Глава 11.
7 мая 2026 г., 22:44
Глава 11.
Агата сидела на подоконнике в гостиной, поджав колени к груди, и смотрела, как за окном медленно умирает день. Ноябрьское солнце — бледное, равнодушное — пробивалось сквозь тучи и тут же гасло, не в силах согреть этот город. Мистик Фолз казался ей сейчас огромной клеткой, в которой каждый метался в поисках выхода, но только топтался на месте, всё глубже увязая в грязи. Она устала. Не просто физически — хотя последние ночи она спала урывками, просыпаясь от каждого шороха, от каждого слишком громкого удара собственного сердца. Нет, была другая усталость — та, что селится под рёбрами и грызёт изнутри, как мышь, которая точит старый пол. Усталость от бесконечных загадок, от старых дневников, от пожелтевших страниц, на которых отец выводил свои аккуратные, почти каллиграфические записи. От коробок, которые скоро приедут из Лондона и которые она даже боялась открывать — потому что каждая новая находка могла стать ещё одним кирпичиком в стене, отгораживающей её от нормальной жизни. От той жизни, где не было вампиров, проклятий и древних семей с кровавыми тайнами. «Мне нужно отдохнуть, — подумала она, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Просто выдохнуть. Хотя бы на день». Коробки из Лондона уже были в пути. Эрика прислала трек-номер, и Агата машинально проверяла его каждые пару часов, хотя знала, что посылка придёт не раньше конца недели. Дневник графини Элеоноры лежал на столе, заложенный закладками на самых важных страницах, но она не открывала его уже три дня. Не могла. Каждая строчка требовала усилия, каждого слово приходилось вырывать из пожелтевшей бумаги с боем, и это истощало её быстрее, чем если бы она бежала марафон. «Когда я превратилась в такую нытик? — горько усмехнулась Агата. — Отец бы сказал: "Соберись, тряпка". Но отца нет. И именно поэтому я имею право быть тряпкой. Хотя бы иногда». Разговор с Еленой накануне вымотал её до предела. Подруга пришла вечером — без звонка, без стука, села на диван и уставилась в одну точку на стене. Агата налила ей чай, но Елена так и не притронулась к нему. Она говорила — бессвязно, зло, срываясь на крик и тут же затихая до шёпота, — о склепе, в котором был заточен Стефан. О Деймоне, который метался между желанием спасти брата и собственными тёмными порывами. О Бонни, которая с каждым днём таяла на глазах, тратя силы на заклинания. — Я не знаю, что делать, — в какой-то момент прошептала Елена, и в её глазах, которые всегда горели этой странной, упрямой жизнью, Агата увидела пустоту. — Я просто не знаю. Агата тогда не стала говорить громких слов. Не стала обещать, что всё наладится. Она просто села рядом, взяла подругу за холодные руки и сжала их. — Я здесь, — сказала она тихо. — Я с тобой. Даже если не знаю, чем помочь. Даже если могу только слушать. Елена не заплакала. Она уже разучилась плакать — или выплакала все слёзы раньше. Только кивнула, сжала руки в ответ и сказала: — Этого достаточно. Они просидели так почти час — в тишине, нарушаемой только тиканьем старых часов на стене. А потом Елена ушла, оставив после себя запах дождя и усталости. Агата не спала почти до утра. А сейчас наступил новый день. Или уже вечер — она потеряла счёт времени. За окном стемнело, когда она заметила, что в доме Гилбертов горит свет. Дженна, наверное, готовила ужин или разбирала бумаги — Агата не знала. За последние дни они почти не виделись, хотя жили по соседству. Дженна тоже устала — по-своему: переживала за Елену, за Джереми, пыталась совмещать работу, учёбу и хозяйство, и Агата чувствовала, как та сдаёт. Но молчала, потому что не знала, как предложить помощь, не оскорбив этой сильной, выносливой женщины. «Надо будет завтра зайти, — подумала Агата. — Принести пирог или просто поговорить». Но мысли о завтра разбились о сегодня, когда она вдруг заметила на крыльце дома Гилбертов чужую фигуру. Высокий мужчина в тёмном пальто стоял у входа, повернувшись к Дженне, которая вышла на порог с чашкой чая. Свет уличного фонаря упал на его лицо, и Агата узнала его. Элайджа. Сердце пропустило удар — не от страха, а от