Глава 9.
31 декабря 2021 г., 13:15
Глава 9.
Утро началось с того, что Агата открыла глаза и несколько секунд не понимала, где находится. Потолок был слишком высоким, тёмным, с лепниной, которую она не видела ни в своём белом доме на Кленовой аллее, ни в съёмной лондонской квартире. Шторы — бордовые, тяжёлые, почти не пропускающие свет. В комнате пахло старым деревом, дорогим парфюмом и чем-то чужим, опасным. Она резко села. — Наконец-то, — раздался голос из кресла у камина. Ленивый, насмешливый, с металлическими нотками. Деймон Сальваторе. Он сидел, закинув ногу на ногу, и крутил в пальцах бокал с тёмно-красной жидкостью. Не вино — Агата уже знала, что вампиры пьют кровь. Просто раньше она думала, что это сказки. — Где я? — спросила она. Голос сел, прозвучал хрипло. — В моём доме, дорогая. Временно. — Деймон сделал глоток, не отрывая от неё глаз. — Ты упала в обморок, а Элайджа, твой благородный рыцарь, был так ошарашен. И плюс, боялся, что если отнесу тебя домой, Дженна задаст слишком много вопросов. А она задаст, поверь. — Элайджа... — Агата провела рукой по лицу. Голова гудела, мысли путались. — Он здесь? — Умер. — Усмешка Деймона стала шире. Он поставил бокал, встал и медленно, с ленивой грацией хищника, подошёл к кровати. Опустился на край так близко, что Агата почувствовала холод, исходящий от его тела, и запах дорогого виски. — Ты, — сказал он, вглядываясь в её лицо, — интересный экземпляр. Ты не Елена, это понятно. В тебе нет её наивности. Ты — сломанная, но не согнутая. Такие, как ты, обычно долго не живут в нашем мире. Или живут — и становятся монстрами. — Что тебе нужно? — Агата не отодвинулась. Внутри боролись страх и злость, но она выбрала третье — смотреть в ответ не мигая. — Мне? — Деймон усмехнулся. — Мне нужно знать, кто ты на самом деле, Агата Блэквуд. Потому что Элайджа не стал бы тащить обычную девчонку из лап похитителей, если бы в ней не было чего-то особенного. И Тревор не назвал бы тебя копией какой-то мадамы. — Я сама не знаю. — О, это плохо. Очень плохо. — Он наклонился ближе, и Агата почувствовала его дыхание — холодное, почти не существующее. — Незнание убивает, дорогая. Особенно когда рядом такие, как мы. — Вампиры? — Мы самые сильные охотники в природе. — Деймон говорил тихо, почти шёпотом, но в его голосе не было доброты — только предупреждение. Агата сглотнула. Горло пересохло. — Почему ты мне это говоришь? — Потому что, — Деймон отстранился и встал, — если ты умрёшь, Елена будет плакать. А я не люблю, когда она плачет. Он направился к двери, но на пороге остановился. — Кстати, твоя ведьмовская подружка уже ищет тебя. У неё талант находить пропавших. Передай привет. Дверь закрылась. Агата осталась одна. Она сидела на чужой кровати, в чужом доме, в мире, где вампиры были реальны, а её собственная жизнь внезапно стала частью древней, кровавой истории, о которой она даже не догадывалась. Собрав волю в кулак, она встала, оделась (кто-то — наверное, Елена — оставил на стуле её джинсы и свитер) и вышла в коридор. Внизу её уже ждала машина. Елена сама отвезла её домой, почти не говоря ни слова. Только на пороге Кленовой аллеи сжала её руку. — Мы поговорим позже, — сказала Елена. — Ты только отдохни. Но отдыха не получилось. Дом встретил её тишиной. Тяжёлой, давящей. Агата прошла в гостиную, села на подоконник, поджав колени к груди, и уставилась в окно. За стеклом медленно умирал день — серый, ноябрьский, с редкими проблесками солнца. Где-то вдалеке лаяла собака. В доме Гилбертов горел свет — Дженна, наверное, готовила обед. Всё как всегда. И никогда не будет прежним. Она просидела так около часа, перебирая в голове события прошедшей ночи: укол шприца, темнота, заброшенный дом, Елена, Роза, Тревор, его слова «копия леди Майкелсон», и голова, отделившаяся от плеч. Кровь, брызнувшая фонтаном. И руки Элайджи, подхватившие её, когда мир поплыл перед глазами. Его голос: «Ты не должна бояться. Не меня». — Что это было? — прошептала она в пустоту. Ответа не последовало.***
В дверь позвонили ровно в полдень. Агата не хотела открывать, но ноги сами понесли к входной двери. На пороге стояла Бонни — мокрая от дождя, с растрёпанными волосами и огромным бумажным пакетом в руках. — Ты жива, — сказала Бонни, не спрашивая, и шагнула внутрь, обнимая Агату прежде, чем та успела ответить. Они так и замерли в прихожей — крепко, по-настоящему, как обнимаются люди, которые видели смерть и не хотят потерять друг друга. — Прости, — шепнула Бонни в плечо Агате. — Я должна была быть там. Я должна была что-то почувствовать. — Ты здесь, — ответила Агата. — Это главное. Они прошли в гостиную. Бонни скинула куртку, села на диван, поджав ноги. Из пакета достала горячие булочки с корицей — свежие, из пекарни на Мэйн-стрит. — Ешь, — приказала Бонни. — Ты выглядишь так, будто не ела три дня. — Так и есть, — призналась Агата, но булочку взяла. Они пили чай, и Бонни рассказывала, как искала её. Как почувствовала, что что-то не так, ещё когда Агата не пришла в кафе после маскарада. Как бежала в особняк Локвудов, а там только маска на асфальте. Как звонила Дженне, как рыдала от бессилия, пока не пришло сообщение от Елены: «Они в безопасности. Со мной». — Я знаю, что ты ведьма, — сказала Агата, когда Бонни замолчала. — Елена рассказала. Прости, что не спросила сама раньше. Я просто... не знала, как к этому подступиться. — Эй, — Бонни взяла её за руки. — Посмотри на меня. Агата подняла глаза. — Ничего не изменилось, — сказала Бонни твёрдо. — Я всё та же. Ты всё та же. Просто теперь мы знаем больше о мире, в котором живём. Это страшно, да. Но это не отменяет того, что мы подруги. — Подруги, — повторила Агата. — Даже если я, возможно, не совсем человек? — А ты? — Бонни нахмурилась. — Ты сама знаешь, кто ты? — Нет. — Агата встала и подошла к книжному