Две рейхсмарки

Когда день просыпается, прежде чем солнце засмеётся, колонны идут на дневные труды в сумеречное утро. Лес черный и небо красное, и мы несём в хлебном мешке кусочек хлеба и в сердце, в сердце заботы…

      Шумный фургон, по дверные ручки испачканный в пыли бездорожья, рассекал раскалённый летним зноем воздух. Водитель на ходу отдал честь стоящему у ворот военному, внимательно рассматривающему номера тормозящего авто. Секундная остановка перед шлагбаумом встряхнула пассажиров, неудобно мостившихся на горячем железном полу грузового отсека. Послышались недовольные ворчания на понятном польском диалекте.       Нещадные возгласы снаружи, просачивающиеся сквозь множество мелких дырок в стене и полу, становились громче из-за приближения немецкого солдата. Круглолицая, большеглазая девчонка наблюдала за происходящем в просвете между водительской кабиной и кузовом, но, услышав внезапные похлопывания по стене с другой стороны, смутилась и, затаив дыхание, бесшумно упала обратно на пол. Завыл рёв мотора, машина снова тронулась. ...В крошечном кузове, битком набитом сроднящими потом людьми, кажется, не было места пошевелиться. Головой упираешься в раскалённую солнцем металлическую стену, босые ступни же подбираешь под себя, лишь бы какой-нибудь невнимательный товарищ не наступил на ноги, пока пытаешься умоститься среди народа или перейти на новое место. Туда, где воздух ещё проникает в кузов через щели в швах стен. Пытаешься заснуть — не получается. На полевых дорогах, ведущих не пойми куда, кочка за кочкой отбивают пока ещё здоровые органы и любое желание окунуться в сон, чтобы не быть нагло прерванным от просмотра чудных призрачных видений.       Погрузка прошла поздно вечером. Добирались мы часов, попытаюсь не соврать, — одиннадцать. Когда ни одна из нас не решалась говорить, наступала гробовая тишина, беспардонно прерываемая шумом дребезжащих колёс и недокрученных болтов. Едва мне удавалось задремать, звуки сопящих попутчиц становились неслышными. Будто умерли все, задохнулись от проникающей через невидимые щели луговой пыли. Моя соседка по укромному углу, просившая звать её Сашкой, отчего-то посреди ночи постучала мне по плечу. Прошептала, что я перестала ворочаться, оттого она испугалась, не случилось ли со мной чего? Сашка напомнила мне мою подругу, много лет назад убитую в стенах её родного дома. Ещё в тюрьме, глядя на эту живую, бодрую девушку, я видела в ней собственное отражение кривого зеркала…       Дорога перестала мучить пассажиров: на смену щебню и застывшей грязи пришёл свежий асфальт. Но казалось, будто и эта спасительная дорога плавится под тяжестью грузовика, сбрасывающего скорость с каждым проскоченным метром. Девушки, мирно ютившиеся по ранее занятым местам на полу, стали возиться и ёрзать в ожидании; искали более крупные дыры в кузове и рассматривали местность, по их словам: весьма живописную из-за холмистых долин вдалеке, прореженных зеленеющими кронами листовых деревьев. — Мы здесь так и помрём, если дождь не пойдёт, — мрачная попутчица с осунувшимся лицом, стягивая с себя промокшую потом косынку, взглянула на босые ступни такой же заключённой и мимолётно всхлипнула с усмешкой, — дурная, что-ль? А если нас без предупреждения погонят, думаешь, время будет эти рваные тапки надевать? Истопчешь ноги в кровь, упадёшь, а тебе тут же пуля в лоб прилетит или собаки загрызут. Оно тебе надо? — Ног уже не чувствую из-за этих дурацких ботинок, — фыркнула Флоренс, пододвигая разваливавшуюся обувь ближе к себе. Подошва одного из ботинок осталась на прежнем месте. — Они мне даже по размеру не подходят, жмут очень. — Конечно. Тюрьма тебе не отель «Европа». Что дали, то и бери, — скривилась женщина, переплетая спутавшуюся светлую косу. — Пани Браун, у меня вот ботинки, наоборот, на пару размеров больше, — Сашка обратилась к мрачной заключённой, вытягивая ноги перед собой. Она, как и все живенькие и любопытные, пыталась что-то да рассмотреть в продырявленные отверстия стен. — Кстати, мы теперь мимо города едем. Вроде, дома какие-то вдалеке видно. — Не нравится мне всё это, — Браун покачала головой. — Они нас теперь с одной тюрьмы в другую гонять будут? Явно же не на расстрел везут. Давно бы убили, а не катали бы по всей Польше. — Откуда вам знать, куда нас везут? — Флоренс нахмурилась. — Это опять только хитроумные догадки?       