Глава 10.
10 апреля 2022 г., 17:32
Глава 10.
«Свет луны падал на сонное лицо прекрасной девушки. Чёрные волосы, словно перья ворона, заплетены в густую косу, которая мягко спадает на её плечи. Большие карие глаза смотрят на ночное небо, рассматривая звёзды, которые мерцают, как далёкие огоньки надежды. Девушка, которой едва исполнилось восемнадцать, одета в лёгкую ночную рубаху длиной до колен. Светлая кожа кажется особенно белоснежной под завораживающим светом ночи, придавая ей загадочный вид. Разерия улыбалась, словно маленькая девочка, её открытость и невинность напоминали о беззаботных временах. Она хихикала, наполняя ночь радостью и жизнью, будто сама Луноносная фея явилась к ней в гости. — Разерия? Что ты делаешь? — произнёс мужчина, стоящий позади неё в тени. Его голос звучал глубоко и слегка хрипло, будто сам воздух уважительно замер, чтобы не помешать этой идиллии. — Мне не спится, вот и решила посмотреть на звёзды и луну. Разве они не прекрасны? — с восторгом произнесла юная девушка, её голос был полон безмятежности. Она отметила, как свет луны играл на её коже, словно заключая её в мягкие объятия ночи. — Ночь всегда прекрасна, — прошептал мужчина, не отводя взгляда от девушки. Его слова были полны нежности, как старая песня, которая будоражит сердце. Разерия улыбнулась, оборачиваясь к собеседнику, её пухлые губы приоткрылись, чтобы назвать имя. Её глаза светились радостью и искренним волнением. И в этот момент только ночное спокойствие и их волшебный обмен взглядами напоминали о том, что они не одни. Весь мир замер вокруг них, и, казалось, даже звёзды слушали их разговор, готовые запечатлеть этот миг в своей памяти. Время остановилось, и для Разерии не существовало ничего важнее, чем этот мужчина, который осветил ей ночь своим присутствием. — Ты знаешь, что я не могу остаться, — тихо сказал он, делая шаг вперёд, и свет луны упал на его лицо. Элайджа. Тот самый, чьё имя шептали в страхе и благоговении. Но сейчас в его глазах не было льда — только тепло и печаль, глубокая, как море. — Почему? — спросила Разерия, и голос её дрогнул. — Почему ты всегда уходишь? — Потому что я приношу смерть, — ответил он, и в его голосе не было жалости к себе, только принятая, выстраданная правда. — А ты… ты слишком живая для меня. — Я не боюсь, — прошептала она. — Я знаю. — Элайджа протянул руку и кончиками пальцев коснулся её щеки. Прикосновение было холодным, но Разерия не отшатнулась. — Именно поэтому я должен уйти. Он уже разворачивался, когда она схватила его за запястье. — Тогда хотя бы пообещай, — сказала она твёрдо, и в её голосе вдруг прорезалась сталь, неожиданная для такой хрупкой девушки. — Пообещай, что найдёшь меня. Элайджа замер. Медленно повернулся. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, в котором боль смешалась с чем-то ещё — надеждой? Безумием? — Ты даже не представляешь, о чём просишь, — сказал он хрипло. — Представляю. — Разерия улыбнулась, и в этой улыбке была такая сила, такая вера, что Элайджа не выдержал — шагнул к ней, обхватил её лицо ладонями и прижался лбом к её лбу. — Я найду тебя, — прошептал он. — Клянусь. — Даже если я буду с другим? — Да. Свет луны вспыхнул — слишком ярко, слишком больно. И мир качнулся, рассыпаясь на тысячи серебряных осколков.» Агата стояла на грани между сном и явью. В последнее время она часто просыпалась в поту, обуреваемая странными снами о загадочным мужчине, который стал для неё загадкой. Сердце её билось в такт вырывающимся из сознания образам: «Может, он моя судьба? Или же просто идеал, который я создала в своей голове?» Эти мысли не оставляли её, отвлекая от повседневной жизни — ни во время школьных уроков, ни во время общения с друзьями. Хотя это и был Элайджа, но она не могла поверить в это. Не могла поверить, что мужчина, который одним движением отрывает голову предателю, способен на такую нежность. Что холодный, расчётливый Первородный, с глазами, полными тысячелетней усталости, может смотреть на кого-то так, как смотрел на ту девушку из сна — на Разерию. Но это был он. Агата узнала бы этот голос из тысяч. Тот самый, который шепнул ей тогда, в заброшенном доме: «Ты не должна бояться. Не меня». Внутренний голос, реалистка, постоянно напоминал ей о том, что отношения могут нести боль. Она слишком хорошо знала, что потеря близкого человека станет для неё невосстановимым ударом. Этот страх отравлял её мечты, заставляя разрываться между желанием обрести настоящую любовь и страхом потерять. — Ты сошла с ума, — шептала она себе по утрам, глядя в зеркало на своё бледное лицо с тёмными кругами под глазами. — Он вампир. Он старше тебя на тысячу лет. Он… он даже не человек. Но разве дело в этом? Разерия не боялась. Разерия смотрела на него с такой верой, с таким светом, что Агата завидовала этой девушке из сна. Та знала, чего хотела. Она не пряталась от своих чувств за ширмой «благоразумия». Агата же пряталась. Всегда пряталась. От матери, которая бросила её. От отца, который умер слишком рано. От правды о вампирах, от тайн Мистик Фолз, от собственного сердца. — А что, если он действительно найдёт меня? — спросила она однажды у своего отражения. — Что я скажу? Что испугалась? Каждую ночь, когда Агата погружалась в сон, она надеялась, что именно там, в этом магическом пространстве между сном и явью, она сможет найти ответы на все свои вопросы и, возможно, встретит его. Но сны были своенравны. Они приходили и уходили, оставляя после себя только смутные образы, обрывки мелодий, которые она никогда раньше не слышала, и странное чувство, что она потеряла что-то важное. Что-то, без чего жизнь никогда не станет полной. Она закрывала глаза и видела его лицо. Видела, как он смотрит на неё — не на Агату, а на ту, другую, — и сердце замирало. Потому что в этом взгляде было обещание. Клятва, данная много веков назад: «Я найду тебя. Даже если ты забудешь». — Но я не помню, — прошептала Агата в темноту. — Я ничего не помню. А что если она и есть та самая Разерия? Переродившаяся, забывшая, но всё ещё несущая в крови отголоски той древней клятвы? Мысль была безумной. Но разве её жизнь за последние месяцы не была сплошным безумием? Агата вздохнула, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. — Приснись мне сегодня, — попросила она шёпотом. — Пожалуйста. Просто… приснись. И ночь, словно услышав её, сомкнулась над ней бархатным покрывалом, унося в мир, где не было страха, где время не имело власти, где двое смотрели на звёзды и верили, что любовь сильнее смерти. Но наутро она проснулась снова одна. С мокрыми от слёз щеками и чужой мелодией, застрявшей в голове. — Ничего, — сказала она себе, вставая с кровати. — Может быть, сегодня ночью. И этот «может быть» грел её лучше любого солнца.***
Агата встала и пошла на кухню. Ноги сами несли её к кофемашине, руки привычно насыпали зёрна, наливали воду. Механические движения, не требующие мысли, — именно то, что нужно, когда голова полна обрывками снов и невысказанными вопросами. Она прислонилась к столешнице, обхватив ладонями горячую кружку, и позволила мыслям течь свободно. С Еленой они сблизились быстро. Пожалуй, именно благодаря тому, что обе были необычными, в окружении непонятного «мира нечисти», дружба между ними завязывалась легко и естественно. Две девушки, каждая со своей болью, со своей тайной, — они понимали друг друга без лишних слов. Агата ценила это. Рядом с Еленой не нужно было притворяться. Но разговоры о сверхъестественном иногда вызывали у Агаты смятение. Она часто сомневалась в реальности происходящего, несмотря на множество убедительных сведений. Случалось, что любая неопределённость отбивала у неё желание верить. Вампиры, оборотни, ведьмы — всё это казалось вырванным из страниц дешёвого романа, а не из её собственной жизни. А потом приходила ночь, и сон уносил её в мир, где не нужно было ничего доказывать. Где он ждал. Елена, осознавая, как сложно принятие другой реальности для Агаты, старалась поддержать её. Она делилась своими