Глава 8.
31 декабря 2021 г., 13:10
Глава 8.
Света было мало. Слишком мало для живой комнаты, но достаточно для склепа. Несколько свечей — восковых, оплывших, точно старые пальцы мертвецов — горели на каменном полу. Их жёлтые языки дрожали, отбрасывая на стены длинные, бесконечные тени. Ни звука. Ни шевеления. Только тишина, густая, как старая кровь, и запах — сырость, ладан, что-то забытое и страшное. Агата сидела на полу. Она не помнила, как оказалась здесь. Не помнила, сколько времени прошло — минута, час, целая ночь. В голове не было мыслей. Только лёгкий, болезненный звон, будто кто-то ударил в колокол, а эхо так и не смолкло. Тело казалось чужим — тяжёлым, негнущимся, словно его набили мокрой землёй. Перед ней стояло зеркало. Старое, в массивной чёрной раме, с потускневшей амальгамой, которая превращала отражение в нечто зыбкое, почти призрачное. Агата смотрела в него, но не узнавала себя. Или узнавала — но не ту себя, к которой привыкла. Из зеркала на неё глядело лицо. Её лицо. Те же скулы, тот же разрез губ, та же бледная кожа, как у статуи, что простояла тысячу лет в склепе. Но глаза были другими. Чёрными. Не тёмно-карими, не серыми в сумерках — а чернее сажи, чернее ночи, чернее самой смерти. Они не отражали свет свечей; они впитывали его, как две бездонные ямы, как колодцы, в которых никогда не было дна. И волосы — не белокурые, не пепельные, а вороновы, смоляные, рассыпавшиеся по плечам тяжелыми, мёртвыми прядями. Агата поднесла дрожащую руку к лицу. Отражение сделало то же самое. Но она не поверила. Не могла поверить. — Кто ты? — прошептала она, и голос прозвучал чужим — глухим, как из-под земли. Отражение не ответило. Только губы его дрогнули — не в улыбке, не в гримасе, а в каком-то древнем, беззвучном слове, которое Агата не расслышала, но почувствовала всем нутром. Слово было холодным. Слово было проклятием. Она хотела отвести взгляд, но не могла. Чёрные глаза держали её крепче цепей. И в этих глазах, в их глубине, ей почудилось что-то знакомое. Что-то, что она когда-то знала. Боль. Пустота. И голос — далёкий: «Это только начало». Это был голос той, девушки. Той, что смотрела на неё сейчас из чёрного зеркала. Свечи моргнули. Одна погасла. Тени качнулись, и на миг Агате показалось, что комната стала больше — бесконечно большой, как склеп, в котором нет выхода. Или как чрево, из которого никогда не родиться заново. Она опустила руку. Закрыла глаза. Но даже за веками горела тьма — та самая, черноокая, которая теперь плескалась внутри неё. — Это не я, — прошептала Агата и не узнала свой голос. Никто не ответил. Только ветер, которого не могло быть в комнате без окон, вдруг шевельнул волосы. Они упали на лицо. Чёрные. Холодные. Словно чужие. ...Из дрёмы Агату вырвала Елена. Она трясла её за плечи — сильно, отрывисто, как сумасшедшая. На лице Гилберт застыла гримаса животного страха: глаза расширены, губы побелели, дыхание рваное. Было видно — она понимает, что происходит. Или думает, что понимает. Агата медленно села. Голова гудела, словно внутри поселился тяжелый, больной колокол. Она огляделась — и холодок пополз по спине, не спрашивая разрешения. Вокруг были стены. Плесневелые, мокрые, с разводами, похожими на старые шрамы. Окна заколочены досками — кривыми, кое-как прибитыми. Мебель — рваный диван, на котором она сидела, да продавленное кресло в углу. Запах: гниль, сырость, что-то пригоревшее и сладковато-тошнотворное. Заброшенный дом — иного слова не подобрать. — Агата! — прошептала Елена, и шёпот этот был как нож, обёрнутый в вату. Она боялась. Боялась даже говорить в полный голос. — Ты слышишь