Но ответа она не получила. Ни через пару секунд, не через пару десятков минут. Сашка, иногда рассказывавшая про свои путешествия по всей Польше, невдумчиво подметила, что мест она не узнаёт. Это, безусловно, ещё больше отягощало положение. Куда их везут, для чего и на какой срок, было совершенно непонятно. Каждый лишь строил собственные жуткие догадки, а кто-то и мысленно пальцами рыл погребальную яму. Но Флоренс не хотела думать, не хотела ничего представлять и уж тем более ставить на себе крест. Судьба, поганая чертовка, безудержно насмехаясь, не оправдывала ни одного из её ожиданий. Это она вязала ей петлю на шее, выдавая всё за моральное самоубийство.       Из-за очередной внезапной остановки Сашка ударилась о стену, болезненно зашипела и с нелепой усмешкой выпалила: «Кажется, приехали». Они с Флоренс переглянулись и мучительно улыбнулись. Еле шевеля руками, Вернер нацепила и с горем пополам зашнуровала потрёпанные, кожаные ботинки.       Скрипучие двери кузова распахнулись. Солдат, глядя через линзы круглых очков, презрительным взглядом изучил лица жмущихся к друг другу девиц. Отошёл, поднял ружьё и нацелился на близко сидящую к дверям девицу. Остальные встрепенулись, завертелись, стараясь отползти подальше от эсэсовца и его явно заряженной пушки. —Schnell raus! — выкрикнул немец, блуждая зрительным прицелом от одной головы к другой. — Schnell raus! — повторил он злостное «Выходите быстрее», крича в лицо измученной долгой, бессонной дорогой, Вернер.       Когда последняя заключённая вылезла из кузова, эсэсовец велел построиться ровной шеренгой, не нарушать строй и не ронять личные вещи, иначе их больше никогда не сыскать. Правда, такая новость ничуть не пугала. Из вещей: у кого какой-нибудь фамильный перстень, у кого цепочка с крестиком, а у остальных и вовсе ничего. Единственным, что осталось у Флоренс, была резинка для волос и маленькая шпилька, снятая с головы той погибшей девчонки. Ей хотелось отдать её брату, только не успела, а теперь таскается с ней, как с золотой. Эта дряхлая, отчего-то ржавеющая шпилька осталась единственной вещью, напоминающей о прошлом. Она напоминала о долге и ошибках, которые никогда не забудутся и не будут прощены. ...Нас гнали, как дворовых шавок. Сзади подгоняли бранными матами и разъярёнными овчарками, чуть ли не срывающимися с цепи; слева же, на расстоянии метров десяти, кучковались несколько эсэсовских военных с важным офицером во главе. Он стоял, словно каменная стена и провожал нас неразличимо-насмешливым, грубым взглядом. Он напоминал собаку, смиренно сидящую у ног. Немцы везде до одури одинаковые. Что здесь, в Бухенвальде, что в моей родной Варшаве…       Шла девичья колонна в полном молчании, с двух сторон окружённая наблюдательными рядовыми-солдатами. Молодые парни бурно обсуждали на чистом немецком, как после очередного разбирательства с одним приставучим «зелёным», у одного из них пропала пара рейхсмарок. Немец грезился отыскать и наказать сучьего воришку, проучить его так, чтоб «мать родная не узнала». Он не думал о том, что мог эти самые злосчастные монеты просто выронить, а товарищ его, шибко улыбчивый, только подливал масла в огонь, твердя, что видел какого-то «зелёного» у магазина с парой новеньких сигарет.       Никто из девушек не решался произнести и слова. Одна лишь Сашка, еле волочащая ноги, судорожно потрепала Флоренс по плечу, пока оба рядовых были снова увлечены собственными заботами. — Гляди, — шёпот её казался громче лая. — Ты же в дойтше разбираешься? Чего там написано?       