переживаниями, рассказывая о том, как в её жизни появился Стефан — таинственный и привлекательный юноша, ставший для неё настоящей находкой. О том, как сначала она боялась, сомневалась, отталкивала. И о том, как потом поняла: страх не отменяет чувств. Он лишь проверяет их на прочность. На фоне таких рассказов в сердце Агаты разгорался респектабельный романтизм. Она мечтала о бурной и искренней любви, подобной той, что испытала её подруга. И возможно, именно из-за навязчивых снов эти мечты становились всё острее, всё ощутимее. Словно кто-то невидимый подливал масла в огонь её воображения. Чем больше она слушала Елену, тем больше её собственные сны становились ярче и детальнее. Мужчина из снов появлялся перед ней в воображении — с тёмными волнами волос, высоким ростом и элегантной осанкой, с аристократическим лицом и глазами, таящими в себе бесконечную бездну, подобно ночному небу. Она понимала, что хочет увидеть его в реальности. Не в той кошмарной ситуации, где льётся кровь и летят оторванные головы, а просто — чтобы он стоял перед ней, живой, и смотрел тем самым взглядом, от которого замирало сердце. Это идеализированное создание, эта мраморная статуя, в которую она влюблялась во сне, заворожила её душу и уверенно стремилась стать частью её жизни. — Ты влюблена в привидение, — сказала Агата своему отражению в тёмном окне. — В голос. В обещание, которое тебе даже не давали. Но разве Элайджа не обещал? Не той девушке из сна, другой, — а ей? Его слова: «Ты не должна бояться. Не меня» — разве не были обещанием? Или ей просто хотелось так думать? Она отпила кофе, обжигаясь, и поморщилась. — Хватит, — сказала она вслух, ставя кружку на стол. — Хватит прятаться в снах. Если он существует — если это не просто плод моего воспалённого воображения, — значит, я должна узнать правду. Сама. Но как? Как заставить вампира явиться и ответить на вопросы, которые она сама боялась задать? Агата усмехнулась, покачала головой и подошла к окну. За стеклом медленно просыпался Мистик Фолз. Где-то там, за этими крышами, за этими лесами, возможно, блуждал он — тот, кого она видела каждую ночь. — Я найду тебя, — прошептала она, и в этом шёпоте было что-то от той девушки из сна — Разерии, которая не боялась, не сомневалась, а просто верила. — Даже если придётся перевернуть весь этот чёртов город. Она допила кофе, поставила кружку в раковину и пошла одеваться. У неё был план. Смутный, почти безумный, но это было лучше, чем сидеть сложа руки и ждать, пока сны поглотят её целиком. Сегодня она начнёт искать. И, возможно, сегодня ночью она задаст ему те вопросы, на которые боялась получить ответы. Вот продолжение — утро Агаты, сборы в школу и неожиданная встреча с Кэролайн. Агата поднялась наверх, в свою спальню, и остановилась посреди комнаты, оглядывая разбросанные вещи. После вчерашнего разговора с Еленой и странных снов голова шла кругом, но нужно было собираться в школу. Обычная рутина, которая хоть как-то отвлекала от бесконечных мыслей о вампирах, Первородных и мужчине с глазами, полными бездны. Она открыла шкаф, пробежалась взглядом по вешалкам. Сегодня хотелось чего-то незаметного, сливающегося с серым ноябрьским утром. Тёмные джинсы, свободный свитер цвета мокрого асфальта, удобные ботинки на плоской подошве. Волосы собрала в небрежный пучок — так быстрее и не нужно думать об укладке. В ванной она быстро умылась холодной водой, стараясь не смотреть в зеркало слишком долго. Всё равно под глазами залегли тени — следствие бессонной ночи и навязчивых видений. Чуть тонального крема, тушь, блеск для губ — минимальный набор, чтобы не выглядеть как выходец с того света. Хотя, учитывая компанию, в которой она оказалась, «тот свет» был не так уж далёк. — Нормально, — сказала она своему отражению, критически осмотрев результат. — Сгодится. Рюкзак уже ждал у двери — тетради, учебники, косметичка и неизменный амулет в виде маленькой подвески, которую подарила Бонни «для защиты». Агата не верила в магию, но после всего, что узнала, решила не рисковать. Мало ли. Она спустилась вниз, накинула пальто, проверила, что окна закрыты, и вышла на крыльцо. Утренний воздух обжёг лицо свежестью. Небо было серым, накрапывал мелкий дождь — в мае, в Вирджинии не баловал солнцем. Агата уже собиралась свернуть на тропинку, ведущую к школе, когда заметила знакомую фигуру у дороги. Кэролайн Форбс. Она стояла у своей белой машины, поправляя идеально уложенные волосы и что-то ища в сумке. На ней было модное пальто песочного цвета и сапоги на каблуке — даже в восемь утра она выглядела так, будто сошла с обложки журнала. Агата внутренне напряглась. Их отношения с Кэролайн всегда были… странными. С тех пор как Кэролайн превратилась в вампира, она стала более резкой, иногда даже агрессивной. Агата не знала, как себя с ней вести — то ли бояться, то ли сочувствовать. Но в последнее время что-то изменилось. Кэролайн перестала бросать колкости в сторону Агаты и даже пару раз улыбнулась ей в коридоре школы. Настоящей улыбкой, без дежурного блеска. Сейчас, увидев Агату, Кэролайн махнула рукой — небрежно, но без враждебности. — Привет, — сказала она, когда Агата подошла ближе. — Ты в школу? — Ага, — кивнула Агата, останавливаясь. — А ты чего здесь? Ждёшь кого-то? — Да вот, думала заехать к Елене перед уроками, — Кэролайн пожала плечами, поправляя сумку на плече. — У неё вчера было… ну, сама знаешь. Деймон опять что-то выкинул. Хочу проверить, как она. Агата удивилась такой заботе. Обычно Кэролайн больше думала о себе — особенно после превращения. Но, видимо, Елена всё-таки значила для неё больше, чем казалось. — А ты? — спросила Кэролайн, и в её голосе не было обычной насмешки. — Выглядишь уставшей. Опять не спала? — Сны дурацкие, — ответила Агата честно. — Но это уже привычно. Кэролайн кивнула, и между ними повисла пауза. Неловкая, но не враждебная. Скорее та, которая бывает, когда два человека понимают, что не обязательно быть лучшими друзьями, чтобы проявлять участие. — Слушай, — вдруг сказала Агата, и сама удивилась своим словам. — А можно я с тобой? К Елене, имею в виду. Всё равно у меня первым уроком окно, я успею. Кэролайн подняла бровь. В её глазах мелькнуло что-то вроде удивления, смешанного с любопытством. — Ты хочешь пойти со мной? — переспросила она. — Добровольно? — Не против, если ты не против, — Агата пожала плечами, стараясь выглядеть беззаботно. — А то я сегодня с утра сама не своя. Может, разговор отвлечёт. Кэролайн секунду колебалась, потом улыбнулась — на этот раз искренне, без привычного кокетства. — Ладно, садись. Только не жалуйся потом, что я слишком много говорю. — Договорились, — Агата открыла дверцу и скользнула на пассажирское сиденье. Внутри машина пахла дорогим парфюмом и кофе. Кэролайн завела двигатель, и они плавно выехали на дорогу. Агата смотрела в окно на проплывающие мимо дома Мистик Фолз и думала о том, как странно всё складывается. Ещё месяц назад она избегала Кэролайн, считая её пустой и поверхностной. А теперь сидела в её машине и чувствовала… что-то вроде товарищества. Может, это общая тайна о вампирах сближает людей быстрее, чем годы обычной дружбы. — А ты изменилась, — сказала вдруг Кэролайн, не поворачивая головы. — В каком смысле? — Агата насторожилась. — Не знаю. Раньше ты держалась от всех на расстоянии. А теперь… — Кэролайн замялась, подбирая слова. — Ты стала смелее. Или отчаяннее? Не пойму. — Может, и то, и другое, — усмехнулась Агата. — Ну, тогда тебе точно стоит ехать со мной. — Кэролайн бросила на неё быстрый взгляд. — У Елены сегодня может быть интересно. Стефан обещал прийти, а с ним всегда что-то происходит. Агата почувствовала, как внутри шевельнулось волнение. Не страх — скорее предвкушение. Ей вдруг захотелось приключений. Ощутить ту самую «насыщенную жизнь», о которой вчера говорила Елена. Жизнь, где на каждого монстра находится свой охотник, где любовь может быть опасной, а сны — вещими. «Может, это именно то, чего мне не хватало, — подумала Агата. — Не просто