меня? — Где мы? — спросила Агата, и собственный голос показался ей чужим — хриплым, потусторонним, как из склепа. — Не знаю, — Елена обхватила себя руками, пальцы впились в плечи. — Но нам нельзя их провоцировать. Меня они, наверное, не тронут... но за тебя я боюсь. — Их? — Агата поморщилась, пытаясь собрать разлетающиеся мысли. — Похитители? — Двое. — Елена перевела дыхание, сглотнула. — Они... вампиры. В пустой комнате с плесневелыми стенами это слово повисло, как топор на верёвке. Агата посмотрела на подругу долгим, тяжёлым взглядом. В глазах Елены не было безумия — только страх. Но от этого становилось не легче, а страшнее. — Ага, — медленно, с нарастающей издевкой произнесла Агата, — и пришельцы. — Что? — не поняла Елена. — Ничего. Очень смешно. — Агата потёрла виски, надеясь, что головная боль рассосется. Не рассосалась. — Елена, у тебя шок. Тебя похитили, тебе страшно, и мозг ищет объяснения. Вампиры — это объяснение из дешёвых ужастиков. — Нет, — Елена мотнула головой, тёмные волосы упали на лицо. — Нет, Агата. Я знаю, что говорю. Они вампиры. Настоящие. Я видела. — Конечно. — Агата откинулась на спинку дивана, с трудом сдерживая истеричную усмешку. — А Бонни, значит, ведьма? А я, наверное, демон из ада? Или, может быть, мы все попали в дешёвый сериал? Елена вдруг замолчала. Слишком выразительно замолчала. И посмотрела на Агату так, что та перестала улыбаться. — Бонни, — тихо сказала Елена, — на самом деле ведьма. Да. И я точно знаю, что ты человек. Но если ты не перестанешь издеваться, они убьют тебя. Не потому, что злые. А потому что ты для них — еда. Слово «еда» ударило под дых. Агата почувствовала, как холодок, который бежал по спине, превратился в ледяной столб, пронзивший позвоночник. — Елена, — сказала она уже другим голосом, без прежней иронии, — ты... ты серьёзно? — Никогда в жизни не была серьёзнее, — ответила та. И начала рассказывать. Она говорила быстро, шёпотом, то и дело оглядываясь на дверь — старую, рассохшуюся, с ржавой ручкой. Она рассказывала о Стефане и Деймоне — братьях-вампирах, о том, как сама узнала правду, как видела, как они пьют кровь, как убивают. О том, что в Мистик Фолз не случайно происходят странные смерти. О том, что она, Елена, — двойник, и это как-то связано с древним проклятием. О том, что Кэролайн теперь тоже вампир — превратилась после нападения, а она, Елена, не знала, как её спасти. Агата слушала. Сначала с недоверием, потом с ужасом, потом — с ледяным спокойствием человека, который понял: мир, в котором она жила, разрушился. Или никогда не был настоящим. Тишина. Свечи — откуда они здесь? — догорали, бросая тени на заплесневелые стены. Где-то за окном завывал ветер, пробиваясь сквозь щели в досках. — Допустим, — медленно сказала Агата, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Допустим, я тебе верю. Что нам делать? Елена посмотрела на дверь, потом на маленькое окно под потолком. — Ждать. И не привлекать внимания. Кто-то придёт за нами. Стефан или... или Деймон. Они не оставят меня. — Ты в этом уверена? — спросила Агата. — Нет, — честно ответила Елена. — Но других вариантов у нас нет. Агата закрыла глаза. В темноте под веками снова мелькнуло чужое лицо — с чёрными глазами и чёрными волосами. Может быть, всё это — один долгий, тяжёлый сон. Может быть, она сейчас откроет глаза и окажется дома, в Лондоне, а отец будет сидеть в кресле с книгой. Она открыла глаза. Плесень, доски, рваный диван. И Елена, бледная, с дрожащими губами. — Ладно, — сказала Агата, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Допустим, я теперь верю в вампиров. Что дальше? Елена