Вернер, до этого оглядывающая окрестности, с высоко задранным подбородком взглянула на металлические затворённые ворота, к которым они стремительно приближались. Выкованная в центре ворот надпись, скрытая в тени смотровой с круглыми часами под шпилем, становилась всё более видна по мере приближения. Сашка, в упор смотрящая на нечитаемое выражение лица Флоренс, не могла не заметить её широко распахнутых глаз и дергающихся ресниц, как и до дрожи сжавшихся кулаков. — Jedem das Seine. Каждому своё. ...В тот миг собаки превратились в церберов. Дорога, вымощенная каменными плитами, вела нас прямо в ад...       На смотровой дежурили солдаты, гуляя от одного края брусчатой площадки к другому. За воротами заключённых вновь ожидали военные. Создавалось впечатление, будто десяток безоружных молодых девиц, не евших несколько дней, способны сейчас устроить мордобой. Какая глупость. Сил хватало лишь на то, чтобы перебирать ногами и держаться на своих двоих, только бы не упасть без сил на дичайшем солнцепёке.       Флоренс вновь стала оглядываться по сторонам. С того самого дня, как военные ворвались в практику, преследуя её брата, прошло… Она даже не знает, сколько недель провела в тюрьме. Допросы, бесконечные и непрекращающиеся. Стены, серые и обсыпающиеся. Здесь всё казалось таким же. Только вместо привычных каменных оград — столбы, перетянутые между собой еле заметной издалека проволокой. А в воздухе витал не только запах сырости и собственного затхлого пота, но и дыма, сочившегося из кирпичной трубы одной из небольших построек на огороженной территории. ...Я засмотрелась на густые смоляные облака, контрастирующие с чистой небесной синевой. Они напоминали о Рождестве, когда всей семьёй доводилось выбираться в ближайший к Варшаве городок, в котором проживали родители моего отца. Дым, валивший из печей, заставлял трепетно ожидать рождественского чуда, сладких пирогов и семейного ужина у пестрящей стеклянными игрушками, опушённой ёлки. Я до сих пор помню этот чудный аромат хвои со смолой, который не могла перебить даже едкая, дерущая горло вонь лагерного крематория…       Флоренс затылком почувствовала тепло разгорячённого металла. За раздумьями не заметила, что перестала идти. Она могла умереть. Вот так вот просто, из-за собственной глупости и наития детских воспоминаний. Вернер попала под прицел эсэсовца, томно приказывающего идти дальше. Шла, не зная куда, не зная зачем. Сашка шипела под ухом, сжимала подол юбки и глядела на волочащиеся по земле шнурки вернерских рассыпающихся ботинок.       Улыбчивый рядовой, уже натянув маску серьёзности и беспристрастности, велел остановиться. Девушки рассредоточились по вымощенной камнем площадке, беззащитно мозоля глаза скалившимся, рычащим овчаркам. Стоило одной из заключённых сонно покачнуться, немецкие церберы подорвались с мест, окружили ошарашенную девицу со всех сторон. Она вжалась руками в лицо от страха и, наверное, вовсе перестала дышать.       Лай утих вместе с криком молоденького белёсого немца. Звери утихли, все присутствующие военные отдали честь пожилому эсэсовцу, стоявшему прямо перед ровной шеренгой прибывших девиц. Он безразлично гулял взглядом от их рваных ботинок до спутавшихся, грязных шевелюр разных цветов и оттенков. Тонкие, в некоторых местах протёртые потные юбки заколыхались от лёгкого дуновения горячего ветра. Флоренс смотрела на пожилого эсэсовца, вернее, на его расстёгнутый на пару пуговиц тёмно-серый китель в цвет брюк и, можно даже сказать, радовалась своей несчастной тонкой тюремной рубахе и рваной юбке. — Хайль Гитлер! — одновременно воскликнули солдаты. Один из них, явно званием повыше, повернулся лицом к пожилому эсэсовцу и продолжил: — Заключённые женщины из Равенсбрюка возрастом от восемнадцати до тридцати пяти лет в составе десяти человек были доставлены в Бухенвальд первого июня к десяти часам утра.       