шкафу. — Но Тревор перед смертью сказал, что я — копия леди Майкелсон. Элайджа — Первородный, он из этой семьи. Деймон... А это говнюк угрожал мне. Она замолчала, не договорив. — Что тогда? — тихо спросила Бонни. — Тогда я не жилец. Или стану марионеткой. — Агата провела пальцами по корешкам отцовских дневников. — Поэтому мне нужно узнать правду. Бонни подошла к ней, заглядывая через плечо. — Ты думаешь, кто та женщина...? — Не знаю, — отрезала Агата. — Но я намерена выяснить. Она сняла с полки дневники, перевязанные бечёвкой. Развязала. Открыла первый — тот самый, с пометками отца о Мистик Фолз. — Он изучал это, — сказала она, перелистывая страницы. — Виктор Моран, профессор истории, писатель детективов. Он приезжал сюда, в Вирджинию, несколько раз. Читал лекции. А по ночам копался в архивах, искал упоминания о странных смертях, о легендах, о... бессмертных. Агата хмыкнула и продолжила: — У отца точно должны быть записи о легендах о вампирах. — Он знал о вампирах? — Бонни села рядом, вглядываясь в записи. — Думаю, нет. — Агата остановилась на странице, где была нарисована странная диаграмма — сплетение линий, имён, дат. В центре стояло одно слово: «Блэквуд». — Но он не успел закончить. Его убили, Бонни. Не от сердечного приступа. Его убили. Зарезали и бросили в озеро. — Ты думаешь, это связано? — Я не знаю, но собираюсь узнать. — Агата закрыла дневник и прижала его к груди. — И если окажется, что моя мать или кто-то ещё из моей семьи причастны к его смерти... я уничтожу их. Даже если они бессмертные. Бонни смотрела на неё с тревогой, но в глазах не было осуждения. Только понимание. — Тогда я помогу тебе, — сказала Бонни. — Чем смогу. У меня самой есть вопросы к этой семье. К бабушке, к моим силам... и к тому, почему она не рассказывала мне это при жизни. Они ещё долго сидели над дневниками. Бонни помогала расшифровывать старые записи, а Агата делала пометки на полях. Отец оказался одержим Мистик Фолз не случайно. В его тетрадях были ссылки на подвалы старой церкви, на архив в Шарлоттсвилле, на какие-то зашифрованные письмена. — «Архив в Шарлоттсвилле. Департамент исторических записей. Комната 12, шкаф 7, папка с грифом „Конфиденциально"», — прочитала Агата вслух и записала адрес на листке. — Сегодня же поеду. — Сейчас уже поздно, — заметила Бонни, взглянув на часы. — И темнеет рано. — Значит, завтра с утра. Бонни ушла только к вечеру, когда за окном совсем стемнело. На прощание она ещё раз обняла Агату и сказала: — Ты не одна. Запомни это. Агата кивнула и закрыла дверь. Она как раз вернулась к дневникам, когда раздался ещё один звонок. Елена. Она стояла на пороге — бледная, в чёрном пальто, сжимая в руках коричневый пакет. Из пакета пахло яблочным пирогом. — Дженна испекла, — сказала Елена, переступая порог. — Сказала, что ты его любишь. — Она права, — Агата взяла пакет и пошла на кухню. — Иди за мной. Чай будешь? — Буду. Они сели за кухонный стол, и Елена долго молчала, крутя в руках чашку. Агата не торопила. Она знала: когда Елена Гилберт собирается с мыслями, лучше не лезть. — Ты злишься на меня? — наконец спросила Елена. — За что? — За то, что не рассказала тебе раньше. О Стефане. О Деймоне. О том, кто они. О том, что я... связана с ними. Агата посмотрела на неё долгим взглядом. В голове пронеслись все те моменты, когда она чувствовала, что что-то не так — взгляды Стефана, слишком голодные для обычного парня, исчезновения Деймона, тревога в глазах Елены. Она могла бы злиться. Но не стала. — Не злюсь, — сказала она. — Я понимаю, почему ты молчала. Сама бы, наверное, сделала то же самое. Но... мне страшно, Елена. Не за себя. За вас. За Бонни. За Дженну. За весь этот город, который оказался эпицентром какого-то тысячелетнего кошмара. — Мне тоже страшно, — призналась Елена, и её голос дрогнул. — Каждую ночь. Каждый раз, когда Стефан уходит, я боюсь, что он не вернётся. Или вернётся не он. А Деймон... — она замолчала, сжав кулаки. — Деймон делает всё, чтобы я его ненавидела, но я не могу. Потому что он тоже... часть меня. — Любовь к братьям-вампирам, — Агата горько усмехнулась. — Не завидую. — Твои проблемы — это ты сама. — Елена посмотрела на неё в упор. — Тревор сказал, что ты — копия леди Майкелсон. Я не знаю, что это значит, но если Элайджа проявил к тебе интерес... это не к добру. Эти вампиры не делают ничего просто так. — Я знаю. — Агата кивнула на дневники отца, разложенные на столе. — Поэтому я буду искать ответы. Начну с этого. Бонни уже помогла с расшифровкой. — Я тоже помогу, — сказала Елена. — Чем смогу. — Спасибо. Они замолчали, и в этой тишине было что-то тёплое, почти сестринское. Чайник вскипел, Агата разлила чай по чашкам. Елена достала пирог, нарезала его ножом, который сама же и принесла. — Знаешь, — сказала Елена, жуя, — я рада, что ты здесь. Что не отвернулась от меня. — Я тоже, — ответила Агата. — Даже с учётом всех этих... вампирских разборок. Ты моя подруга и я буду поддерживать тебя в любом случае. Они рассмеялись — впервые за этот долгий, тяжёлый день. Елена ушла, когда часы показывали почти десять. За окном снова пошёл дождь. Агата проводила её до калитки, стоя на крыльце под козырьком, и смотрела, как чёрная фигура тает в темноте. «Всё будет хорошо, — подумала она. — Должно быть хорошо». Но внутренний голос молчал. Слишком многое изменилось за последние сутки. Слишком многое поставлено на карту.***