сжала её руку. Пальцы были ледяными. — Дальше мы будем бороться, — прошептала она. — Потому что если нет... то нам осталось недолго. Свеча погасла. И в наступившем полумраке Агата вдруг ясно поняла: она больше не та девушка, которая приехала в Мистик Фолз почти год назад. Она стала кем-то другим. …Агата ерзала на продавленном диване, прижимаясь спиной к холодной стене. Плесень въелась в обои, и от каждого вздоха в лёгкие заползала сырая, сладковатая вонь. Елена стояла рядом — напряжённая, как струна, то и дело поглядывая на дверь. — Двойник, — повторила Агата, пробуя слово на вкус. — Ты сказала, что ты чей-то двойник. Елена кивнула, не отрывая взгляда от щели между досками на окне. — Кэтрин Пирс. — Имя прозвучало как выстрел в тишине. — Она жила в XIX веке. Тоже двойник. И она… она всё это начала. Проклятие, вампиров, жертвоприношение. — Красивое имя для монстра, — холодно заметила Агата. — И ты, значит, её точная копия? Так бывает? — В этом мире бывает всякое, — Елена наконец повернулась. — Я видела портреты. Те же волосы, та же форма лица. Даже родинка на том же месте. Но она — не я. Агата хотела спросить что-то ещё, но осеклась: она вдруг заметила то, чего раньше не видела — или не хотела видеть. Одежда Елены. На маскараде, в поместье Локвудов, Елена была в чёрном атласном платье — блестящем, плотно облегающем, с открытыми плечами. А сейчас на ней были простые джинсы, тёмная кофта с длинным рукавом и старые кеды. Ни следа вечернего наряда. — Ты была в чёрном, — медленно сказала Агата. — На балу. Я видела тебя. Ты стояла у стола с шампанским… потом поднималась по лестнице с Кэролайн. А сейчас ты в другом. Елена вздрогнула и отвела взгляд. — Это была не я. — Так это была она? — Да, Кэтрин. — Голос Елены стал почти неслышным. — Кэтрин Пирс. Она иногда появляется в моём обличье. Я не знаю, зачем, но она… она играет в свои игры. Агата помолчала, переваривая услышанное. В голове пронеслась вереница образов: та странная походка, слишком томная улыбка, взгляд, который оценивал Стефана как добычу. И Кэролайн рядом, которая, кажется, была не в курсе, с кем именно поднимается по лестнице. — Ну ясно, — процедила Агата, чувствуя, как холодок страха смешивается с горькой иронией. — Чёртова двойникова драма. Ты, Кэтрин, братья Сальваторе… Мы сейчас обсуждаем двойника или репетируем дешёвую мыльную оперу? — Агата, — предостерегающе произнесла Елена. — Ладно, ладно, — та подняла ладони, показывая, что сдаётся. — Не обсуждаем. Я поняла. Вампиры — реальны. Двойники — реальны. Кэтрин — стерва. Что дальше? Елена не успела ответить. Дверь — старая, рассохшаяся, висевшая на ржавых петлях — с грохотом распахнулась. Удар был такой силы, что щепки полетели в стороны, а со стен посыпались куски штукатурки. На пороге стояли двое. Девушка — высокая, с русыми волосами, постриженными в короткую стрижку, и холодными, цепкими глазами. Одежда простая, почти походная: куртка из тёмной кожи, потёртые джинсы. В её облике не было ничего театрального — только опасная, звериная настороженность. Она смотрела на пленниц так, как смотрят на добычу, которую ещё не решили, съесть сейчас или приберечь на потом. Рядом — парень. Немного ниже, с тёмными волосами. В его позе читалась неуверенность, даже вина. Он не смотрел на Елену и Агату — уставился в пол, будто пол был самым интересным зрелищем в его жизни. Никто не произнёс ни слова. Секунды тянулись, как тягучая смола. Елена сделала шаг назад, прикрывая собой Агату — жест бессмысленный и трогательный одновременно. Девушка на пороге усмехнулась уголком губ, но промолчала. Парень дёрнул плечом — то ли