наблюдать со стороны, а участвовать. Даже если это глупо и опасно». Она посмотрела на Кэролайн, которая вела машину уверенно и спокойно, и вдруг поймала себя на мысли, что ей нравится эта девушка. Такая, какая есть — со своими тараканами, вампирскими привычками и неожиданной заботой о подругах. — Знаешь, Кэролайн, — сказала Агата. — А ты тоже изменилась. В хорошем смысле. — Да ладно, — фыркнула та, но уголки её губ дрогнули в улыбке. — Не растрогай меня, а то я разревусь, и мы врежемся в дерево. — Тогда молчу, — усмехнулась Агата и откинулась на спинку сиденья. За окном мелькнул дом Гилбертов. Кэролайн припарковалась у тротуара, заглушила двигатель и повернулась к Агате: — Ну что, готова к утреннему безумию? — Всегда готова, — ответила Агата, и впервые за долгое время она почти верила в свои слова. Время мчалось быстрее, чем когда-либо, и это гораздо больше нравилось Агате. Осенний лес стоял вокруг них стеной — золотой, багряный, местами уже обнажённый, с ветвями, которые тянулись к серому небу, как костлявые пальцы. Дорога, ведущая к опушке, была размыта вчерашним дождём, и чёрная «Субару» то и дело поскрипывала, переезжая через лужи, в которых отражались облака. Елена ждала их у старого дуба — на самом краю леса, где кончались деревья и начиналось поле, уходящее к реке. На ней была тёмная толстовка с капюшоном, джинсы, запачканные на коленях, и выражение лица, которое Агата уже научилась распознавать: Елена что-то задумала. Что-то опасное. Что-то, о чём не станет предупреждать заранее. Агата выключила двигатель, и тишина упала на них, как тяжёлое одеяло. Только ветер шуршал в листве да где-то вдалеке каркал ворон. Они вышли из машины почти одновременно. Кэролайн нервно поправляла волосы, оглядываясь по сторонам, будто ожидала, что из-за каждого куста выскочит монстр. Агата же сразу направилась к Елене, не спрашивая, зачем они здесь. Она знала: сейчас всё объяснится. — Что ты задумала? — спросила Блэквуд, останавливаясь в двух шагах от подруги. В её голосе не было паники — только холодная, настороженная требовательность. Ветер трепал её белокурые волосы, и она накинула капюшон куртки, пряча лицо в тень. Елена вздохнула — глубоко, как перед прыжком в ледяную воду. — Кэтрин знает слишком много, — сказала она, глядя прямо в глаза Агате. — Роза, та самая, которая нас похитила... перед тем как... ну, перед тем как всё случилось, она обмолвилась. Кэтрин обладает информацией о Клаусе. О том, как его остановить. О том, что ему нужно. Брови Агаты поползли вверх. — И ты хочешь с ней встретиться? — в голосе прозвучало не удивление, скорее — усталая констатация факта. Будто Агата уже знала ответ, но надеялась, что ошиблась. — Мы должны узнать больше для нашей безопасности, — продолжила Елена, и в её словах зазвучала та самая железная нотка, которую Агата слышала только в моменты крайней решимости. — Кэтрин может нам помочь. Она единственная, кто знает Клауса лично. Кто выжил после него. Агата скрестила руки на груди. — Я тебя не отпущу одну, — произнесла она строго, и в её голосе не осталось места для споров. Это было не предложение. Это был приговор. — Я пойду с тобой! — добавила она, делая шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до опасного. — Нет! — Елена дёрнулась, как от удара. — Нет, — повторила уже тише, но не менее твёрдо. — Нет? — Агата усмехнулась — той самой усмешкой, от которой у Джереми поджимались губы, а Деймон однажды назвал её «змеиной». — Значит, я иду к Стефану. Расскажу ему, куда ты собралась. Думаешь, он тебя отпустит? Они смотрели друг на друга — две девушки, которые за последние месяцы стали почти сёстрами. Елена — с тёмными кругами под глазами и затаённой мольбой. Агата — с каменным лицом и стальными пальцами, сжимающими край куртки. — Ты не сделаешь этого, — тихо сказала Елена. — Попробуй мне помешать, — так же тихо ответила Агата. Ветер качнул ветки, и где-то на опушке сухо щёлкнул сломанный сучок. — Хорошо, — выдохнула Елена, отводя взгляд. — Будем идти вместе. Но сейчас. Немедленно. Пока Кэролайн всех не обманула. Она кивнула в сторону блондинки, которая стояла у машины, переминаясь с ноги на ногу, и нервно теребила край своей розовой кофты. — Может, тогда я уйду? — пискнула Кэролайн, услышав своё имя. — Я не могу обманывать! Серьёзно, у меня лицо всё выдаёт. Меня в шпионы не брали даже в детском саду. — Я уверена, ты сможешь, — Елена подошла к ней и взяла за руки. Её пальцы были холодными, но голос — тёплым, почти ласковым. — Ты же обещаешь? Она заглянула в глаза Кэролайн — с такой серьёзностью, что та перестала дышать. — Тебе просто нужно сказать всем, что мне стало плохо, и я ушла домой. Что-то съела, или голова закружилась. Дженна поверит. Стефан... — Она запнулась. — Стефану скажи, что я хочу побыть одна. Что позвоню позже. Кэролайн замялась. Её лицо вытянулось, брови съехались к переносице, а губы сложились в бантик — то самое выражение, которое Агата про себя называла «режим полной прострации». — Я не понимаю, почему я согласилась, — пробормотала блондинка, с тоской глядя на свою машину, припаркованную у дороги. — Потому что ты нас любишь, — попыталась расколдовать атмосферу Агата. Она даже изобразила подобие улыбки — кривоватой, но почти искренней. — Ты ведь моя подруга, — добавила Елена, и в её умоляющем взгляде было столько боли, столько надежды, что даже камень бы растаял. Кэролайн вздохнула. Так тяжело, будто примеривала на себя судьбу древнегреческой героини. — Боже, этот кодекс подруг меня скоро убьёт, — простонала она, закатывая глаза. — Нужно его отменить. Экстренно. На административном уровне. Она помолчала секунду, потом выдавила: — Ладно. Я согласна. Агата почувствовала, как напряжение в плечах чуть отпустило. Кэролайн ещё раз взглянула на неё, на Елену, потом на дорогу, ведущую обратно в город, и глубоко вдохнула — так, будто собиралась нырять. — Но если меня убьют, — предупредила она, поднимая палец, — я вернусь призраком и буду вас преследовать. Устрою «Полтергейст-2: Месть блондинки». — Договорились, — хором ответили Агата и Елена. Кэролайн развернулась и зашагала к своей машине — быстрым, деловитым шагом, словно боялась, что передумает. Дверца хлопнула, двигатель чихнул и завёлся. Серый «Фольксваген» развернулся на влажной траве и покатил прочь, оставляя за собой шлейф выхлопных газов и запах бензина. Агата проводила её взглядом. На душе было муторно — не от страха, а от того, как легко ложь вползает в их жизнь. Как они все становятся мастерами обмана, даже не учась. — Умная девочка, — сказала она, когда машина скрылась за поворотом. — Сама не своя, — поправила Елена. Она стояла, обхватив себя руками, и смотрела на лес. — Мы все теперь не свои. Ветер донёс запах сырой земли и прелой листвы. Небо темнело — или это тучи набежали? — и на опушке стало сумрачно, как в сумерках. — Куда мы идём? — спросила Агата, поправляя лямку рюкзака, в котором лежали фонарик, вода и дневники отца. Она не знала, зачем взяла их. На всякий случай. На тот самый, который всё время подворачивался под ноги. — К склепу, где её заточили, — ответила Елена. Она замолчала, не договорив. Они двинулись в лес. Тропинка была узкой, едва заметной, и ветки цеплялись за одежду, как живые. Агата шла следом за Еленой, и где-то глубоко в груди, под рёбрами, разрасталось странное, болезненное волнение. Она думала об отце. О его дневниках, которые лежали сейчас за спиной, в рюкзаке. О том, что, возможно, именно здесь, в этом лесу, он искал ответы. И не нашёл — или нашёл, но заплатил за это жизнью. — Не бойся, — вдруг сказала Елена, не оборачиваясь. — Я не дам тебя в обиду. — Я не боюсь, — ответила Агата. И это была правда. Немного странная, немного страшная — но правда. Она боялась не за себя. Она боялась, что правда, которую они найдут, окажется тяжелее, чем ложь, в которой они жили все эти месяцы. Но отступать было поздно. Лес смыкался над ними, и где-то впереди, в самой его глубине, их ждала Кэтрин Пирс — женщина, которая начала всё