Агата вернулась в дом после похода к Дженне. Разговор был тяжёлым. Дженна встретила её на пороге с руками, упёртыми в бока, и таким взглядом, каким смотрят только очень рассерженные и очень напуганные люди. — Где ты была⁈ — накинулась она, даже не дав Агате переступить порог. — Три дня! Три дня, Агата! Я звонила, писала, обзвонила больницы! Джереми обыскал весь город! Елена что-то бормотала про «всё в порядке», но я видела её глаза. Вы все что-то скрываете! Агата устало прислонилась к дверному косяку. В голове гудело, веки слипались, но она заставила себя улыбнуться — той самой примиряющей улыбкой, которую когда-то использовала на похоронах отца. — Дженна, прости. Правда. Я... была в гостях у подруги в Шарлоттсвилле. Телефон сломался, я не могла позвонить. Я дура, понимаю. — В Шарлоттсвилле? — Дженна прищурилась, но в её голосе уже появились нотки сомнения. — У тебя там есть подруги? — Теперь есть, — соврала Агата легко и почти правдоподобно. — Познакомилась в интернете. Старшекурсница. Помогала мне с переводом. Всё хорошо, честно. Дженна ещё долго бубнила про безответственность, про то, что «вы все молодые, а у меня сердце не казённое», но в конце концов сдалась. Обняла Агату, сказала «чтобы в следующий раз звонила, даже если телефон разбит — найди таксофон» и отпустила. Агата вышла от неё, чувствуя себя предательницей. Но что она могла сказать? «Меня похитили вампиры, а потом Первородный оторвал одному из них голову и отвёз меня домой»? Дженна либо не поверила бы, либо поверила — и тогда пришлось бы объяснять, почему её племянники и племянница уже несколько месяцев живут в центре кровавой легенды. Нет. Ложь была милосерднее. Она заперла дверь на два оборота, прислонилась к ней спиной и на секунду закрыла глаза. Дом молчал. Холодильник мерно гудел на кухне, за окном шуршал дождь. Никто не ждал, никто не спрашивал, где она была на самом деле. И это было одновременно освобождающе и горько. Агата выдохнула, отлепилась от двери и прошла в гостиную. Не включая верхний свет — только настольную лампу на столе, которую оставила включённой с утра. Ночь. Она сидела за кухонным столом, хотя кухня давно перетекла в гостиную — так уж был устроен этот дом. Вокруг неё лежали бумаги. Дневники отца в потрёпанных переплётах, распечатки из интернета, старые письма, которые она выудила из коробки с пометкой «Архив» — спасибо Бонни, та привезла их из дома своей бабушки. На столе горела настольная лампа — единственный источник света в этой комнате, и её жёлтый круг выхватывал из темноты исписанные листы, пометки красным маркером, фотокопии каких-то древних гравюр. Отец знал. Виктор Моран был не просто профессором истории. Он был охотником за правдой. И правда эта оказалась страшнее любого его романа. Агата перебирала страницы, пока пальцы не наткнулись на нужную. «12 октября 2005 года. В архиве графства нашёл упоминания о семье Майкелсон. Древний род, предположительно скандинавского происхождения, но в Англию они пришли в начале XV века. Судя по сохранившимся документам, лорд Клаус Майкелсон (в некоторых источниках — Niklaus) женился на знатной англичанке, и брак этот был... странным. Церковные записи называют его «союзом, заключённым во тьме». Молодая жена лорда Клауса погибла при загадочных обстоятельствах через несколько лет после свадьбы. Тело не нашли. Лорд покинул Англию и больше туда не возвращался. Что интересно — в тех же хрониках упоминается род Блэквуд, старый графский род, владевший землями в Йоркшире. Несколько Блэквудов служили при дворе Генриха...» Запись обрывалась. Буквально на полуслове. Следующая страница была вырвана — неровный край, клочок бумаги, застрявший в переплёте. Агата провела по нему пальцем, словно надеясь, что от этого текст восстановится. — Виктор, — прошептала она. — Отец. Что ты знал? Как это связано с семьёй матери? Блэквуды — древний графский род... могли быть связаны с вампирами? Или... мы всегда были частью этого? Мысль была сумасшедшей. Но не более сумасшедшей, чем вампиры, живущие среди людей. Она закрыла дневник и потёрла глаза. Часы на стене показывали половину двенадцатого. За окном было темно — только фонарь у дороги отбрасывал слабый отсвет на мокрый асфальт, и лужи блестели как чёрное зеркало. Она встала, прошла на кухню, налила себе стакан воды из-под крана. Выпила залпом, чувствуя, как холод обжигает горло и спускается ниже, в грудь, пытаясь затушить пожар мыслей. «Ты не должна бояться. Не меня». Слова Элайджи всплыли в памяти неожиданно — его голос, бархатный и уверенный, и прикосновение его пальцев к её щеке. Почему он был так нежен с ней? Почему не бросил, не убил, не использовал, как мог бы использовать любой другой вампир? Она не знала. Но она знала, что в дневниках отца был намёк — что-то, связывающее семью Майкелсон с её собственной семьёй. Не просто случайное упоминание древнего рода Блэквуд, а что-то более глубокое. Что, если Белла Блэквуд была не просто женщиной, которая бросила мужа и дочь, а частью этого древнего, кровавого мира? Что, если она не сбежала, а была вынуждена исчезнуть? Или — страшная мысль — её используют в какой-то опасной игре, в которой Агата теперь тоже оказалась пешкой? Она сжала стакан так, что он чуть не треснул. Пальцы побелели. — Тогда, мамочка, — сказала она в темноту, не надеясь на ответ, — нам есть о чём поговорить. Она вернулась к столу, открыла ноутбук, включила режим поиска. В интернете почти ничего не было о Майкелсонах — кто-то методично стирал их следы из сети, из архивов, из памяти. Сайты с подробностями исчезали на следующий же день, форумы закрывались, посты удалялись. Но отец был умнее. Он не верил интернету. Он вёл записи вручную, делал копии в библиотеках, оставлял подсказки, понятные только ему — и теперь ей. Она перечитала последнюю внятную запись в дневнике. Внизу страницы, почти на полях, было дописано мелким, торопливым почерком: «Архив в Шарлоттсвилле. Департамент исторических записей. Комната 12, шкаф 7, папка с грифом „Конфиденциально". Посмотреть записи о въезде иностранцев в колонии. Майкелсоны могли поселиться в Вирджинии. И Блэквуды — тоже». Агата взяла листок, переписала адрес на чистый лист и прижала его ладонью к столу. — Завтра, — сказала она. — Завтра я узнаю