хотел заговорить, то ли передумал. Агата смотрела на них, и где-то глубоко в сознании билась единственная мысль: «Они — вампиры». Она не видела клыков, не чувствовала сверхъестественной силы — но воздух в комнате сжался, стал тяжёлым, как перед грозой. — Кто вы? — первой нарушила молчание Агата, но голос не дрогнул. Девушка — Роза, как будто имя само всплыло из рассказа Елены — медленно перевела взгляд с Гилберт на Агату. Её глаза скользнули по лицу, по рукам, по застывшей в напряжении фигуре. Оценила. — Тише, — сказала она наконец. Голос низкий, властный. — Вопросы будем задавать мы. Парень — Тревор — сделал полшага вперёд, но Роза жестом остановила его. Они так и замерли на пороге — двое, как изваяния, в обрамлении гнилых досок и пляшущих теней от догорающих свечей. Больше они не проронили ни слова. Агата сидела на диване, чувствуя, как ледяной пот стекает по позвоночнику. Елена стояла перед ней, загораживая собой, но плечи её дрожали. Комната замолчала. Гнетуще, тяжело. И куда-то в этой тишине уплыли все вопросы о двойниках, о Кэтрин, о чёрном платье. Осталось только двое на пороге — и понимание: теперь всё зависит от того, что скажут они. Тревор повернулся. Медленно, будто через силу. Его взгляд скользнул мимо Елены — и упёрся прямо в Агату. Она почувствовала это физически: тяжёлый, давящий взгляд, который прожигал кожу, лез под череп, заставлял виски сжиматься в тисках. — Клаус… — голос Тревора был хриплым, с ноткой благоговейного страха. — Клаус, конечно, простит нас. Даже облагодетельствует. — Он усмехнулся, но улыбка вышла кривой, нервной. — Девочка — точная копия леди Майкелсон. Агата хотела спросить, что это значит, но в тот же миг голова взорвалась болью. Острой, режущей, будто кто-то вогнал ледяное шило прямо в темечко и принялся медленно вскрывать череп. Она зашипела, схватившись за виски. Пальцы онемели, перед глазами поплыли тёмные пятна. — Главное — лишнего не болтни, — бросила Роза, даже не взглянув на напарника. Её голос был спокойным, но в нём звенела сталь. — Кто такой… Клаус? — выдавила Агата сквозь зубы. Боль не отпускала, но любопытство оказалось сильнее. — Первородный, — ответила Роза. Просто. Без пояснений. Словно это слово объясняло всё. — Первородный? — Агата перевела мутный взгляд на Елену. Та побелела ещё сильнее, губы сжались в нитку. — Первородные вампиры, — тихо, почти беззвучно сказала Тревор. — Точнее, семья. Самые древние. Самые сильные. Он прошел к столу и начал перебирать книги. Агата хотела спросить ещё, но боль в голове усилилась, и слова застряли в горле. Она сжала виски ладонями, чувствуя, как пульс отдаётся в костях. «Копия леди Майклсон», — пронеслось в сознании. Что за чертовщина? Её мать — Белла Блэквуд, а не какая-то древняя вампирша. Но почему тогда Тревор смотрит на неё так? Почему голова раскалывается? Она подняла глаза — и встретилась взглядом с Тревором. В его зрачках плескалось что-то странное: не страх, не жадность, а почти религиозное благоговение. Он смотрел на неё как на икону. Или как на проклятие, которое нельзя отвести. — Ты… — начал он, но не закончил. Снизу, с первого этажа, донёсся шум. Сначала приглушённый, будто кто-то прошёлся по старому паркету. Потом громче — шаги, тяжёлые, уверенные. Роза мгновенно напряглась. Её лицо превратилось в маску хищной сосредоточенности. Она бросила быстрый взгляд на Тревора. — Оставайся здесь. Наверху. С ними. — Но… — Я сказала! — Роза щёлкнула, как кнут. Тревор дёрнулся, но остался стоять у двери, стиснув челюсти. Роза шагнула в коридор, затем обернулась на пороге. Её глаза на мгновение остановились на Елене — холодно, оценивающе — потом скользнули к Агате. И в этом взгляде мелькнуло что-то… почти испуганное. Но Роза погасила его усилием воли. — Не высовывайтесь, — бросила она и растворилась в темноте. Шаги её застучали по лестнице — быстрые, мягкие, как у зверя. Снизу снова раздался грохот. Что-то тяжёлое рухнуло на пол. Чей-то низкий голос произнёс короткую фразу — Агата не разобрала слов, но тон не предвещал ничего хорошего. Елена схватила Агату за руку. Пальцы её ледяные, хватка мёртвая. — Нам нужно уходить, — прошептала она одними губами. — Сейчас. Пока они отвлеклись. Тревор, услышав это, дёрнул головой: — Ни шагу. Агата не слушала его. Она смотрела на дверной проём, откуда только что исчезла Роза, и чувствовала, как в груди разрастается холод. Не от страха — от чего-то другого, более древнего. Словно где-то глубоко в крови, в самых потаённых уголках памяти, зажглась крошечная, тревожная искра. «Копия леди Майкелсон». Эти слова бились в висках в такт пульсу. И Агата вдруг поняла: что бы ни случилось дальше — её жизнь никогда не станет прежней. Даже если они выберутся. Даже если вернутся в Мистик Фолз. Что-то началось. Что-то, что было задумано задолго до её рождения. Снизу донёсся протяжное, леденящее. И в наступившей после него тишине Агата услышала шаги — тяжёлые, неторопливые — поднимающиеся по лестнице. Они шли сюда. …Шаги на лестнице стихли. Агата замерла, не дыша. Елена вцепилась в её руку — холодные, липкие пальцы дрожали. Тревор стоял у двери, бледный, с каменным лицом. Внизу больше не было ни звука — только гулкая, тяжелая тишина, как перед казнью. Ступень скрипнула. Потом ещё одна. Кто-то поднимался медленно, без спешки, с той уверенностью, какая бывает только у тех, кто не привык встречать сопротивление. Дверь распахнулась без стука. На пороге стояла Роза. Но не одна — за её плечом выросла высокая фигура, и воздух в комнате изменился сразу, как только этот человек переступил порог. Он сделался плотным, тяжёлым, будто само дыхание замерло в груди. Мужчина вошёл, и Роза отступила в сторону, опустив голову. Её лицо было бледно, взгляд испуган — таким Агата не видела её даже во время схватки. — Вот... Элайджа, — выдохнула Роза, обращаясь к пленницам, и в её голосе прозвучало что-то похожее на мольбу. Элайджа. Агата смотрела на него, и время споткнулось, застыло, как вода в мороз. Он был из другого века — и не потому, что на нём был безупречный тёмный костюм, сидевший так, будто шился на заказ у лучшего портного XIX столетия. В нём была порода, которую не купить и не сыграть. Аристократ. Хищник. И что-то ещё, что Агата не могла назвать — то, от чего по спине бежали мурашки, а сердце билось где-то в горле. Аккуратно уложенные тёмные волосы, тонкие черты лица, холодные глубокие глаза. Он казался статуей, ожившей греческой трагедией — прекрасной и неумолимой. Элайджа перевёл взгляд на Елену. Агата почувствовала это почти физически — как воздух между ними задрожал, как стены сжались. Он смотрел на Гилберт с такой интенсивностью, с таким ледяным вниманием, что у самой Агаты перехватило дыхание. Елена вздрогнула, её плечи напряглись, но она не отвела глаз. Держалась. Молодец. — Катерина, — произнёс он, и в голосе его прозвучала лёгкая, почти печальная усмешка. Будто он произносил имя давно потерянной любви. Или давно ненавистного врага. Имя ударило Агату под дых. Катерина. Та самая. Та, о которой Елена только что рассказывала. Двойник. Женщина, которая всё начала. Имя прозвучало как пощёчина, и в груди Агаты вспыхнуло нечто острое, горячее — необъяснимая, почти звериная ненависть. К кому? К Катерине? К себе за эту