того внезапного, почти физического толчка, который она чувствовала каждый раз, когда видела его. Сон, преследовавший её всё это время, вдруг накрыл второй волной: его лицо, его голос, его холодные пальцы на её щеке. «Ты не должна бояться. Не меня». Он что-то говорил Дженне — спокойно, с лёгкой, вежливой улыбкой. Дженна слушала, кивала, и её плечи были расслаблены — она не чувствовала угрозы. Она не знала, кто стоит перед ней. Агата вскочила с подоконника. Стекло качнулось, она прижала ладони к раме, не в силах отвести взгляд. «Что он здесь делает? Зачем он пришёл к Дженне?» Паника сжала горло. Она метнулась к двери, но замерла — что она скажет Дженне? «Это вампир, беги»? Дженна решит, что она сошла с ума. Или — хуже — поверит и ввяжется во всё это, а потом уже не будет пути назад. Она уже собралась бежать вниз, когда на дороге показались фары. Машина остановилась у дома Гилбертов, и из неё вышла Елена. Уставшая, бледная, в чёрном пальто, она быстро поднялась на крыльцо, что-то сказала — резко, отрывисто. Дженна удивлённо обернулась, перевела взгляд с Елены на Элайджу. Элайджа сделал шаг назад, поднимая руки в жесте, который мог означать и «я безоружен», и «я ухожу». Елена открыла входную дверь. В дом Гилбертов. Дженна зашла следом. Дверь закрылась — плотно, со щелчком, который Агата не могла слышать, но который прозвучал у неё в голове как выстрел. Элайджа остался на крыльце один. На секунду — не больше. Агата не могла разобрать его лица в сумерках, только тёмный силуэт, замерший на мгновение перед дверью, которую ему не открыли. А потом он развернулся и быстрым, бесшумным шагом скрылся в ночи — растворился между деревьями, исчез. Агата не дышала. Она смотрела на закрытую дверь дома Гилбертов и чувствовала, как внутри всё кипит — страх, злость, беспомощность. «Что там происходит? Что Елена ему сказала? Дженна в опасности?» Сердце колотилось где-то в горле. Она не могла больше стоять у окна, не могла смотреть со стороны, когда её подруга, когда Дженна — добрая, заботливая Дженна, которая стала ей почти семьёй, — находилась в доме, куда только что едва не вошёл Первородный вампир. — Думать некогда, — выдохнула Агата и сорвалась с места. Она взбежала наверх, в спальню, схватила с кресла свою куртку — ту самую, чёрную, кожаную, которая всегда была её броней. Пальцы дрожали, молния никак не застёгивалась, но она не стала возиться — накинула на плечи и рванула вниз по лестнице. Ключи со столика в прихожей. Телефон из кармана куртки — проверить, не звонила ли Елена? Нет, экран тёмный. Агата распахнула входную дверь. Холодный ноябрьский ветер ударил в лицо, растрепал волосы, но она не обратила внимания. Несколько быстрых шагов по дорожке — и она уже на улице, пересекает дорогу, бежит к дому Гилбертов. Сердце грохочет в ушах. В голове — ни одной чёткой мысли. Только одно: «Успеть. Просто успеть». Она взлетела на крыльцо, нажала на звонок — раз, другой, третий. За дверью послышались шаги. Дверь открылась. На пороге стояла Дженна — растрёпанная, в домашнем свитере, с чашкой в руке, которую она так и не выпустила. — Агата? — удивилась она. — Что-то случилось? В её голосе не было страха — только лёгкое недоумение. Ни следа того, что минуту назад на этом самом крыльце стоял вампир. Агата перевела дыхание. Грудь ходила ходуном. — Ты... — начала она и запнулась. — Елена здесь? — Да, она дома, — Дженна кивнула в сторону лестницы. — Приехала только что, поднялась к себе, сказала, что устала. Агата посмотрела внутрь дома. В гостиной горел торшер, на столе стояла тарелка с недоеденными печеньями. Всё как обычно. Тихо. Спокойно. Слишком спокойно. — Кто это был? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Тот мужчина. На крыльце. Я видела из окна. Дженна удивилась ещё сильнее, потом рассмеялась — легко, беззаботно. — Ах, это? Мистер Смит, пишет книгу о Мисстик Фолз, мисс Локвуд попросила дать ему старые вещи Гилбертов для его исследований. Агата сжала край дверного косяка. «Ничего страшного». Элайджа. Первородный. Брат Клауса. Пишет книгу. Она не могла сказать ей правду. Не сейчас. — Понятно, — выдавила она. — Просто... я испугалась. Темно уже, а ты одна. — Ой, милая, — Дженна коснулась её плеча, — со мной всё хорошо. Ты слишком много на себя берёшь. Иди домой, отдохни. Завтра забегай на чай, хорошо? Агата кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она посмотрела вверх, на лестницу, где на втором этаже горел слабый свет — Елена, наверное, включила лампу в своей комнате. —Я сначала, зайду к Елена, все же ты знаешь проблемы в раю, — сказала она. — А, конечно иди. Девушки зашли в дом. Агата поднялась на второй этаж. Сердце колотилось где-то в горле, но шаги были тихими — почти крадущимися. Она знала, что делает что-то не то: подслушивать нехорошо, особенно когда речь идёт о древних вампирах и смертельных сделках. Но ноги сами несли её вперёд, к приоткрытой двери комнаты Елены, откуда доносились приглушённые голоса. Она замерла у косяка, прижавшись спиной к стене, и затаила дыхание. — Прости за вторжение. Я не хотел навредить твоей семье, — произнёс Элайджа. Его голос был спокойным, почти мягким, но в нём чувствовалась скрытая напряжённость, как у струны перед тем, как она лопнет. — Зачем ты убил вампиров, которые хотели меня забрать? — спросила Елена. Агата слышала в её голосе страх, который та пыталась спрятать за бравадой. — Я не хотел, чтобы тебя забрали, — ответил Элайджа. Агата представила, как он смотрит в окно, ища ответы в ночном небе. Она знала эту его привычку — по снам, которые преследовали её почти каждую ночь. — Клаус — самый уважаемый и ненавидимый из нас. Те, кто его боится, жаждут его милости. Если пойдут слухи, что ты существуешь, выстроится очередь за твоей головой. Я не могу этого допустить. — А разве ты не этого добиваешься? — Елена стала увереннее, хотя напряжение всё ещё витало в воздухе. — Скажем так, моя цель — не снятие проклятия. В голове Агаты проскочила мысль: «Он знает её не просто так. Почему он говорил, что не хочет ей навредить?» Радость и отчаяние смешались в её груди, мешая дышать. — Тогда в чём твоя цель? — продолжала Елена. — Одержимость Клауса сделала из него параноика. Он верит только ближайшему кругу. — Типа тебя? — в голосе Елены прозвучала едкая усмешка. — Уже нет, — тихо ответил Элайджа, и в этом «уже» Агата услышала столько горечи, что у неё самой защемило сердце. Она вспомнила свой сон — тот, где Разерия смотрела на звёзды, а Элайджа обещал вернуться. И не вернулся. Или вернулся слишком поздно. Дальше разговор пошёл о сделке, о том, что Елена должна ничего не делать, жить своей жизнью и не бороться. Агата слушала, затаив дыхание, и перед глазами вдруг всплыло другое — видение, яркое и беспощадное, как вспышка молнии. «В тёмном помещении библиотеки, укрытой высокими стеллажами из тёмного дуба, царила особая а́тмосфера — таинственная, полудрёмная, пропитанная запахом старой бумаги, воска и чего-то неуловимо сладкого, словно сами стены хранили вековые секреты. Несколько тусклых свечей в резных подсвечниках мерцали неровным, живым светом, отбрасывая на пол и стены пляшущие тени, которые делали углы ещё более загадочными, почти живыми. Тонкие языки пламени едва освещали пространство, оставляя дальние концы комнаты в мягком полумраке — там, где книжные полки уходили вверх, теряясь в темноте. В центре этого зыбкого, тёплого сумрака стоял длинный овальный письменный стол. Его полированная поверхность поблёскивала в отсветах свечей, словно гладь ночного озера. На этом столе, опершись ладонями на тёплое дерево, сидела девушка. Её тёмные, почти чёрные волосы мягкими волнами спадали на обнажённые плечи, обрамляя лицо с тонкими, аристократическими чертами. Это было поместье её отца — и здесь, среди этих стен, каждая вещь дышала историей, властью и теми тайнами, которые не принято выносить на свет. Разерия чувствовала себя уверенно. Не вызывающе, нет — скорее с той спокойной, природной властностью, которая не нуждается в доказательствах. Она слегка раздвинула ноги, позволяя мужчине, стоявшему перед ней, придвинуться ближе. Её губы изогнулись в лёгкой, почти томной улыбке, когда он склонился к её шее. Элайджа целовал её медленно, благоговейно, словно каждая