правду. Она погасила лампу, но не пошла спать. Села на подоконник, поджав колени к груди, и уставилась в ночь. Где-то далеко, над лесом, проглядывали звёзды — слабые, размытые облаками, но всё же живые. Она смотрела на них и думала. О том, как сильно изменилась её жизнь за последние дни. Как порвались одни нити и сплелись другие — более тёмные, более древние. О том, что теперь она часть истории, о которой мечтал её отец — и которая, возможно, убила его. О том, что в этом городе, среди этих людей (и нелюдей), она оказалась не случайно. Слишком много совпадений. Отец читал лекции в Вирджинии. Отец писал о Майкелсонах. Отец умер так, как умирают герои его детективов — насильственно, загадочно, оставив тайну. А она, по иронии судьбы, поселилась в городе, где эта тайна начала раскрываться. И о том, что, возможно, началом всех её бед стал не Лондон, не смерть отца и даже не переезд в Америку. А ночь много лет назад, когда Белла Блэквуд родила девочку со странными глазами. Светлыми, почти прозрачными — но если верить Тревору, ее лицо было точной копией женщины, жившей тысячу лет назад. Той, которую назвали леди Майкелсон. Той, чьё лицо теперь смотрело на Агату из отражений, когда она не ждала. — Кто я? — прошептала она в темноту. Ветер за окном не ответил. Только дождь застучал сильнее, забарабанил по подоконнику, разгоняя тишину. Где-то в лесу заухал филин. И где-то далеко, за гранью ночи, за гранью реальности, ей почудился смех. Женский, холодный, полный древнего торжества. Смех той, кого она никогда не знала, но кто, возможно, знал всё о ней. Агата вздрогнула, обхватила себя руками и долго сидела так, глядя на звёзды, пока небо на востоке не начало светлеть первыми, робкими проблесками рассвета. Завтра она начнёт поиск. Завтра она узнает правду. А сегодня — пусть будет ночь.***
Агата проснулась от собственного крика. Сон — если это можно было назвать сном — растворился в сером утреннем свете, оставив после себя только липкое чувство тревоги и влажную от пота простыню. Она не помнила, что ей снилось. Только мелькнуло перед глазами чьё-то лицо — бледное, с чёрными глазами, которые смотрели из зеркала. Или это она сама смотрела? Агата тряхнула головой, отгоняя наваждение. Часы на тумбочке показывали половину седьмого. За окном всё ещё было темно — майское утро не спешило дарить свет. Она кое-как поднялась, на ватных ногах добрела до ванной, включила воду. Ледяные брызги обожгли лицо, и это помогло — мысли стали чётче, тревога отступила на задний план. Сегодня она едет в архив. Всё было решено ещё вчера вечером, после того как Бонни ушла. Агата перечитала записи отца, сверила адрес, положила в сумку паспорт, деньги и флешку с отсканированными страницами дневников — на всякий случай. Она не знала, что найдёт. Но знала: оставаться в неведении больше нельзя. Ровно в восемь в дверь позвонили. — Готова? — Бонни стояла на пороге в тёплом пальто и шарфе, сжимая в руках два стакана с кофе. — Почти, — Агата взяла один стакан, сделала глоток. Горький, обжигающий. В самый раз. — Пошли. Чёрная «Субару» завелась с пол-оборота, и они выехали с Кленовой аллеи, направляясь к шоссе. Бонни сидела на пассажирском сиденье, вертела в руках телефон и изредка бросала взгляды на Агату. — Что? — спросила та, не отрывая глаз от дороги. — Ты выглядишь так, будто не спала всю ночь. — Я и не спала, — призналась Агата. — Всё думала. Про отца. Про то, что он знал. Про то, почему не рассказывал мне. — Может, хотел защитить, — тихо сказала Бонни. — Может, — Агата сжала руль. — Но защита — это когда не пускаешь ребёнка на кухню с острым ножом. А не когда скрываешь, что твоя семья связана с тысячелетними вампирами. Бонни не нашлась, что ответить. Они молча доехали до Шарлоттсвилля, свернули с шоссе и через пятнадцать минут были у здания Департамента исторических записей. Это оказалось старое кирпичное строение с узкими окнами и тяжёлой дубовой дверью. Ни вывески, ни таблички — только номер на почтовом ящике. — Выглядит негостеприимно, — заметила Бонни. — Там, где хранят секреты, не бывает гостеприимно, — ответила Агата и потянула дверь. Внутри пахло пылью, старыми бумагами и чем-то ещё — формалином, что ли, или специальным составом для обработки документов. За стойкой сидела женщина лет шестидесяти с жёстким пучком седых волос и очками на цепочке. На бейджике значилось: «Маргарет Холл, главный архивариус». — Мы закрыты для публичного доступа, — сказала она, даже не подняв головы. — Нам нужна информация о своей семье, — Агата положила на стойку распечатанную страницу из отцовского дневника. — Мой отец, профессор Виктор Моран, работал здесь несколько лет назад. У него был доступ к папке с грифом «Конфиденциально». Маргарет наконец подняла глаза. В них мелькнуло что-то — узнавание? Нет, скорее настороженность. — Профессор Моран, — повторила она. — Да, я помню. Он приходил. Но его запросы были... странными. Мы не можем предоставить частные исследования посторонним. — Я его дочь, — твёрдо сказала Агата. — Он умер. Убит. И я имею право знать, что он искал. Маргарет помолчала, разглядывая Агату поверх очков. Потом перевела взгляд на Бонни, на её кулон в виде луны, и что-то в её лице дрогнуло. — Подождите здесь, — сказала она и скрылась в дверях за стойкой. Агата и Бонни переглянулись. Прошло минут десять, показавшихся вечностью. Наконец Маргарет вернулась, держа в руках ключ на длинной цепочке. — Ваш отец заключил с нами договор, — сказала она, открывая ключом дверь в соседнюю комнату. — Он внёс залог и подписал бумагу о неразглашении. Поскольку он умер, право доступа переходит к его наследникам. Но только на одну папку. И я буду присутствовать. — Согласна, — сразу ответила Агата. Они прошли в комнату, заставленную стальными шкафами. Маргарет подошла к седьмому, открыла его, достала папку