это. Женщина, которая, возможно, знала, кто такая Агата Блэквуд на самом деле. Время мчалось. Агата ускорила шаг. — Ты уверена, что это нужно? Здесь не очень приятно находиться, — Агата огляделась, и её передёрнуло. Склеп встретил их запахом сырости и тлена. Стены, сложенные из грубого камня, покрывала слизь, а с потолка, в такт ветру, капала вода, разбиваясь о пол с мерным, гипнотическим звуком. Где-то в глубине чернел провал — ход, уходящий под землю, во тьму, которую не рассеивали даже редкие свечи, воткнутые в ржавые подсвечники. Агата шла следом за Еленой, стараясь ступать осторожно, но нога предательски скользнула на мокрых камнях. Мир качнулся, и она уже приготовилась к удару, но в следующее мгновение чьи-то сильные руки схватили её за плечи — жёстко, но не больно, удержали, не дали упасть. — Осторожнее, — раздался голос Кэролайн. Она стояла рядом — сосредоточенная, и ее вампирская реакция сработала быстрее, чем Агата успела испугаться. Она выдохнула, отстранилась. — Спасибо. Но предупреждать надо. — Предупреждать о чём? — Кэролайн нахмурилась. — О том, что здесь темно и скользко? Ты и сама это видишь. — Что вы оба замолчите? — Елена резко обернулась, её глаза сверкнули в полумраке. — Мы не за этим сюда пришли. Агата поджала губы, но спорить не стала. Она поправила лямку рюкзака и кивнула в сторону темноты: — Веди. Они прошли глубже. Воздух стал тяжелее, будто сам склеп давил на плечи, напоминая, кто здесь гость, а кто — хозяин. Агата невольно поёжилась. Это место напоминало ей тот заброшенный дом, где держали их с Еленой. Те же стены, та же сырость, та же липкая тревога, которая заползает под кожу и сворачивается там холодным комком. «Только демониц-вампиров нам не хватало, — подумала она. — Хотя мы сами к ним пришли». Кэролайн что-то бормотала себе под нос, пока Гилберт не повернулась к ней: — Да, уверена, — настойчиво повторила Елена, обращаясь уже к Кэролайн, которая маячила позади, с ужасом оглядывая стены. — Она единственная знает правду о Клаусе. Кто знает, как его остановить. — Ты ждёшь правды от той, кто даже не знает, что такое правда? — усомнилась Агата. В её голосе не было насмешки — только холодная, выверенная логика. Она видела Кэтрин. Она помнила, как та смотрела на них. В этой женщине не было ничего святого. Только инстинкт самосохранения, доведённый до абсолюта. — Ты уверена? — Да не могу просто сидеть и ждать! — Елена почти выкрикнула эти слова, и в её голосе зазвенела та самая отчаянная нотка, от которой у Агаты сжималось сердце. — Я должна знать! Она повернулась к Кэролайн, взяла её за руки. — Пожалуйста. Кэролайн взглянула на подруг. Её лицо было бледным, губы дрожали, но в глазах — в этих больших, напуганных глазах — вдруг вспыхнуло что-то похожее на решимость. — Ладно, — выдохнула она. — Ладно. Но если меня убьют, клянусь, я вернусь и лично вас задушу. — Договорились, — синхронно ответили Агата и Елена. Они подошли к склепу. Настоящему — не тому ветхому строению, которое Агата видела в лесу, а глубокому, уходящему в недра земли. Вход зиял чёрной пастью с ржавой решёткой, которую кто-то когда-то выворотил с корнем. Агата почувствовала, как внутри накатывает тревога. Не паника — нет, она научилась с ней справляться. Но тоскливое, липкое чувство, которое всегда предвещало недоброе. Такое же было перед смертью отца. Такое же — когда её похитили. Тёмные своды давили. Каменные стены помнили чужие крики. Агата на мгновение закрыла глаза и представила, что стоит на Кленовой аллее, в своём белом доме, где пахнет корицей и яблочным пирогом. Не помогло. — Я не хочу оставаться с вами, — быстро заявила Кэролайн, заметив неуверенность Агаты. — Я... я подожду снаружи. Вызову подмогу, если что. Она не стала ждать ответа. Развернулась, почти бегом бросилась к выходу и скрылась за поворотом коридора. Её шаги застучали по камням, потом стихли. И наступила тишина — густая, вязкая, как патока. Агата уставилась в дверной проём, туда, где только что мелькнуло розовое пальто. Взгляд был тяжёлым, полным горечи. — Прощай, Кэролайн, — с вызовом произнесла она. — Хотя ты нас даже не обернулась. — Брось, — тихо сказала Елена. — Она боится. Мы все боимся. — Мы здесь, — напомнила Агата. И в этот момент из темноты, из самого чрева склепа, выступила фигура. Кэтрин. Она была похожа на живой труп — бледная, почти прозрачная в неровном свете свечей, с чёрными волосами, которые падали на лицо мёртвыми прядями. Но глаза — эти холодные, насмешливые глаза — горели. Горели той самой древней, неугасимой жизнью, которая не знает ни пощады, ни сожаления. — Привет, Елена, — пропела она. Голос её скользнул по стенам, как змея. — А ты... — она перевела взгляд на Агату, и в нём мелькнуло что-то похожее на любопытство, — подружка ведьмы. Агата, если не ошибаюсь? — Да, ты угадала, — Агата не отвела глаз. Она сложила руки на груди, вздёрнула подбородок и посмотрела на вампиршу с той самой надменностью, которую научилась надевать, как маску. — Но мы здесь по делу. Если ты хочешь, чтобы мы остались — ты нам поможешь. Или нам придётся найти другого собеседника. Она надула губы — капризно, театрально, как героиня дешёвого фильма. Елена бросила на неё быстрый, удивлённый взгляд, но промолчала. Кэтрин усмехнулась. — У ангелочка есть рожки, — протянула она. — Как иронично. Она хотела добавить что-то ещё, но её взгляд задержался на лице Агаты. На секунду дольше, чем следовало. Она напряглась — Агата заметила это по тому, как дёрнулся уголок её рта, как сузились зрачки. И отвела глаза. Словно боялась смотреть. Агата запомнила это. — Мы принесли тебе кое-что, — Елена выступила вперёд, разрывая повисшее напряжение. Она достала из сумки походную флягу с тёмной жидкостью. — Взамен ты расскажешь нам о Клаусе. Кэтрин секунду изучала флягу, потом перевела взгляд на Елену. — А в тебе есть пыл Петровых, — заметила она с лёгкой, почти ностальгической усмешкой. — Как в старые времена. — Ещё крови, — Елена подлила из фляги в глиняную кружку, которую нашла на полу, и аккуратно подвинула к Кэтрин. Вампирша не заставила себя ждать. Она схватила кружку обеими руками — впервые за весь разговор в её движениях появилась человеческая, почти жадная торопливость — и опустошила её до дна одним долгим, судорожным глотком. Когда она подняла голову, на её губах осталась тёмная полоска. Она стёрла её тыльной стороной ладони и откинулась спиной на стену. — Это долгая история, — начала она, глядя в пустоту перед собой. — Клаус и я. Всё началось в 1492 году, когда я покинула Болгарию. Вернее, меня выгнали. — Выгнали? — переспросила Елена. Она стояла неподвижно, но Агата видела, как напряглись её плечи. — Моя семья, — Кэтрин сделала паузу, и впервые в её голосе мелькнуло что-то живое, почти человеческое, — твои настоящие предки, Елена, отреклись от меня. В то время неосторожность была недопустима. У меня был внебрачный ребёнок. Позор. — Ты скрыла это? — Агата неожиданно вмешалась. Ей показалось, что она начинает понимать логику этой женщины — или хотя бы её боль. — Ребёнка отдали. А меня изгнали. — Кэтрин пожала плечами, будто речь шла о потерянном кошельке, а не о дочери. — Пришлось приспосабливаться. Я быстро стала англичанкой. Хороший акцент, манеры, нужные знакомства... Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Там я привлекла внимание одного аристократа. Клауса. Сначала я была с ним... пока не узнала, кто он и чего от меня хочет. И тогда я сбежала. Она замолчала, опершись спиной о стену. Её взгляд ушёл куда-то вглубь — сквозь камень, сквозь время, туда, где пятьсот лет назад молодая женщина с чёрными волосами бежала по ночным улицам, спасая свою жизнь. Агата вслушивалась в каждое слово, пытаясь найти хоть каплю лжи. Но врать Кэтрин не умела красиво — она врала грязно, топорно, и сейчас, когда она говорила о прошлом, в её голосе не было той привычной насмешки. Только глухая, давно затвердевшая боль. «Но доверять ей нельзя, — напомнила себе Агата. — Бонни рассказывала, сколько бед она принесла. Сколько людей погибло из-за неё». Мысли закружились. Записи о старой Англии, дневники отца, архивы в Шарлоттсвилле — всё это нужно было перепроверить. Но сейчас, в этом склепе, с этой женщиной, которая пахла смертью и гнилью, проверять было нечем. Оставалось только слушать. — И чего хотел Клаус? — Елена не выдержала первой. — Того же, что и от тебя, — Кэтрин улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Агаты пробежали мурашки по позвоночнику. — Разрушить проклятие. — Проклятие двойника Петровой, — тихо добавила Агата, произнося то, что боялась произнести перед Еленой. Но это было уже не тайной, не секретом, который можно спрятать под подушку. — Он хотел высосать каждую каплю крови из моего тела, — поправила Кэтрин, будто речь шла о чём-то обыденном, вроде сдачи анализов в больнице. Она повернулась к ним — медленно, величественно, как актриса перед монологом. — И я не шучу. — Какое отношение Петрова имеет к Клаусу? — Агата присела на корточки, облокотившись спиной о стену. Она хотела видеть обоих двойников сразу — Елену и Кэтрин. Их лица, их реакции. Потому что если есть хоть один шанс понять правду, то он прячется в этом сходстве, в этих двух женщинах, разделённых веками, но соединённых кровью и проклятием. — Какая ты нудная, — Кэтрин допила остатки крови из кружки, даже не поморщившись от вкуса. — Проклятие Клауса было связано с кровью Петровой. Мы постоянно заигрываем с проклятиями — это наша семейная черта. Двойники были созданы, чтобы отменить его. Как только появляется двойник, проклятие можно снять. — Как ты сбежала прежде, чем он убил тебя? — спросила Елена. В её голосе звучал неподдельный, почти детский ужас. Она смотрела на Кэтрин как на привидение — или на зеркало, в котором отражается её собственное будущее. — Типа того, — уклонилась Кэтрин. Её взгляд снова ушёл в пустоту, и Агата заметила, как она побледнела — ещё сильнее, ещё заметнее. Словно само воспоминание высасывало из неё силы. Внутри Агаты нарастал ком эмоций — ужас и интерес переплетались, как две змеи в схватке. Напряжение стало почти физическим: давило на грудь, мешало дышать. «Я не в своём уме, — подумала она. — Всё это выглядит странно и неправильно». Но потом она поймала себя на мысли, что для первых дней в мире сверхъестественного это, наверное, нормально. Привыкаешь — как к холоду, как к боли. Где-то глубоко, под слоем страха и отвращения, пульсировало странное, почти смешное чувство: она — часть этой истории. Не наблюдатель, не жертва, а именно участница. И это грело. Или хотя бы не давало замёрзнуть. — Роза так и не сдала тебя Клаусу, верно? — спросила Агата, возвращая разговор в рациональное русло. Ей нужно было ухватиться за факты, за даты, за имена. Иначе она сойдёт с ума от этой чертовщины. — Да, — Кэтрин повернулась к ней, и в её глазах мелькнула тень — не страха, а того, что остаётся от страха через пятьсот лет. Привычка. — Но не потому, что передумала. Я выпила её кровь и повесилась. — Ты покончила с собой? — шокированно переспросила Елена. — Клаусу нужен был двойник — человек. Как вампир я ему не нужна, — объяснила Кэтрин так терпеливо, будто говорила с ребёнком. И в этой терпеливости была своя, извращённая жестокость. — Но это не сработало, — заметила Агата. Она подошла ближе, почти вплотную, и посмотрела Кэтрин в глаза. — Ты не сбежала. Ты до сих пор бегаешь от него. — Я недооценила его жажду мести. — Кэтрин не отвела взгляда. Впервые она держала его ровно, без усмешки, без театральности. — Но жить на чемоданах лучше, чем умереть, пролив свою кровь на какой-то глупый камень. Она наклонилась ближе к девушкам — так, что они почувствовали холод, исходящий от её тела, и запах крови на губах. И прошептала — с мистическим, почти благоговейным придыханием: — Боишься, что я права? Не хочешь умирать — есть другой выход. Внезапно, резким движением, Кэтрин полоснула ногтем по своей руке. Тёмная вена вскрылась, и кровь — чёрная, густая, почти не пахнущая железом — потекла по бледной коже. Кэтрин поднесла руку к лицу Елены. — Но лучше поторопиться, — голос её стал холодным, беспощадным, как сама смерть. — Твой шанс уходит. Всё ушел. Я сделала другой выбор. Кровь капала на каменный пол. Капля. Ещё одна. В тишине склепа этот звук казался оглушительным. Агата замерла. Холодок пробежал по позвоночнику и рассыпался ледяными иглами по рукам, по ногам, по самому сердцу. В воздухе повисли неразрешённые вопросы. Напряжение стало невыносимым. Она не знала, сколько это продолжалось — минуту, час, вечность. Но когда Кэтрин убрала руку и отступила в тень, Агата почувствовала, что может выдохнуть. — Пятьсот лет, — тихо сказала Елена. Голос её дрожал. — Пятьсот лет Роза и Тревор провели в бегах из-за того, что ты их использовала. И его только что убили. — Она с трудом сдерживала ярость. — Тебе плевать на то, что ты разрушила их жизнь! — Я не думала, что он протянет так долго, — Кэтрин пожала плечами. — Я беспокоилась о себе, Елена. И всегда буду заботиться о себе. Если ты не дура — ты поступишь так же. — Что из твоей истории правда? — Агата встала, подошла к подруге и обняла её за плечи. Она чувствовала, как Елена дрожит — не от холода, от гнева. — Говори. — У меня нет причин лгать, — Кэтрин посмотрела на Елена с чем-то, отдалённо напоминающим надежду. — У меня нет причин, кроме как сидеть здесь и гнить. — Ладно, — Елена выдохнула, пытаясь успокоиться. — Допустим, это частично правда. Ты вернулась. Да, ты хотела быть той, кто отдаст меня Клаусу. — Я бежала пятьсот лет, — голос Кэтрин стал тише. — Думала, что, возможно, он захочет заключить сделку. Она усмехнулась — криво, горько, и в этой усмешке впервые за весь разговор не было насмешки. Было понимание: она сама не верит в то, что говорит. Агата заметила, как жажда мести отразилась в глазах вампирши. Такая же, как у неё самой, когда она думала об убийцах отца. «Возможно, Елена понимает Клауса, — подумала она. — Если бы я тоже испытала такое...» Но она смогла справиться. Уехала. Начала новую жизнь. А Кэтрин — нет. Кэтрин бежала пятьсот лет, и это бегство стало её проклятием. — Поэтому ты заставила Мэйсона Локвуда достать лунный камень? — спросила Агата, пытаясь мыслить рационально. — Прямо в точку, — кивнула Кэтрин. — Что ещё нужно, чтобы снять проклятие? — почти одновременно спросили подруги. — А вы уж умеете на глазах! — хмыкнула Кэтрин. В её голос снова вернулась привычная насмешка, но глаза оставались серьёзными. — Не только Елена нужна для обряда и камень, верно? — Агата отвернулась, прокручивая в голове всё, что знала о проклятиях. Отцовские дневки, Бонни, её бабушка, обрывки разговоров. — Сначала не имело смысла превращать его в оборотня... — Эти чертовы ведьмы требуют столько ингредиентов, столько человеческих жертв... — Кэтрин смотрела на них сквозь смех, но смех был нервным, почти истеричным. — Значит, нужен оборотень, — констатировала Агата. — Можете не верить, но их нужно найти, — Кэтрин пожала плечами. — Что ещё? — спросила Елена. — Ведьма, чтобы сделать заклинание. — Кэтрин помедлила, потом добавила: — Моя отказалась. Но Бонни подойдёт. Агата дёрнулась, как от удара. Имя лучшей подруги ударило по нервам, выжигая всё внутри гневом и раздражением. — Что ещё? — повторила Елена, не глядя на Агату. — Вампир, — ответила Кэтрин, накручивая прядь волос на палец. — Кэролайн! — выдохнула Агата с шоком. В голове всё встало на свои места — как в плохом детективе, где улики сходятся слишком ровно. — В принципе, может быть любой. Но мне нравится Кэролайн, — усмехнулась Кэтрин. — И ты собиралась отправить нас всех на верную смерть? — Елена сделала шаг назад. В её глазах застыл животный ужас. — Лучше вы, чем я, — Кэтрин отвернулась и встала с пола. Разговор был окончен. Она уже не смотрела на них — смотрела в стену, в никуда, в свою пятисотлетнюю пустоту. Агата почувствовала, как в груди закипает злость. Она хотела крикнуть, бросить в Кэтрин чем-нибудь тяжёлым, заставить её смотреть на них, отвечать, просить прощения за всё. Но не