилась от него. Её руки скользнули с его груди, оставив после себя призрачное ощущение тепла и давления. Она сделала шаг назад, затем ещё один, с той же грацией вернувшись на свой камень, устроилась на нём, приняв почти ту же позу, что и до его прихода, и с прежним, показным упоением вонзила зубы в яблоко. Хруст прозвучал вызывающе громко, словно поставил жирную точку в их немом диалоге. Но её щёки еще горели слабым румянцем, а взгляд, устремлённый куда-то вдаль, был слишком остекленевшим, чтобы быть натуральным. Лина, первой выйдя из кустов, застыла на месте, её острый взгляд мгновенно счёл картину: Айя на камне, беззаботно жующая; Кселлос, стоящий по щиколотку в воде в двух шагах от неё; то самое напряжение в воздухе, которое можно было порезать ножом. Её рыжие брови поползли вверх, и на губах заиграла знакомая, ехидная ухмылка. — Ну-ну, — протянула она, подходя ближе. — А картина-то, оказывается, динамичная. Кселл, что это ты, для лучшего ракурса наблюдения за... яблочным натюрмортом, прямо в воду полез? — Она скрестила руки на груди, явно наслаждаясь моментом. Гаури, появившийся следом, озадаченно посмотрел на Кселлоса в ручье, потом на Айю, потом снова на Кселлоса. — Вода-то холодная, наверное, — констатировал он с искренним беспокойством. — Ноги застудишь. У моей тётушки так ревматизм начался, она тоже по утрам в холодную росу... — Гаури! — гаркнула на него Лина, но уже без прежней ярости, больше для проформы. Зелгадис молча наблюдал, его взгляд метался между Айей и Кселлосом, выискивая следы магии, скрытых угроз, любого намёка на опасность. Он видел лишь неловкость, но её природа оставалась для него загадкой. Именно тогда Айя, не глядя на Кселлоса, облизнула пальцы от яблочного сока — движение нарочито медленное, чувственное — и легко поднялась с камня. — И вправду, монстр, — произнесла она своим мелодичным голосом, на этот раз полным показной, почти материнской заботы. — Застудишь ноги. Будешь завтра чихать на все наши планы. — на мгновение сделала паузу, повернувшись, чтобы идти в сторону Амелии, уже разложившей припасы для перекуса, и уже почти отойдя, через плечо, с той самой убийственной, нежной интонацией, добавила: — Или мне, что придется сидеть потом у твоей кровати, выхаживать... Она не закончила. Фраза повисла в воздухе, наполненная таким количеством двусмысленности, что у Лины отвисла челюсть. Это могла быть и насмешка, и угроза, и... что-то ещё, что заставило Амелию покраснеть и судорожно отвернуться к котелку. Айя направилась к разложенным припасам, оставляя Кселлоса стоять в воде под весом её последних слов и оценивающими взглядами всей компании. Лина перевела взгляд с уходящей розоволосой катастрофы на монстра. Её ехидство сменилось на мгновение чем-то другим — смесью понимания, досады и... странного сочувствия. - Если ты её ночью придушишь, я даже может скажу тебе спасибо - проворчала волшебница - по крайне мере одной проблемой нам станет меньше. Кселлос медленно, с ледяным самообладанием, вышел из воды. Капли стекали с его ботинок на траву. — Не извольте беспокоиться, — произнёс он наконец ей в спину и его голос был деланно ровным. — Моя конституция несколько устойчивее, чем у среднестатистического... пациента. А ваши планы, как и всё прочее, я предпочитаю анализировать, а не... чихать на них. — Он сделал едва заметную паузу, вкладывая в последние слова всю возможную язвительность. — Но тронут заботой. По-настоящему. Он на то, как розовые волосы этой ходячей катастрофы колышутся на ветру, и чувствовал, как та самая «нить» между ними, о которой она говорила, натягивается, вибрирует, прожигая его изнутри. Она купила его желание. Оставила его тлеть. И теперь, стоя под сочувствующим взглядом Лины и оценивающими взорами остальных, он осознал всю глубину её победы. Он не просто нарушил правило. Он позволил ей вложить в него что-то. Что-то живое, тёплое и невероятно опасное для его существования.