с выцветшей надписью «Майкелсон. Материалы следствия». Положила на стол. — У вас два часа, — сказала она и вышла, оставив их одних. Агата дрожащими руками открыла папку. Внутри были пожелтевшие газетные вырезки, машинописные отчёты, несколько чёрно-белых фотографий. Она начала перебирать их, но через пять минут её охватило разочарование. — Здесь только про одного Майкелсона, — сказала она Бонни. В папке действительно была лишь одна папка с именем «Майкл Майкелсон». Старший офицер полиции, который в 1950-х годах расследовал серию странных смертей в Мистик Фолз. Никакой связи с древними вампирами. Никакого Элайджи. Обычный полицейский, который, вероятно, просто носил ту же фамилию. — Это всё? — Бонни выглядела разочарованной. — Мы приехали ради этого? — Похоже на то, — Агата откинулась на спинку стула, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. — Отец ошибался. Или я неправильно поняла его записи. Она уже хотела закрыть папку, как вдруг её пальцы наткнулись на что-то, засунутое между страницами. Конверт. Плотный, коричневый, без марки, с надписью от руки: «Виктору Морану. Лично». Агата разорвала конверт. Внутри лежали два листа — письмо и старая фотография. Фотография была чёрно-белой, с неровными краями. На ней два мужчины стояли на крыльце какого-то дома, обнявшись за плечи. Один — молодой Виктор Моран, смеющийся, с сигаретой в руке. Второй — незнакомец с добрыми глазами и лёгкой небритостью. На обороте было написано: «Вик и Грейсон, Мистик Фолз, 1998 год». — Грейсон? — переспросила Бонни, заглядывая через плечо. — Грейсон Гилберт? Агата почувствовала, как земля уходит из-под ног. Грейсон Гилберт — отец Елены и Джереми. Тот самый, который погиб в автокатастрофе вместе с женой весной. Её отец знал его. Они были друзьями. — Читай письмо, — тихо сказала Бонни. Агата развернула лист. Почерк был торопливым, мужским, некоторые слова почти нечитаемы. «Грейсон, друг мой. Если ты это читаешь — значит, меня уже нет, или я в бегах. Прости, что не сказал всё лично. Не мог рисковать. Ты был прав насчёт Мистик Фолз. Здесь что-то не так. Те смерти, которые мы расследовали, — не случайность. Я нашёл упоминания о "ночных охотниках" в старых хрониках ещё XIX века. И они совпадают с тем, что ты копал в Европе. Я не знаю, что это — вампиры, демоны, одержимые. Но они реальны. И они среди нас. Береги свою девочку и сына. Я молюсь, чтобы мой ангел никогда не столкнулись с этим. Но если столкнутся — ты единственный, кому я доверяю. Поделись с ними тем, что знаешь. Остерегайся...» Дальше текст обрывался. Страница была разорвана пополам. Вторая половина отсутствовала. Агата сжала письмо в кулак. В груди кипело — злость, боль, горечь. — Они знали, — прошептала она. — Мой отец и отец Елены. Они знали о вампирах. Они расследовали это вместе. А потом... отца убили. А Грейсон Гилберт «погиб в аварии». Ты веришь в совпадения, Бонни? Бонни покачала головой. — Нет. Но... Она не договорила. Дверь в комнату резко распахнулась, и на пороге возник он — весь в чёрном, с ленивой усмешкой на губах и бокалом крови в руке. — Привет, девочки. — Деймон Сальваторе обвёл комнату насмешливым взглядом. — Веселитесь без меня? Нехорошо. — Что ты здесь делаешь? — Агата вскочила, инстинктивно заслоняя собой письмо и фотографию. — Елена попросила, — Деймон пожал плечами, делая глоток. — Сказала: «Деймон, присмотри за Агатой, она полезла в архив, а там может быть опасно». Я, как ответственный гражданин, не мог отказать. — Он оглядел комнату, скривился. — Хотя, должна признать, твой вкус в выборе мест для шопинга ужасен. Пыль, бумаги, скука смертная. — Мы не шопимся, — отрезала Агата. — Мы ищем информацию. И прекрасно справляемся сами. — О, я вижу, — Деймон подошёл к столу, заглянул в папку. — Майкл Майкелсон, офицер полиции. Потрясающе. Ради этого стоило тащиться через весь город? — Он поднял глаза на Агату, и в его взгляде мелькнуло что-то опасное. — Ты ищешь мою семью, дорогая? — Я ищу правду о своей, — Агата не отвела взгляда. — И если ты собрался мне мешать, лучше уйди. — Мешать? — Деймон усмехнулся. — Дорогая, мне скучно. А когда мне скучно, я начинаю мешать. Это мой способ развлекаться. Он взял со стола стопку бумаг, подбросил вверх. Листы разлетелись по комнате, кружась в медленном танце. — Что ты творишь? — возмутилась Бонни. — Украшаю, — Деймон подхватил один лист на лету, повертел в руке. — О, смотрите, здесь написано про жертвоприношения. Интересно. А здесь — про проклятие луны. — Он отпустил лист, тот упал на пол. — Скукотища. У вас тут даже крови нет. — Прекрати, — Агата шагнула к нему, готовая ударить. — Мы нашли важное. Письмо моего отца, отцу Елены. Они знали друг друга. Вместе расследовали то, что происходит в Мистик Фолз. Деймон наконец перестал кривляться. Он посмотрел на письмо, которое Агата всё ещё сжимала в руке, и его лицо на мгновение стало серьёзным. — Покажи, — сказал он, и в голосе не было прежней насмешки. Агата колебалась секунду, но потом протянула письмо. Деймон прочитал его быстро, хмурясь. — Грейсон Гилберт, — произнёс он. — А для чего ты здесь? — спросила Бонни подозрительно. — Елена сказала, если не помогу Агате, она неделю не будет со мной разговаривать. — Деймон изобразил страдание. — Неделя без Елены — это слишком суровое наказание. Так что, дорогая, считай, что у тебя появился личный телохранитель-вампир на сегодня. — Мне не нужен телохранитель, — процедила Агата. — А он тебе и не нужен, — ухмыльнулся Деймон. — Он нужен мне, чтобы не скучать. Он снова начал кружить по комнате, раскидывая бумаги — на этот явно специально. — Прекрати немедленно! — Агата бросилась к нему, выхватывая листы из воздуха. — Ты всё перепутаешь! — Ну и что? — Деймон остановился, скрестив руки на груди. — Ты уже нашла то, что искала? Бумажки про копа-тёзку? Письмо, которое