Пожилой эсэсовец, сделав пару приближающихся шагов, взглянул на говорящего. Поправил его чёрную фуражку с поблёскивающем на ней металлическим орлом с распахнутыми крыльями — государственным символом Третьего рейха, и, негромко откашлявшись, обратился к одной из заключённых. — Почему вы не подстрижены? — нервно вскинув бровь, хмурился немец. Казалось, девушка окоченела, и даже её жаркий румянец пропал с пухлых щёк. Наверное, она не понимает немецкий, вот и смотрит не него ошарашенно. — В Равенсбрюке всё так плохо с исполнением устава? — Нет, герр комендант, — вступился доселе говорящий солдат. — Это полячки, высланные из тюрем Варшавы. Должны были отправиться в Равенсбрюк, но из-за поступившего приказа о рекрутировании нескольких женщин из лагеря, были отосланы сразу сюда.       Эсэсовец в ответ лишь раздражённо промычал.       Флоренс, не опускавшая головы, смотрела прямо в глаза коменданта. Если бы они встретились при других обстоятельствах, в обычной мирной жизни, она бы никогда не поверила, что этот человек с добрыми глазами может быть комендантом концентрационного лагеря для евреев, цыган, уголовников и прочего сброда, а также политических преступников, коей она теперь является. Осознание своей никчёмности определённо внушало страх. Ей даже казалось, что та тонкая нить, на которой держится её жизнь, стала осязаемой. Будто комендант вцепился в неё своими морщинистыми руками и медленно натягивает верёвку, будто она вот-вот оборвётся, если заключённая продолжит бесцеремонно и нагло глядеть.       Слегка ухмыльнувшись, комендант первым отвёл взгляд. Только сейчас Флоренс решилась вздохнуть. Наверное, она тоже побледнела, как та девчонка, однако же держалась крепко, не давая немцу почувствовать свой страх. Они ведь точно собаки. Чуть что, сразу же кидаются и вцепляются своими бешеными зубами тебе в лицо. За такое нахальство, возможно, ей бы и глаза выкололи, вот только коменданту, видно, не до какой-то безымянной преступницы. — Арлерт, рассчитай их, — приказал он солдату, что всё время говорит. ...Того эсэсовца я запомню надолго. Его резвое «первый, второй, первый…», звучало словно детская считалочка. Правда, смысла предстоящей игры мы совсем не понимали. Я вторая, расчёт окончен. Комендант приказал первым номерам выйти вперёд, Сашка попала под зрительный прицел в лице члена первого ряда. Из оставшихся со мной в колонне я знала только ту женщину, что говорила про ботинки. Вновь поступил приказ: раздать вторым номерам робы. Солдат со списком в руках спросил моё имя, что-то нервно почёркал на желтеющей бумаге и всучил изношенную, голубо-серую полосатую робу, пропахшую плесенью и сыростью закисшей тряпки. На ней — красный перевёрнутый треугольник на груди и номер «1725» вшитый прямо под сердцем... — Унтерштурмфюрер Арлерт, проследи, чтобы вторые номера хотя бы добрались до госпиталя, — комендант взглянул на наручные часы, подозвал молоденького немца ближе и, слышно только для него, продолжил, — Если из них хоть кто-нибудь окажется больной туберкулёзом — застрелить всех без исключения.       Высокий эсэсовец с выгоревшими блондинистыми волосами послушно кивнул, обернулся и оглядел пять оставшихся девушек. Приказным тоном он попросил их двигаться за ним и не разрушать строй. Ещё несколько военных с собаками следовали позади, подгоняя еле передвигающую ногами толпу.       Флоренс выжидающе глядела в спину Сашки, зная, что попрощаться точно не удастся. Что-то упорно щемило в груди при виде её такой же грязной, изношенной робы с чёрным перевёрнутым треугольником на груди. Но то было какое-то благословение или удача, однако синий безоблачный горизонт стала затягивать пелена кучевых туч. Духота постепенно спала, на смену горячему летнему ветру пришла дождевая свежесть. Деревья вдалеке, видные через прореженные какой-то проволокой подобия ограждений, ритмично покачивались из стороны в сторону, как и юбки множества заключённых женщин, бездумно шныряющих по ограждённой территории.       Их были сотни. Сотни серо-синих роб, свисающих на человеческих костях. Они словно мертвецы бродили по периметру лагеря; своим пустым, нечеловеческим взглядом пожирали только что прибывших, не познавших пережитого ими ужаса, ещё не стриженных девиц. Флоренс, не желая больше смотреть в глаза проходящим мимо узникам, уткнулась взглядом в землю, глубоко задумалась. Шнурки продолжали мешаться под ногами. ...