реакцию? Она не знала. Но пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Элайджа не обратил внимания на её состояние — или сделал вид. Он медленно, очень медленно повернулся к Агате. Их взгляды встретились. Агата почувствовала, как её сканируют — от макушки до пят, заглядывая в самые тёмные уголки души. В его глазах не было холода — была боль. Глубокая, тысячелетняя, выжженная. И власть — такая абсолютная, что Агате захотелось упасть на колени. Не от страха. От странного, противоестественного благоговения. Её сердце сжалось от сострадания. Откуда? Зачем? Она не знала этого человека. Должна была бояться. И боялась — но сквозь страх пробивалось что-то другое. Тёплое. Сломанное. Он шагнул ближе. Один шаг, второй — бесшумный, хищный. Агата не отступила. Не могла. Элайджа поднял руку и кончиками пальцев — холодными, как зимняя луна — провёл по её щеке. Прикосновение было неожиданно нежным, почти ласковым. И в этой нежности таилась такая тоска, что Агата забыла, как дышать. — Ты не должна бояться, — сказал он тихо. Голос — бархат, обёрнутый сталью. — Не меня. Агата смотрела в его глаза. Они были тёмными, как омут, и в их глубине, за слоями века и крови, ей почудилось что-то родное. Или то, что она хотела принять за родное. — Как тебя зовут? — спросил он, чуть склонив голову. Губы изогнулись в лёгкой улыбке, но в ней не было тепла — только эхо давно забытой печали. — Агата, — прошептала она. Голос дрожал, но прозвучал отчётливо. — Агата Блэквуд. — Агата, — повторил он, пробуя имя на вкус. В его устах оно зазвучало по-другому — древнее, тяжелее, словно за ним тянулся шлейф забытых столетий. — Интересно. Он убрал руку. Медленно, как будто отрывал себя от чего-то важного. И повернулся к Тревору. В комнате запахло грозой. Не настоящей — той, что сжимает горло перед тем, как грянет удар. Роза сделала шаг назад, вжавшись в стену. Тревор побелел так, что его лицо сравнялось цветом с известкой на стенах. — Тревор, — голос Элайджи был спокойным, даже ласковым. Но в этой ласковости сквозило нечто леденящее. — Ты помнишь, что сделал? — Я… я помню, — голос Тревора сорвался. Он сглотнул, кадык дёрнулся. —Я сильно сожалею. — Роза, — Элайджа посмотрел в сторону девушки, и в голосе впервые прорезалась сталь. — Я обещал тебе свободу. За помощь — и за верность. А ты… — он сделал паузу, смотря на Тревора. Тревор открыл рот, но не издал ни звука. — Ты предал меня, — сказал Элайджа, и каждое слово падало как камень в могилу. — Ты сговорился с ней — с Катериной — чтобы обмануть меня. Ты знал, где она. Знал, что она жива. И молчал. — Я… я хотел… — Ты хотел спасти свою шкуру. — Элайджа покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталость. — Предательство я не прощаю. Никогда. Он шагнул к Тревору — мягко, почти лениво. Но в этой мягкости было больше угрозы, чем в любом крике. Тревор попятился, врезался спиной в стену. — Элайджа, прошу… — Розе я даю свободу. — Элайджа не обернулся, но Роза вздрогнула, услышав своё имя. — Она была честна со мной. А ты… Он не закончил. Тревор закричал. Крик оборвался мгновенно — так же, как обрывается струна под ножом. Агата не поняла, что произошло: Элайджа даже не взмахнул рукой. Просто сделал одно короткое, неуловимое движение — и голова Тревора отделилась от плеч, покатилась по грязному полу, оставляя за собой тёмный, маслянистый след. Кровь хлынула фонтаном, но Элайджа отступил на шаг — сухой, безупречный, ни брызги на его костюме. Тело Тревора рухнуло, как мешок с костями. Агата зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Елена отвернулась, прижавшись к стене. Роза стояла, не поднимая