ничего не доказывает? Что дальше? Поедешь к гадалке? — Дальше я буду искать, — сказала Агата, складывая разбросанные листы в папку. — И не мешай. Иначе я скажу Елене, что ты вёл себя как ребёнок. — Я и есть ребёнок, — парировал Деймон. — Вечный. Имею право. Бонни тем временем листала потрёпанный журнал, который нашла на нижней полке шкафа. — Агата, посмотри, — она протянула раскрытую страницу. — Здесь список посетителей архива за 1998-2005 годы. Виктор Моран и Грейсон Гилберт — они были здесь много раз. Вместе. Агата взяла журнал. Подписи отца — его аккуратный, чуть наклонный почерк — она узнала бы из тысяч. Рядом — размашистая подпись Грейсона Гилберта. И даты — почти каждый месяц на протяжении нескольких лет. — Они работали вместе, — тихо сказала она. — Систематически. Это было не случайное знакомство. — Что они искали? — вопрос застыл в тишине. Агата держала в руках потрёпанный журнал регистрации посетителей. Имена отца и Грейсона Гилберта повторялись снова и снова — иногда по одному, иногда вместе. Но её внимание привлекла не только эта запись. — Бонни, смотри, — она ткнула пальцем в строчку ниже. — В тот же день, когда отец был здесь последний раз, кто-то запрашивал дело Майкелсона. Не нашего офицера, а другое. «Майкелсон, Чикаго, 1920-е». — Чикаго? — Бонни нахмурилась. — Что может связывать вампиров с Чикаго? — Понятия не имею, — Агата уже листала папку в поисках дополнительных листов. Нашла. Несколько страниц, отксерокопированных из старой газеты «Чикаго Трибьюн» — заметки о серийных убийствах, о исчезновениях людей, о странной эпидемии, которая началась и закончилась за одну ночь. И везде, на полях, почерком отца приписки: «Манера убийств совпадает с европейскими. Возможно, тот же тип. Майкелсон?». — Он думал, в Чикаго, живет клан вампиров или что-нибудь такое, — сказала Агата. — В двадцатые годы. И убивал там. — Зачем тебе это знать? — раздался голос Деймона. Он перестал разбрасывать бумаги и теперь стоял у окна, засунув руки в карманы, и смотрел на Агату с непонятным выражением. — Ты собираешься охотиться на вампиров? Смелое самоубийство. — Я собираюсь узнать, кто убил моего отца, — ответила Агата, не поднимая глаз. — И если окажется, что это как-то связано с твоей семейкой… я найду способ с ними разобраться. Деймон хмыкнул, но ничего не сказал. Только покачал головой и отвернулся к окну. Бонни тем временем нашла ещё один документ. Толстую папку с надписью «Проект «Феникс». Виктор Моран – Грейсон Гилберт. Конфиденциально». — Это то, что мы искали, — сказала она, открывая папку. Внутри были схемы, карты Мистик Фолз с отмеченными точками — кладбище, старая церковь, поместье Локвудов, дом Сальваторе. Выписки из старых дневников, цитаты на латыни, какие-то рисунки — похоже на ритуальные символы. А в самом конце — письмо, подписанное отцом Агаты, адресованное Грейсону. «Грейсон, я уверен: то, что мы ищем, спрятано не в книгах. Оно в крови. В нашей крови. Твои догадки насчёт древних семей не беспочвенны. Блэквуды, Гилберты, Локвуды, Феллы — все они связаны с теми, кто пришёл сюда из Старого Света. И не все из них были людьми. Я должен вернуться в Англию. Там, возможно, найду ответы. Но если со мной что-то случится — присмотри за Агатой. Она не знает. Она не должна знать. Не сейчас. Когда она будет готова — скажи ей. Но только когда она будет готова. Твой друг, Виктор». Письмо не было отправлено. Оно осталось в папке, затерялось среди схем и выписок, — не дошло до адресата. Агата сжала лист так, что побелели костяшки. — Он хотел, чтобы отец Елены рассказал мне правду, — прошептала она. — Но Грейсон умер. И никто ничего мне не сказал. — Кроме нас, — Бонни мягко положила руку ей на плечо. — Теперь знаешь ты. Агата кивнула, глубоко вдохнула и убрала письмо в сумку вместе с фотографией и копиями. Деймон, который всё это время молчал, наконец подал голос: — Если вы закончили раскопки, может, поедем отсюда? У меня начинается аллергия на пыль и старые тайны. — У вампиров не бывает аллергии, — буркнула Бонни. — У меня бывает. Я особенный. Агата не стала спорить. Она собрала оставшиеся бумаги, вернула папки на место, коротко поблагодарила Маргарет, которая так и не появилась, и они втроём вышли на улицу. Деймон исчез так же внезапно, как появился — раз, и нет его, только хлопнула где-то дверь и послышался удаляющийся смех. — Он невыносим, — сказала Бонни. — Но Елена его ценит, — вздохнула Агата. — Значит, в нём есть что-то, чего мы не видим. Они сели в машину и поехали обратно в Мистик Фолз. Весь путь молчали. Агата думала об отце, о письме, о том, что он хотел защитить её — и тем самым оставил в неведении. О том, что Грейсон Гилберт был его другом. И о том, что теперь Елена, возможно, знает больше, чем говорит. — Высадишь меня у дома? — спросила Бонни, когда они въехали в город. — Да. Я потом заеду к Елене. — Хочешь, я с тобой? — Нет, — Агата покачала головой. — Это разговор между нами. Бонни понимающе кивнула, вышла у своей калитки и скрылась за дверью. Агата развернулась и поехала к дому Гилбертов.***