Я запнулась о собственные ботинки и, вовремя не опомнившись, свалилась на острый щебень, частично раскиданный по всей площади лагеря. Сзади зарычали немецкие псины, своим лаем оглушая остановившуюся шеренгу со всех сторон. Мне казалось, что я слышу собственный немой зов, однако отчаянные, визгливые крики на немецком, молящие пощадить, просящие помиловать глупого старика, доносились с той стороны, откуда мы только что ушли. Я не хотела слышать, не решалась поднять взгляд, только упрямо смотрела на злосчастные грязные шнурки. Унтерштурмфюрер, он же лейтенант Арлерт идущий впереди, приблизился и стукнув носком своих кожаных армейских сапог по тюремным истоптанным ботинкам, произнёс: — Кажется, они уже давно развязаны. Шнуруй, иначе снова упадёшь.       Снова этот звонкий голос. Ему не идёт приказывать, однако же, достаточно было эсэсовцу махнуть рукой, собаки перестали лаять и бешено впиваться в кожу валявшегося на земле мужчины. Узник, такой же, как и я, с красным разодранным треугольником и пропитавшейся свежей кровью на располосанной в клочья робе. Я видела мясо. Человеческое, вывалившееся из глубокой раны на исхудавшем бедре, мясо. Он тихонько стонал и жался к земле, окружённый сворой скалившихся, рычащих овчарок. Тогда я не понимала, за что этот пожилой мужчина вынужден захлёбываться в луже собственной крови...       Арлерт продолжал вести за собой девичью шеренгу, подгоняемую парой–тройкой простых рядовых. Флоренс выглядывала из-за его спины, старалась приметить по дороге хоть что-нибудь, подходящее под описание лагерного госпиталя, но на пути встречались лишь облупленные древесные бараки. Близ одного из них, прямо у стен здания одичавши стояла деревянная телега, до краёв набитая… людьми. Мёртвыми, голыми, налысо стрижеными мужчинами и женщинами. Среди этой гниющей кучи можно было заметить даже малых детей, таких же голеньких и пожелтевших, с раскрытыми впалыми ртами и замершими в окоченении руками и ногами. Но остальных поживших в лагерных стенах узников горы трупов уже совсем не удивляли. Им было в диковинку наблюдать за новыми лицами с сохранившимся румянцем на щеках, а одну из девиц, одаренную лёгкой полнотой, вообще пожирали завистливым, мёртвым взглядом. — Это «ревир», лагерный госпиталь для узников, — унтерштурмфюрер уверенно следовал к одной из немногих ухоженных построек, выложенной белым кирпичом. — Больничный лист, благодаря которому можно пропустить работы, получаете здесь. Работники — такие же заключённые, как и вы. — И кому-то из нас можно работать в больнице? – почти шепча поинтересовалась пухлая заключённая.       Тут же один из рядовых, сопровождающий шеренгу с левой стороны, со всего крепчайшего размаха огрел девушку нещадным ударом ладони по голове. Заключённая пошатнулась, повалилась на щебень и, тихонько скуля, ожидала следующего удара. Ведущий колонну унтерштурмфюрер обернулся, заключённые остановили марш. — Прекратить! — грозно крикнул Арлерт, напыщев грудь. — Рядовой Шульц… — Но эта девка заговорила без разрешения, — злостно выплюнул эсэсовец. — Нужно ведь объяснить им, что бывает за самовольства. — В таком случае и ты можешь понести наказание за действия без приказа вышепоставленного.       Флоренс наблюдала за Арлертом. Его грозный вид казался каким-то нелепым, но при этом действительно внушающим. По сравнению с тем же рядовым Шульцем он казался обозлённым, отстаивающим мнение ребёнком с юношеским максимализмом. Их разница в возрасте была явно прилична, а внешне они являлись полными противоположностями. Флоренс даже казалось, что этот лейтенант её ровесник или даже чуть младше. Рядовому есть с чего злиться. Этот лейтенант такой сопляк, а имеет звание повыше и кичится этим, ставя неотёсанного, взрослого рядового на место, так ещё и манипулирует его немногочисленными правами.       