стала. Потому что увидела её глаза. Пустые. Мёртвые. Даже для вампира. Кэтрин рассказывала о том, как её выгнали из семьи, как переехала в Англию. И каждое слово провоцировало в Агате смешанные чувства: отвращение, жалость, страх. Она не могла поверить, что в её стране, в той самой Англии, где она выросла, где гуляла с отцом по набережной Темзы, могли быть такие чудовища. «Но Кэтрин не всегда была чудовищем, — подумала Агата. — Когда-то она была обычной девушкой. А судьба превратила её в эту... дьяволицу». Наблюдать за двумя двойниками было жутко. Одинаковые лица, одинаковые жесты — но внутри — пропасть. Елена — живая, с её болью, с её страхом, с её надеждой. Кэтрин — мёртвая, высохшая, выжженная. Агата сжала кулаки. В ней нарастало злое желание — наброситься на Кэтрин, вцепиться в её чёрные волосы, высказать всё, что она думает о ней, о её эгоизме, о её предательстве. «Ещё немного, — сказала она себе. — И я сорвусь». Но в этот момент в склеп ворвался Стефан. Он возник из темноты, как призрак — бледный, взволнованный, с глазами, которые сразу же нашли Елену. На Агату он даже не взглянул, и она почувствовала странное облегчение: «Отлично, на меня не наорут. Или ещё хуже. Главное — не привлекать внимания». — Елена! — Стефан подскочил к ней, игнорируя Кэтрин, игнорируя Агату. — Что вы тут делаете? Ты ведь не поверила словам этой сумасшедшей? — Голос его был полон неразрешимого волнения. Началась ссора. Елена что-то доказывала, Стефан возражал, их голоса эхом разлетались по каменным стенам, сталкивались, перебивали друг друга. Агата не вмешивалась. Она отошла в тень и прислонилась плечом к холодной стене. Голова гудела, мысли путались, но вдруг, как молния, вспыхнуло воспоминание. Сон. Тот самый, который снился ей уже несколько дней подряд. Мужчина в костюме. Его руки, подхватывающие её, когда мир плывёт перед глазами. Имя, которое она услышала там, в заброшенном доме, от Розы. Элайджа. Она повернулась к Кэтрин. Вампирша стояла в углу, наблюдая за перепалкой с ленивым, почти кошачьим интересом. — Элайджа, — сказала Агата, и в тишине склепа это имя прозвучало как выстрел. — Какой он? — Близкий человек Клауса, — Кэтрин даже не повернула головы. — Его брат. Самый благородный человек на свете. Учтив, вежлив, смертельно опасен. Она говорила без насмешки, без обычной своей иронии. Просто констатировала факт. — Почему ты смотрела на меня со страхом? — Агата сделала шаг вперёд, чтобы видеть лицо Кэтрин. — Или... если думаешь, что я не заметила, то сильно ошибаешься. На губах Агаты появилась усмешка — холодная, твёрдая. Кэтрин на секунду замерла. Потом медленно повернулась. — Если быть точнее, — сказала она, — не со страхом. С сожалением. — С сожалением? — Агата подняла бровь. — Ты напоминаешь мне... — Кэтрин запнулась, и впервые за весь разговор её голос дрогнул. — Одну подругу Клауса. Агата молчала, не сводя с неё глаз. — Она рассказала мне, как сбежать, — продолжила Кэтрин. — И за это... — она замолчала, потом выдавила: — Я причастна к её гибели. — И из-за этого ты меня боишься? — спросила Агата. Усмешка сползла с её лица. — Нет, конечно. Просто... — Кэтрин тяжело выдохнула. Воздух в склепе стал плотным, почти осязаемым. — Неужели ты её убила? — Агата облокотилась о стену, стараясь, чтобы Стефан и Елена не заметили её реакции. Внутри всё похолодело. Почему из-за Петровой погибло столько людей? Из-за этой женщины, которая сейчас стоит перед ней и смотрит в прошлое пустыми глазами? — Нет, — ответила Кэтрин. — Я была ей благодарна. Она сдерживала время, свела меня с Тревором. Но я причастна к её гибели. Это факт. — И чем же я на неё похожа? — спросила Агата. Она не верила. Не могла поверить. Слишком много совпадений, слишком много странных взглядов, слишком много намёков, которые она не просила. — Чем? — Кэтрин помолчала. — Внешностью. Таких, как ты, хочется защищать. Любить. Твоё лицо... иногда напоминает мне её. Мимика, характер — так похожи. — Она замолчала, потом добавила почти неслышно: — Это пугает. — Пугает? — переспросила Агата. — Она была добра ко мне. В какой-то степени, — Кэтрин отвела взгляд. — Я обязана ей по гроб жизни. Но я предала её. Так что даже на том свете не хочу её увидеть. Потому что будут последствия моих действий. Она замолчала. Несколько секунд в склепе стояла тишина — только капала вода где-то в глубине. — Я очень хочу перед ней извиниться, — наконец сказала Кэтрин. — Но не судьба. Она пыталась меня спасти, а я испугалась и сбежала. — Ты всё равно можешь извиниться, — тихо сказала Агата. Она почувствовала, что внутри неё тает лёд — тот самый, который сковал сердце при первой встрече с Кэтрин. — Если она правда на меня похожа — простит. Я бы простила. Кэтрин взглянула на неё. Долгим, странным взглядом — без насмешки, без презрения. — Знаешь, — сказала она, — сейчас я просто отдала бы тебя обнять. Но это не по мне. — Усмешка вновь тронула её губы, но в глазах стояла боль. — Я благодарна, что хотя бы от тебя услышала прощение. Она отвернулась — резко, будто боялась, что скажет лишнего. Агата смотрела на её спину, на чёрные волосы, на то, как вздрагивают лопатки под тонкой тканью. И думала: «Сколько же в этой женщине боли. Нечеловеческой, пятисотлетней, выжженной». — Елена, Стефан, — сказала Агата, не поворачиваясь к ним, — я подожду вас на улице. Она вышла из склепа — не оборачиваясь. Свечи дрогнули, зашипели, и тени заметались по стенам, провожая её.***
Когда они уехали от Кэтрин, Агата обречённо сказала: — Я поеду домой, вы меня высадите по пути. Мысли о прошлом вампирши не покидали её до поздней ночи. Она сидела на кухне, обхватив руками кружку с давно остывшим чаем, и смотрела в темноту за окном. На стекле отражался её собственный профиль — и в этом отражении, в этом странном, чужом лице, ей чудилось что-то от той, другой женщины. Подруги Клауса. Той, которую предала Кэтрин. Той, которую Агата никогда не знала, но которая, возможно, была частью её судьбы. Имя «Элайджа» билось в висках в такт пульсу. Она закрыла глаза и снова увидела его: высокий, в безупречном костюме, с холодными, глубокими глазами. Его руки, подхватившие её, когда мир поплыл. Его голос: «Ты не должна бояться. Не меня». «Они очень похожи, — подумала Агата. — Мужчина из снов и Элайджа. Или это один и тот же человек?» Эта мысль пугала. Но она не могла от неё избавиться. Она встала из-за стола, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. «Что ты со мной делаешь, Элайджа? — прошептала она. — И почему ты мне снишься?» Дождь за окном усилился. А где-то далеко, за гранью ночи и реальности, ей почудился ответ. Или просто ветер завыл в печной трубе. Агата вздохнула, закрыла шторы и пошла спать. Но сон не пришёл — только лицо мужчины из снов, его руки, его голос. И имя, которое она повторяла, как молитву, пока не провалилась в темноту. Элайджа.***