Елена открыла дверь почти сразу, будто ждала. — Ты что-то нашла, — сказала она, глядя на сумку Агаты. — Да. Можно войти? Елена отступила в сторону, пропуская её. В гостиной горел камин, пахло дровами и корицей — Дженна, наверное, пекла печенье. Агата прошла к дивану, села, положила сумку на колени. — Дженна дома? — Нет, уехала с Алариком в Шарлоттсвилль. — Хорошо. Тогда слушай. Она достала из сумки фотографию — Виктор Моран и Грейсон Гилберт, обнявшись, смеющиеся. Елена взяла её дрожащими руками. — Это… мой папа? — Да. И мой. Они были друзьями, Елена. Близкими друзьями. Вместе расследовали то, что происходит в Мистик Фолз. Вместе искали вампиров задолго до того, как ты узнала о них. Елена поднесла фотографию ближе к свету, вглядываясь в лица. — Я не знала, — прошептала она. — Он никогда не говорил… — Потому что хотел защитить тебя, — Агата достала письмо. — Это писал мой отец. Твоему. Но оно не дошло — осталось в архиве. Она протянула лист Елене. Та прочитала, и лицо её побледнело ещё сильнее. «Она не знает. Она не должна знать. Не сейчас. Когда она будет готова — скажи ей». — Они оба знали, — сказала Елена, и голос её дрогнул. — Знали о вампирах. О том, что этот город… что мы… Она замолчала, прижала письмо к груди. Глаза наполнились слезами, но она сдержалась, только одна слезинка скатилась по щеке. — Я не понимаю, — прошептала она. — Как они могли молчать? Как могли жить обычной жизнью, когда знали, что вокруг… монстры? — Думаю, они надеялись, что мы никогда не столкнёмся с этим, — сказала Агата. — Что защитят нас, уберегут. — Но не уберегли, — Елена вытерла щёку тыльной стороной ладони. — И отец погиб. И твой отец погиб. И я… я даже не знала, чем он занимался. Что он знал. Агата молчала, давая Елене время. Та смотрела на огонь в камине, и в её глазах отражались пляшущие языки пламени. — Я знала, что в Мистик Фолз есть Совет основателей, — наконец сказала Елена. — Старые семьи — Гилберты, Локвуды, Феллы, Форбсы… Они собираются, обсуждают, как защитить город. Я думала, это просто традиция, дань истории. Но потом, когда я узнала правду о вампирах… я поняла. Совет существует не для истории. Он существует, чтобы охотиться. — Охотиться? — Агата нахмурилась. — Да. Совет основателей — это тайная организация. Они знают о вампирах. Они следят за ними. Ловят их. Убивают. — Елена повернулась к Агате, и в её глазах была боль. — Моя семья — Гилберты — всегда были в центре этого. Мой отец, мой дядя… они участвовали в этом. А я не знала. Или не хотела знать. Агата почувствовала, как внутри закипает злость. — Ты знала? — спросила она жёстко. — Нет! — Елена мотнула головой. — Нет, Агата, я не знала. Я узнала только недавно, когда начала копаться в вещах отца после его смерти. У него были записи, ключи, какие-то артефакты… я спросила у Дженны, та отвела глаза, сказала, что это «семейные дела», к которым она не имеет не малейшего дела. Я не стала лезть. Глупо, да? Я боялась. Боялась узнать, что мои родители были не теми, кем я их считала. А дядя Джон, только подтвердил то что они и правда участвовали во всем этом. — А теперь? — Агата сжала письмо в руке. — Теперь ты знаешь? Что они делали? Как охотились? — Не всё, — призналась Елена. — Но достаточно, чтобы понять: Мистик Фолз — не безопасное место. И никогда не было. Агата откинулась на спинку дивана, закрыла глаза. В голове гудело. — Почему вы все скрывали это от меня? — спросила она тихо, но в голосе было железо. — Ты. Бонни. Почему вы не сказали? Я жила здесь почти год, я думала, что мы друзья, что я могу вам доверять, а вы… вы врали. Каждый день. Каждый раз, когда улыбались и говорили «всё хорошо». — Агата… — Нет, дай закончить. — Агата открыла глаза, посмотрела на Елену. — Я понимаю, почему молчали твои родители. Они хотели защитить. Но ты? Ты знала про вампиров, знала про Совет, знала, и ничего не сказала. Почему? Елена опустила голову. Её плечи дрожали. — Потому что боялась, — прошептала она. — Боялась, что ты уедешь. Что ты решишь, что мы все монстры. Что ты не захочешь иметь с нами дело. — И ты думала, что ложь лучше? — Агата встала, прошла к окну. — Я потеряла отца, Елена. Я приехала в этот город, думая, что начну новую жизнь, и всё это время вы… вы знали больше, чем я. Вы знали, почему он мог умереть. И молчали. — Я не знала, почему он умер! — Елена тоже встала. — Я узнала о его исследованиях только из этих записей, которые ты привезла. Я не знала про вампиров в начале нашей дружбы. Я просто хотела, чтобы ты была в безопасности. — В безопасности от чего? От правды? — Агата усмехнулась горько. — Правда всё равно нашла меня. Она подошла к Елене, взяла её за руки. Елена плакала — тихо, беззвучно, и слезы текли по щекам, падая на их сцепленные пальцы. — Прости, — прошептала Елена. — Прости меня. Я не хотела. — Знаю, — Агата выдохнула, чувствуя, как злость уходит, оставляя только усталость. — Я тоже… не хочу злиться. Но мне больно, Елена. Больно, что вы доверяли мне не полностью. Что я была для вас… чужой. — Ты не чужая, — Елена сжала её руки. — Ты моя подруга. Ты для меня как сестра. И я… я больше никогда не буду ничего скрывать. Обещаю. Агата посмотрела на неё долгим взглядом. В глазах Елены не было лжи — только сожаление и страх потерять. — Ладно, — сказала она наконец. — Ладно. Но если я узнаю, что ты снова что-то скрыла… — Не узнаешь, — Елена вытерла слёзы. — Клянусь. Они обнялись — крепко, по-настоящему, как в тот первый раз, когда Елена пришла к ней в дом после похищения. И в этом объятии было что-то такое, что нельзя выразить словами: обещание, прощение, надежда. Агата ушла от Елены, когда за окном уже стемнело. Она медленно шла по Кленовой аллее к своему белому дому с синими ставнями, и мысли её были тяжелыми, как свинец. Она злилась. Злилась на Елену, на Бонни — за то, что они молчали. Злилась на отца — за то, что не рассказал правду при жизни. Но больше всего злилась на себя. На то, что не видела, не замечала, не спрашивала. «Я ведь чувствовала, — думала она, открывая дверь дома. — С самого начала чувствовала, что здесь что-то не так. Но я не хотела знать. Мне было удобно в неведении». Она вошла в гостиную, не включая свет. Луна светила в окно, отбрасывая на пол серебристые дорожки. Агата прошла к шкафу, открыла дверцу, достала старый футляр. Скрипка. Она не брала её в руки почти год — с тех самых пор, как отец ушёл из дома в последний раз. Скрипка принадлежала матери. Отец хранил её в гостиной, иногда доставал, проводил пальцами по струнам, но никогда не играл. Говорил, что не умеет. А Агата умела. Она училась играть с пяти