После небольшой перепалки Шульц более ничего не ответил. Только схватил заключённую за мягкое, оголённое плечо и рывком поднял на ноги, сил на это хватает. До дверей ревира оставались считанные шаги. Флоренс не желала и дальше слышать жалобные скуления той пухлой девчонки, и без неё тошно, а тут ещё и тухлый трупный запах из телеги стал более ощутим из-за лёгких порывов ветра, разносящего его по всему лагерю вместе с едким дымом. Ещё никогда Флоренс не чувствовала себя настолько отвратительно. Даже тюрьма, где её каждый день допрашивали, морили голодом и заставляли спать на плесневелом бетонном полу, казалась не таким уж и плохим пристанищем. Она находится в лагере не больше получаса, видела не так уж много, но и не мало для того, чтобы понять, какие перспективы их всех здесь ожидают.       Флоренс, прячущаяся за спиной лейтенанта от множества любопытных узников, заметила эсэсовца, спускающегося с крыльца лагерного госпиталя. Рядовые и все шныряющие по территории солдаты отдали честь, прошли мимо. Арлерт, чуть опуская козырёк фуражки, кивнул статному мужчине, а тот, кидая лейтенанту пару неразборчивых фраз, шёл наперекор строю из заключённых. …Своей выходкой я могла вновь разозлить напыщенных рядовых, однако, всё равно немного нарушила строй и выглянула из-за спины унтерштурмфюрера. Голос, такой знакомый и вместе с тем совершенно чуждый. Я не могла вспомнить, кому он принадлежит. На секунду мне даже показалось, что я схожу с ума, что слышу и вижу людей, которых здесь быть не должно. То ли от голода, то ли от мелкого крапающего дождя мне вдруг вспомнился званный ужин в ресторане друга бабушки. Это было так давно, но день этот помнился, словно вчерашний. В тот же вечер я последний раз поссорилась с ней, больше видеть друг друга мы обе не желали. Тогда я впервые потеряла члена семьи.       Я хотела взглянуть в глаза этого приближающегося к нам эсэсовца, но вместо этого продолжала «заинтересованно» рассматривать его аккуратно завязанный галстук. Невидимое, стрекочущее внутри чувство тревоги тяжёлым свинцом оседало на опухших глазах. Я уже не отличала желание поспать от того состояния, когда вот-вот можно упасть в обморок. Больше всего на свете я боялась не потерять своё прошлое, а того, чтобы прошлое видело меня такой… Но я взглянула на него, случайно, нехотя. Наверное, так люди пытаюсь убедить себя в том, что это было не элементарное любопытство... — Подполковник! — воскликнул Арлерт, вдруг что-то вспомнив. Эсэсовец, на какое-то время замер на месте, оставаясь рядом с ним. — Герр комендант велел, если вас встречу, передать просьбу разобраться с рекрутированными женщинами из Равенсбрюка. — Это они-то, — подполковник скептично оглядел колонну девушек с горящими алым пламенем треугольниками на робах, после зациклил грузный взгляд на побледневшем лице Вернер, — преступницы из Варшавы? — Они, — лейтенант монотонно закивал. — До Равенсбрюка, правда, не доехали. Их перенаправили сюда по дороге. — Слышал, — отчеканил эсэсовец. — Пять человек? — Десять. Эти женщины лишние, остались после выборки. — Есть ли среди них врачи? — Арлерт вдумчиво смотрел на лицо беспристрастного подполковника, задавшего вопрос. Тот, утомлённо фыркнув, продолжил, — сегодня в госпитале погибло двое санитаров и медсестра. Если заключённые продолжат помирать, как собаки, скоро нам самим придётся бинты мотать. Ты, Арлерт, вроде за ревиром приглядываешь? Так разберись уже с этим.       Флоренс понимала, что отмалчиваться совершенно бесполезно. Посмотрят в документы и всё равно пошлют её работать. Опять госпиталь, только сюда люди приходят не для того, чтобы стать вновь здоровыми, а для того, чтобы продлить жалкое существование. Ещё не дойдя до ревира можно было понять, что люди здесь и правда мрут, словно какая-то заболевшая скотина. Вот смотришь на любого из заключённых и можно сказать, сколько примерно недель, а то и дней ему осталось. Горы, горы трупов лягут на совесть Вернер. Она не могла простить себе смерть одной лишь девчонки, а тут… — Я медсестра, — отчаянно выпалила Флоренс, совершенно забыв, что, вроде как, на это нужно просить разрешение. Все эсэсовцы обратили на неё внимание. — Разрешите работать в госпитале. …Я наивно полагала, что, спася одну потухающую