глаз, и в её лице не было ни капли удивления — только страх и… оболью? Или покорность? Элайджа вытер пальцы о носовой платок — белоснежный, отутюженный — и убрал его в карман. — Роза, — сказал он, не поворачиваясь к ней. — Ты свободна. Роза встрепенулась. В её глазах блеснула обида, смешанная с недоверием. — Спасибо, — прошептала она и, не оглядываясь, выскользнула за дверь. — Нам пора, — сказал он спокойно, словно только что не отрывал человеку голову. — Здесь больше нельзя оставаться. Он подошёл к Агате. Взял её за талию — мягко, почти невесомо, но так, что она не могла пошевелиться. Прикосновение было тёплым — странно тёплым для вампира — и бережным, словно она была хрупкой вещью, которую боялись сломать. Агата почувствовала, как её тело обдало жаром — не от страха, а от чего-то другого, необъяснимого. Другой рукой Элайджа схватил Елену — за запястье. Крепко, жёстко, без той нежности, которую он проявил к Агате. Елена дёрнулась, но он не отпустил. — Не сопротивляйся, — бросил он ледяным тоном. — Я не причиню тебе вреда. Пока. Элайджа повёл их к выходу. Агату — придерживая за талию, почти прижимая к себе, словно защищая от невидимой опасности. Елену — волоча за руку, не глядя, попадает ли она в такт или спотыкается. Они спустились по скрипучей лестнице. Внизу было темно, пахло плесенью и кровью — видимо, Тревор был не единственной жертвой сегодня. Агата старалась не смотреть по сторонам, но краем глаза заметила распростёртое тело у стены. Кто это? Она не узнала. У порога Элайджа остановился, на мгновение прижав Агату ближе. Она почувствовала его дыхание — холодное, почти не существующее — на своей макушке. — Всё будет хорошо, — прошептал он, и в этом шёпоте была такая нечеловеческая уверенность, что Агата почти поверила. Почти. Рука Элайджи лежала на талии Агаты — тихо, властно, поддерживая. Но она уже не принадлежала себе. Её взгляд ушёл внутрь, застыл на мшистом пятне на стене, на трещине, похожей на старую молнию. Она не видела ни Елену, ни Розу, ни заколоченные окна. Голова тяжелела. Сначала это было просто давление — как если бы кто-то положил ладони на виски и начал медленно сжимать. Потом добавилась пульсация — ровная, глухая, неумолимая. Потом мир начал терять резкость: краски поблёкли, звуки отдалились, воздух стал вязким, как смола. Агата чувствовала, как реальность ускользает. Не резко — плавно, почти ласково, как вода, уходящая сквозь пальцы. И вместе с ней уходила и она сама. В груди поселилась тихая, давно знакомая печаль. Не острая — притуплённая, как старая рана, которую тронули холодными пальцами. Она не знала, откуда эта грусть. Может быть, от стен этого дома. Может быть, от лица человека, который держал её. Она подняла голову. Элайджа смотрел на неё сверху. Его лицо было спокойно, почти отрешённо, но в глазах — в самой их глубине — мерцало что-то живое. Не страх. Не жалость. Только холодное, очень древнее знание. И в этом взгляде не было ничего, за что можно было бы зацепиться. Тьма пришла не ударом — растворением. Сначала исчез звук. Потом свет. Потом ощущение собственного тела. Агата почувствовала, как её ноги перестали держать вес, как мир качнулся в последний раз и замер. Она падала, но не долетела до пола. Элайджа поймал её — легко, как ловят лист, срывающийся с ветки. Подхватил под спину и под колени, прижал к груди. Его руки были холодными, но в этом холоде не было враждебности — только безмолвная, очень старая осторожность. Агата провалилась в темноту. Без мыслей. Без снов. Без того, чтобы услышать, как затихают шаги уходящих. Только глубокая, невесомая пустота. И больше ничего.