Прошло несколько дней. Агата не могла просто сидеть и думать. Это было хуже всего — бесконечное наматывание кругов по квартире, взгляды в потолок, бессмысленное перелистывание страниц книг, которые она уже знала наизусть. Мысли ворочались, как тяжёлые камни в мутной воде, и ни одна не давала покоя. Она размышляла о том, что может сделать для своих друзей: оправдать слова Кэтрин или, наоборот, сказать, что это всё ложь. Верить древней вампирше было безумием. Но не верить — самоубийством. Слишком многое из того, что говорила Кэтрин, совпадало с тем, что Агата видела своими глазами. Проклятие. Кровь двойника. Жертва. Оборотень, вампир, ведьма… «Кэролайн, Бонни, Елена, — перечислила она про себя. — Три подруги. Три ингредиента для одного кровавого рецепта». Голова шла кругом. Агата сидела на полу в гостиной, разложив вокруг себя отцовские дневники, распечатки из интернета и свои собственные заметки, которые вела последние дни. Хаос на бумаге отражал хаос в её душе. Но где-то на периферии сознания, среди обрывков детских воспоминаний и случайных фраз, которые когда-то обронил отец, начала формироваться мысль. Сначала робкая, потом всё более настойчивая. «Моя мать же из графского рода». Агата замерла, перестав дышать. Как она могла забыть? Белла Блэквуд — женщина, о которой она старалась не думать, чьё имя старалась не произносить, — происходила из старинного английского рода. Того самого, чьи корни уходили в глубь веков, к тем временам, когда Блэквуды владели землями и титулами, когда их имена вписывали в хроники и летописи. «Если есть записи о балах и званых ужинах, — думала Агата, вскакивая на ноги, — то там точно была Елена. То есть Катерина. Кэтрин Пирс. Она жила в Англии, она вращалась в высшем обществе, она привлекла внимание Клауса… Её след должен остаться в бумагах». Сердце забилось быстрее. Она схватила телефон, но вдруг остановилась. Надежда умирает последней — эта мысль пришла некстати, но Агата отогнала её. — Примерно пятьсот лет назад, — прошептала она вслух, чтобы проверить, как звучат слова. — Отец рассказывал… что про мой род писала Эрика. Эрика Джонсон. Женщина тридцати двух лет, историк, работавшая вместе с Виктором Мораном в Гарварде над каким-то проектом, о котором отец, конечно, не распространялся. «Закрытые архивы, — говорил он с улыбкой. — Скучная работа для скучных стариков, дочка». Но Агата знала: он был увлечён. В той работе, в тех архивах, возможно, хранились ответы. После работы отец и Эрика стали близкими друзьями. Он доверял ей. А потом познакомил со своей дочерью. Агате тогда было пятнадцать, она ненавидела весь мир и особенно тех, кто пытался заменить ей отца. Но Эрика не пыталась. Она просто была рядом — задавала вопросы про книги, советовала фильмы, смеялась над её подростковыми выходками. И между ними быстро завязалось дружеское общение, которое не прервалось даже после смерти Виктора. Агата резко вскочила и побежала в кладовую. Там, на верхней полке, в картонной коробке с надписью «Книги. Не выкидывать», хранилась старая записная книжка отца. Кожаный переплёт, выцветшие чернила, имена и номера — некоторые уже не работали, другие принадлежали людям, которых уже не было в живых. Но Эрикин номер был там, и Агата знала, что он всё ещё действует. Она могла бы просто написать сообщение. Но это заняло бы слишком много времени. Слишком много нервов. Слишком много возможностей для того, чтобы передумать. Набрав номер, она замерла, прижав телефон к уху. Гудки. Один, второй, третий… — Алло? — раздался хриплый женский голос, выражающий недовольство такому позднему звонку. — Кто это? — Привет, это Агата. — Она сцепила пальцы, нервно потирая шею. — Эрика, у меня срочное дело к тебе. На том конце повисла пауза. Потом голос изменился — стал теплее, взволнованнее. — О, детка, привет! Ты так давно не звонила. Хотя письма я все твои читаю. Как ты? Как твоя новая жизнь? Я так по тебе соскучилась. — Прости, — Агата прикрыла глаза, чувствуя укол вины. — Я тоже скучаю. Но я не для того позвонила, чтобы поболтать. Это срочно. — Что случилось? — В голосе Эрики прорезалась тревога. — Я могу помочь чем-то? — Да. Можешь. — Агата сделала глубокий вдох. — Ты же писала работу про мою семью. Ну, про графство Блэквудов. Мне срочно нужны все материалы о семье. — Зачем тебе это? — Эрика, кажется, села или включила свет — в трубке щёлкнуло, и шум стал чётче. — Я могу отправить свою работу тебе на почту, конечно. Но, может, ты что-то определённое ищешь? — Я потом объясню, зачем. — Агата закусила губу. — Обещаю. Но сейчас… сейчас мне нужно всё о графстве с периода четырнадцатый по семнадцатый век. Любые упоминания о балах, званых ужинах, о том, с кем семья общалась, кто жил при дворе, какие имена всплывают. И всё в этом духе. — Боже, — протянула Эрика, и в её голосе послышались нотки профессионального азарта. — Это огромный пласт работы, детка. Но у меня кое-что есть. Я отправлю тебе книги и… дневники твоего предка. — Дневники? — Агата замерла. — Чьи дневники именно? — Последнего прямого графа Блэквуда. — Эрика говорила быстро, словно диктовала. — Его звали… сейчас, дай вспомнить… Джеймс Блэквуд. Он жил в пятнадцатом— начале шестнадцатого века. У него была дочь, но та умерла в молодом возрасте, не оставив наследника. Потом наследником стал двоюродный брат. Но дневники самого графа — они сохранились. Я работала с ними, когда писала свою диссертацию. Там много бытовых записей, упоминаний о гостях, о придворной жизни… Агата почувствовала, как земля уходит из-под ног — на этот раз не от страха, а от надежды. — Боже, спасибо тебе, Эрика, — выдохнула она. — Я тебя обожаю. — Так, детка, успокойся, — в голосе Эрики прорезалась материнская нотка. — Отправь мне свой новый адрес по смс, и я вышлю тебе всё экспресс-посылкой. А также на электронную почту отправлю все упоминания о твоей семье в других книгах, которые у меня есть. Это не всё, но хотя бы начало. Она помолчала, потом добавила с воодушевлением: — Надеюсь, ты найдёшь то, что ищешь. И потом обязательно поделишься со мной. Я умираю от любопытства. — Конечно, — твёрдо пообещала Агата. — Как только разберусь — расскажу. Честно. Они обсудили ещё несколько деталей: какие именно коробки отправить, как оформить доставку, сколько это займёт времени. Эрика обещала, что посылка придёт через три-четыре дня. «Экспресс-почта творит чудеса», — усмехнулась она. Когда Агата нажала «отбой», руки у неё дрожали. Она откинулась на спинку дивана, глядя в потолок. Пока она думала обо всех возможных находках, её сердце наполнилось тем редким, почти забытым чувством — оптимизмом. Записи могли пролить свет на историю её семьи. Могли помочь понять, насколько глубоко были переплетены судьбы Блэквудов с Кэтрин и Клаусом. Могли объяснить, почему лицо Агаты — точная копия какой-то древней леди Майкелсон, и почему Элайджа смотрел на неё так, будто видел призрак прошлого. Теперь у неё был план. И она была готова идти вперёд, полная решимости найти правду. Но план — это только половина дела. Другая половина — пережить время, пока посылка едет. Агата решила, что ей нужен отдых от всего этого напряжения. Хотя она и продолжала общаться с друзьями, последние события буквально валили её с ног. Она попросила Елену — уже в который раз — не ввязывать её в дела вампиров. Это было слишком сложно, слишком опасно, слишком… выматывающе. — Я не могу постоянно жить в режиме «бой или беги», — сказала она Елене, когда та забежала к ней после школы. — Мне нужно иногда дышать. Елена понимающе кивнула, но в её глазах застыла та самая загнанная тень, которая появлялась всякий раз, когда речь заходила о Стефане, Деймоне или Клаусе. — Я всё понимаю, — тихо сказала она. — Но если ты понадобишься… — Я приду, — пообещала Агата. — Просто… не сейчас. Однако в глубине души она знала, что ошибается. Ей нужно было остаться с Еленой. Та натворила слишком много — связалась с братьями-вампирами, влюбилась в обоих, пыталась спасти их и уничтожить одновременно. Агата видела, как её подруга устала, как медленно, но верно гаснет её внутренний свет. И ничего не могла с этим поделать. А Джереми… О Джереми она старалась не думать. Она изо всех сил пыталась его поддержать. Разговаривала с ним, когда он соглашался слушать. «Я сделала всё, что могла, — говорила она себе. — Я не его мать. Не его опекун. Я просто соседка». Но внутренний голос противно скрежетал: «Ты обещала. Ты сказала, что вытащишь его. Ты не можешь просто отступиться, когда стало трудно». Хотя парень и был упрямым с ним общаться намного проще, но характер не перевоспитать. Она вздохнула и постаралась выкинуть эти мысли из головы. Тем временем ситуация с друзьями становилась всё хуже. Стефан оставался запертым в склепе. Бонни, которая могла бы помочь его открыть, была слишком слаба — каждое заклинание буквально высасывало из неё жизнь. Агата видела это, когда заходила к подруге: бледная, с тёмными кругами под глазами, осунувшаяся, она напоминала свечу, которая вот-вот догорит. — Я пытаюсь, — прошептала Бонни, когда Агата принесла ей чай. — Я ищу способ. Но без бабушки… её силы ушли вместе с ней. Агата не знала, что ответить. Она могла