лет. Отец нанял лучшего преподавателя в Лондоне, и скрипка стала для неё отдушиной, способом выразить то, что нельзя было сказать словами. После его смерти она не могла играть — каждый звук, каждая нота напоминали о нём, о том, как он сидел в кресле, закрыв глаза, и слушал, как она играет что-нибудь грустное. — Папа, — прошептала она, открывая футляр. Скрипка лежала на тёмно-красном бархате, такая же, как прежде. Лакированное дерево блеснуло в лунном свете. Агата достала её, провела пальцами по струнам — они не расстроились, словно ждали. Она прижала скрипку к плечу, взяла смычок. Сделала вдох — и заиграла. Мелодия полилась сама собой, старая, забытая. Что-то, чему научил её преподаватель — медленная, печальная вещь, полная тоски и надежды. Агата закрыла глаза, и в темноте за веками возникло лицо отца. Он улыбался, он сидел в кресле с кружкой чая, он говорил: «Ты у меня самая талантливая, Агата». Слезы потекли по щекам, но она не остановилась. Играла, пока пальцы не онемели, пока смычок не выпал из рук. Скрипка издала последний, жалобный звук и замолкла. Агата опустилась на колени, прижимая инструмент к груди, и плакала — навзрыд, как не плакала даже на похоронах. Плакала по отцу, по матери, по своей потерянной детской вере в то, что мир безопасен. Плакала по той наивной девочке, которая приехала в Мистик Фолз год назад, думая, что оставляет боль позади. — Ничего не проходит, — прошептала она в пустоту. — Боль не уходит. Она просто прячется. А потом возвращается. Она положила скрипку на диван, вытерла лицо и глубоко вздохнула. — Но я справлюсь, — сказала она громче. — Потому что я — дочь Виктора Морана. И я не сломаюсь. За окном ветер шумел в ветвях старого клёна. Луна вышла из-за облаков, заливая комнату холодным серебряным светом. Агата подошла к окну, посмотрела на небо и впервые за долгое время почувствовала не боль, а странное спокойствие. — Я найду правду, папа, — сказала она. — Обещаю. И скрипка, всё ещё тёплая от её рук, молчаливо вторила этому обещанию. Агата продолжала играть. Слёзы уже высохли на щеках, оставив лишь солоноватый привкус на губах. Но руки не останавливались — смычок скользил по струнам, пальцы бегали по грифу, извлекая из инструмента звуки, которые она не планировала, не выбирала. Они рождались сами, словно скрипка заговорила голосом, которого Агата раньше не слышала. Она не заметила, как за окном кто-то замер. Тень. Высокая, неподвижная, скрытая в густой темноте под старым клёном. Фигура стояла так тихо, что даже ветер не шевелил её одежды. Только глаза — два холодных, светящихся в лунном свете огонька — следили за девушкой у окна. Но Агата не видела. Она была где-то далеко — не в этой комнате, не в этом времени. В её голове звучала мелодия. Чужая. Не та, которую она выучила когда-то у преподавателя в Лондоне. Не та, которую наигрывал отец, сидя в кресле и насвистывая что-то себе под нос. Это было что-то древнее, почти забытое — такая музыка не могла родиться в современном мире. Она пахла старой Европой, каменными замками, холодными рассветами над полями битв. Агата не понимала, откуда она знает эту мелодию. Она никогда не слышала её раньше. Или слышала — но во сне? В том странном зеркальном кошмаре, где её отражение смотрело чужими чёрными глазами? Губы сами повторяли ноты, смычок сам находил нужные аккорды. Но чего-то не хватало. Скрипка плакала, но этот плач был неполным. Словно в мелодии должна была звучать вторая партия — другая скрипка, или виолончель, или чей-то голос. Словно кто-то должен был подхватить этот напев, продолжить его, закончить фразу, которую она начала. Агата сбилась, остановилась. Она стояла посреди гостиной, скрипка в одной руке, смычок в другой. Лунный свет падал на паркет, рисуя причудливые узоры. Тени в углах комнаты казались слишком густыми, слишком живыми. — Чего не хватает? — прошептала она в пустоту. Ответа не было. Только ветер за окном вздохнул, и тень под старым клёном качнулась — медленно, плавно, как человек, который долго стоял неподвижно и наконец решил уйти. Агата не заметила. Она провела пальцами по струнам, пробуя снова — но мелодия ускользала, рассыпалась, как песок сквозь пальцы. Знакомая и чужая одновременно. Будто она пыталась вспомнить что-то, чего никогда не знала. Будто кто-то вложил эту музыку в её кровь задолго до её рождения — и теперь она просыпалась, требовала выхода, но не могла обрести форму. — Что со мной происходит? — спросила Агата громче. Скрипка молчала. Тень под окном исчезла — растаяла в ночи, оставив только примятую траву. И где-то далеко, за гранью слышимого, за гранью возможного, прозвучали тихие шаги. Они удалялись, не оставляя следов. Агата положила скрипку в футляр, закрыла крышку и подошла к окну. Луна висела высоко, круглая и холодная, как старая монета. — Кто-то был здесь, — сказала она едва слышно. Но это было не вопросом. Твёрдое знание, родившееся из ниоткуда — как та мелодия. Как те глаза в зеркале. Как слова Элайджи: «Ты не должна бояться. Не меня». Она задернула шторы, заперла окно и села на подоконник, обхватив колени руками. Ночь обещала быть долгой. А мелодия всё ещё звучала в голове. Неполная. Недопетая. Ждущая чего-то — или кого-то, — чтобы обрести целостность. — Кого? — прошептала Агата, глядя на закрытый футляр. — Кого не хватает? Ветер за окном не ответил. Но где-то в лесу — слишком далеко для человеческого уха, но слишком близко для её внезапно обострившегося чутья — послышался низкий, протяжный звук. Словно кто-то играл на виолончели ту же самую мелодию. Ту, которую она искала. Агата вздрогнула, но когда прислушалась — тишина. Только сердце стучало в груди, как пойманная птица. — Это просто ветер, — сказала она себе. — Просто ветер. Но верила в это не больше, чем в то, что жизнь в Мистик Фолз когда-нибудь станет нормальной.