жизнь, смогу освободиться от груза упущения и долга. Хотелось подарить вторую жизнь той старенькой шпильке и отдать её человеку, сумевшему своими костлявыми руками выкарабкаться из вырытой для него ямы. Если говорить честно, шпилька-таки заржавела… — Имя? — подполковник полностью обернулся, обращаясь к заключённой, при том доставая что-то из внутреннего кармана серого кителя, усеянного мелкими следами дождевых капель. Это был металлический портсигар. — Флоренция Вернер. — Вернер? — подполковник достал пару сигарет, одну из которых протянул Арлерту. Тот лишь покачал головой, отнекиваясь. — Из Варшавы, — зажал папироску у основания среднего и указательного пальцев, ловко прокрутил колёсико зажигалки, — родственница Оскара Вернера? ...Тогда я вспомнила. Вспомнила морозец ресторанной веранды, яркий аромат дорогого одеколона и горький дым одолженных папиросок. Вспомнила торчащие из под фуражки смоляные пряди и тускло-серые глаза с отражающимся в них светом пламени карманной зажигалки. Вспомнила наш последний и единственный разговор.       Я смогла вспомнить этого человека спустя столько лет и впервые обрадовалась тому, что не схожу с ума… — Он мой отец, — Флоренс вдохнула аромат клубящегося сигаретного дыма. — Погиб на фронте ещё в 1939-ом. — А мать? — Умерла из-за врачебной ошибки в варшавской больнице для душевнобольных. …Я не хотела начинать этот разговор. Только не здесь, не в этом аду, где даже пролетающие мимо птицы казались нашпигованными пулями, словно оружия пулемётчиков на смотровой. По этому эсэсовцу было видно, что ему никакого дела нет до чьей-то биографии. Однако же, он продолжал тянуть из меня тяжёлые слова и мирно покуривал папироски. Не знаю, из-за чего я больше всего злилась в тот момент: от того, что была сильно голодна и измучена, или от того, что чувство зависти душило от вида тлеющей в его руках сигареты… — Подполковник Аккерман, значит, Вернер будет новой медсестрой? — рассудил Арлерт, скрытно откашливаясь от попадающего на него дыма. Эсэсовец сделал затяжку и кивнул.— Больше никто не хочет работать в госпитале?       Девушки, до этого и слова не проронившие, упрямо продолжали молчать. Одна лишь Браун выкрикнула о том, что может работать санитаркой. Подполковник, даже не поинтересовавшись её именем, велел вписать эту «красную» в список новых работников. Теперь Флоренс стало понятней, откуда берутся эти странные прозвища. Всё дело в цвете винкеля, зависящего от того, к какому типу заключённых ты относишься. — Вернер, — привлёк внимание подполковник, — ещё раз назови своё имя. — Флоренция... — глядя на Аккермана нечитаемым взглядом, просипела заключённая. — Забудь его, — немец бросил дотлевшую сигарету на землю. Растоптал её, как, наверное, только что растоптал её надежду. ...Твоё имя "1725". Так подполковник сказал, глядя на рваную нашивку. Он не узнал меня, да и не должен был. Мы никогда не были друзьями и даже просто приятелями. Я знала только его фамилию и звание, а он не знал и моего имени. Тогда, в Варшаве, мы могли говорить, пусть это никому из нас было и не нужно. Теперь из-за своего унизительного положения я даже не могла смотреть ему в глаза. Будто он мог меня осудить, прогнать, как облезшую дворнягу, пнуть тяжёлым армейским сапогом и скинуть в придорожную канаву. У подполковника было на это право и власть, а у меня не было ничего. Одно являлось заветным и собственным — имя, а он стал одним их тех поганых немцев, кто и его отобрал. Тогда, на вечере я решила, что он не такой, пусть и выглядит суровее, чем здешний комендант. Но ошибалась. Он такой. Такой же, как и сотни тысяч остальных немецких солдат.       Не могу сказать, что я кого-то ненавидела, вовсе нет. Привыкла. Приняла мысли о том, что по-другому уже не будет. И с ним тоже не будет, никак не будет. Наши пути сошлись в лагере близ Веймара в Тюрингии. Здесь мы и разойдёмся. Кто поспешит в эсэсовскую казарму, а кто — в лагерный барак, где на одноместной наре по ночам ютятся три человека.       Так я думала.       Так было бы лучше и правильнее.