только сидеть рядом, держать её за холодные пальцы и делать вид, что всё будет хорошо. А Елена металась между Стефаном, Деймоном и собственным отчаянием. Она приходила к Агате поздно вечером, садилась на кухне и смотрела в одну точку. Подруги искали безопасные пути. Перебирали ведьминские книги, которые приносила Бонни, строили догадки, отбрасывали их, начинали заново. Говорят, надежда умирает последней. Агата чувствовала, как и её надежда начинает задыхаться. Она погрузилась в изучение ведьминских книг, которые Бонни разрешила взять. Старые фолианты с пожелтевшими страницами, пахнущие пылью и травами. Наполовину на латыни, наполовину на каком-то древнем языке, которого Агата не понимала. Она обратилась к Бонни с просьбой перевести ей что-нибудь из их коллекции, и та охотно согласилась — хотя каждый раз, когда Бонни брала в руки книгу, её лицо становилось ещё бледнее. — Это отнимает силы, — призналась она. — Но если это может помочь… — Может, не стоит? — предлагала Агата. — Стоит, — отрезала Бонни. Но внутри себя Агата осознала: это всё может быть бесполезно. Заклинания, которые они находили, были слабыми, защитными, бытовыми. «От сглаза», «от порчи», «для удачной охоты» — ничего похожего на то, что могло бы остановить Первородного или открыть магическую тюрьму. — Они бесполезны, — сказала она однажды Елене, захлопывая очередную книгу. — Это не сильная магия. Есть заклинания, которые гораздо мощнее этих. Должны быть. — Где их искать? — спросила Елена без особой надежды. — Думай, — велела себе Агата. — Вспомни. Она пыталась не слушать голоса в голове, которые твердили ей сдаться. Она не понимала, что именно должна вспомнить; обрывки чужих фраз, названия книг, которые когда-то видела в отцовском кабинете, странные символы в материнских безделушках… Ничего не складывалось в целостную картину. В голову пришло лишь то, что малозначительное знание о паранормальных вещах, которым она когда-то обладала, было вычитано где-то. В детстве, когда она перебирала вещи матери. Белла увлекалась всякими паранормальными историями и в молодости скупала всё на свете: книги о колдовстве, амулеты, чётки, талисманы. Большая часть этого хлама осталась в Лондоне, в квартире, которую Агата так спешно покинула. «Коробки, — осенило её. — Те самые, которые я не взяла с собой. Там могли быть книги. Дневники. Что угодно». Она не знала, почему не подумала об этом раньше. Вскочив с дивана, Агата бросилась в кладовку — ту самую, откуда доставала записную книжку отца. Но теперь её интересовали не дневники и номера, а огромные картонные коробки с надписью «Лондон — вещи», которые так и стояли нетронутыми с момента переезда. Она вытащила первую, открыла. Сверху лежали старые платья матери — шелк, кружево, запах духов, который Белла носила двадцать лет назад. Агата отложила их в сторону. Ниже — журналы мод, какие-то женские романы, стопка виниловых пластинок. Всё не то. Вторая коробка. Ещё одежда, обувь, сумки. И книги. Много книг. Агата вытаскивала их одну за другой, не глядя на названия, пока пальцы не наткнулись на что-то твёрдое, обтянутое кожей. Дневник. Не отца — старее, грубее. На обложке не было названия, только выцветший тиснёный узор. Агата открыла его. Почерк был незнакомым — витиеватым, с завитушками, как писали в восемнадцатом веке. «4 мая 1792 года. Сегодня ко двору прибыла дама под именем Катерина Петрова. Говорят, она родом из Болгарии, но живёт в Англии уже много лет. Красива, умна…» Агата замерла, не дыша. Неужели? Неужели дневник? Чей он? Она перелистнула на первую страницу. Имя владельца было выведено аккуратным каллиграфическим почерком: «Графиня Элеонора Блэквуд». Её предок. Сердце колотилось где-то в горле. Агата опустилась на пол, прижимая дневник к груди, и почувствовала, как по щекам текут слёзы. Не от грусти — от облегчения. От того, что она не ошиблась. Что ответы — здесь, в этих коробках, в этих пожелтевших страницах, в словах женщины, которая жила двести лет назад и знала Катерину Петрову лично. «Боже, — подумала Агата. — Боже. Спасибо». Она вытерла лицо и принялась листать дневник, жадно вчитываясь в каждую строчку. Но понимать древний почерк оказалось непросто. Агата провела за чтением остаток ночи, делая пометки, переводя архаичные фразы на современный английский, чтобы лучше запомнить. К утру у неё была голова тяжёлая, глаза слипались, но в руках — целый список имён, дат и событий. Графиня Элеонора описывала балы, на которых присутствовала «госпожа Петрова», упоминала её интриги, её связи с влиятельными вельможами. Ни слова о вампирах, ни слова о сверхъестественном — только светские сплетни и наблюдения наблюдательной, умной женщины. Но одно имя повторялось слишком часто. Клаус. — Граф Клаус фон Майкелсон, — прочитала Агата вслух. — Немецкий аристократ, который часто бывал при дворе. Элеонора пишет, что он был «необычайно восхитителен», что его глаза «пугали слуг до обморока». Она положила дневник на колени и закрыла глаза. Вот оно. Доказательство. Живое, материальное, неоспоримое доказательство того, что Кэтрин не лгала. Что Клаус существовал. Что он был среди людей ещё задолго до того, как Елена родилась. «Но при чём здесь моя семья? — подумала Агата. — Почему Блэквуды оказались в центре всего этого?» Дневник молчал. Или она ещё не дочитала до нужного места. Собравшись с силами, Агата поняла, что, возможно, не все коробки были разобраны. В Лондоне оставалось ещё много вещей — особенно тех, что принадлежали матери. Белла, с её манией коллекционировать всё необычное, могла хранить книги и артефакты, о которых Агата даже не подозревала. — Эрика, — сказала она, снова набрав знакомый номер. — Прости за поздний звонок, но мне срочно нужны вещи. Те коробки, которые я оставила в квартире. С одеждой, книгами… всеми, какие есть. Ты можешь их отправить? — Конечно, детка, — ответила Эрика с пониманием. — Я в ближайшее время отправлю тебе всё, что смогу найти. Но там много всего. Ты уверена? — Уверена, — твёрдо сказала Агата. — Отправляй всё. Она положила трубку и почувствовала облегчение. Теперь у неё были конкретные действия и даже немного надежды. Эти коробки могли содержать информацию, материалы, заклинания — всё, что могло бы помочь. Она осознала: не обязательно оставаться в своём одиночестве. Её друзья, хоть и впутаны в ужасные ситуации, всё же пытаются поддерживать и помогать ей в меру своих возможностей. Агата решила, что не позволит мрачным мыслям завладеть её разумом. Ей нужно было собраться и действовать.***
На следующий день она пришла к Елене с дневником графини Элеоноры. — Это то, что нужно, — сказала она, протягивая потрёпанную книгу. — Здесь упоминаются Кэтрин и Клаус. При жизни, при дворе, в хрониках. Она не лгала, Елена. Это исторически подтверждено. Елена взяла дневник дрожащими руками, полистала, вглядываясь в старинные буквы. — Это доказательство, — закончила Агата. —Всё это реально. Значит если у нее получилось сбежать, то и у тебя получится. — И что нам делать с этим доказательством? — горько усмехнулась Елена. — Использовать. — Агата села напротив. — Кэтрин нам нужна. Если мы узнаем достаточно о Клаусе — о его слабостях, о его прошлом, — возможно, мы сможем заключить сделку. Или найти способ его остановить. Без жертв. — Без меня? — уточнила Елена. — Без жертв, — повторила Агата твёрдо. Они посмотрели друг на друга. В глазах подруг застыла одна и та же мысль: это безумие. Но другого выхода не было. — Значит, ищем дальше, — сказала Елена. — Ждём твои коробки. И читаем всё, что найдём. — И молимся, — добавила Агата. — Хотя я не знаю, кому. Елена грустно улыбнулась: — Может, самим себе? — Какая разница, — пожала плечами Агата. — Главное, чтобы помогло. Они ещё долго сидели на кухне, перебирая страницы дневника, делая пометки и проклиная древний почерк. А за окном медленно умирал день, уступая место ночи. И где-то в темноте, за гранью видимого, их ждали ответы. Страшные. Древние. И, возможно, слишком тяжёлые для них двоих. Но отступать было некуда.