секунда этого прикосновения была драгоценна. Его губы скользили по нежной коже шеи, опускались к ключицам, задерживались на изгибе плеча. Каждый поцелуй был мягким, но в нём чувствовалась сдерживаемая сила — как у человека, который привык властвовать, но сейчас добровольно отдал себя во власть желания. Нежные ласковые жесты — пальцы, перебирающие пряди волос, лёгкое прикосновение к затылку, дыхание, щекочущее кожу, — всё это притягивало Разерию ближе, заставляло её забыть, где она и который час. Комната наполнилась волнующим ощущением пробуждающейся страсти — той самой, что возникает не вдруг, а нарастает постепенно, как прилив, который сначала едва касается берега, а потом накрывает с головой. Разерия позабыла о времени, о тревогах, о том, что могло её беспокоить ещё час назад. Сознание затмило чистое, первозданное наслаждение настоящим моментом, когда нет ни прошлого, ни будущего — только здесь и сейчас, только его губы и её тело, отвечающее на каждое прикосновение. Мягкие тёмные волосы Разерии рассыпались по плечам, когда она откинулась на спину, увлекая за собой Элайджу. Он послушно склонился над ней, и свет свечей на мгновение осветил его лицо — красивое, острое, с глазами, в которых горел тот же огонь, что и в ней. Его крепкие ладони плавно скользнули вдоль её оголённых ног — медленно, почти лениво, дразняще. А потом, когда пальцы добрались до бёдер, они сжались — сильно, до появления белых пятен на коже. Это было одновременно сладким и мучительным: боль, которая оборачивается удовольствием, и удовольствие, которое граничит с болью. Каждое его прикосновение вызывало в ней волны жара — от центра груди к кончикам пальцев, от позвоночника к затылку. Разерия сладострастно застонала — негромко, протяжно, и этот звук разлился по библиотеке, смешиваясь с шепотом свечей и далёким шумом ветра за окном. Её тело выгибалось навстречу Элайдже, словно искало его касания, словно вся её сущность — каждая клетка, каждая мысль — стремилась быть ближе к нему, слиться с ним, исчезнуть в нём. Она лежала, полностью доверяя ему, расслабившись так, как расслабляются только перед тем, кто не предаст. Наслаждение моментом было полным, без остатка: симфония чувств — дыхание, биение сердец, шёпот одежды, сухой треск свечей — всё это создавало музыку, которую они сочиняли вдвоём, не сговариваясь. В эту минуту Разерия забыла о внешнем мире. О том, что происходило за пределами этого укромного уголка — о придворных интригах, о долгах, о будущем, которое могло рухнуть в любой момент. Вокруг никуда не спешили; время остановилось, замерло, уступив место вечности. Только она и он. Их дыхание — то учащённое, то затихающее. Их прикосновения — жаркие, требовательные, нежные. И тихие звуки, рождающиеся в этом потаённом месте, — вздохи, полустоны, шёпот имён. Этот момент был создан только для них. Он буквально наполнял её жизненной энергией, как глоток чистой воды после долгой жажды. В воздухе витала искра — невидимая, но осязаемая, — способная воспламенить всё внутри, заставить сердце биться быстрее в унисон с его ласками. И Разерия отдалась этому огню без остатка, зная, что такие мгновения не повторяются дважды, — и что в них, возможно, и есть смысл всего остального.» Агата закрыла лицо руками, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Она даже не думала, что окажется свидетелем подобного видения. Это пугало её до глубины души — но одновременно разжигало в крови жгучую, почти болезненную страсть. Сердце колотилось так быстро, что, казалось, могло выпрыгнуть из груди прямо на пол дома Гилбертов. Она не могла больше оставаться в коридоре. Ей нужно было что-то сделать — войти, закричать, убежать. Но в следующее мгновение дверь перед её носом распахнулась. Элайджа стоял на пороге, и его взгляд сразу же нашёл её. Он смотрел пристально, изучающе, и Агата почувствовала себя обнажённой — не физически, а душой. Будто он видел все те сны, все те видения, которые терзали её ночами. — Проходи, Агата, — сказал он, и в его голосе не было удивления. Он ждал её. Знал, что она здесь. Она сделала шаг вперёд, потом другой, и вдруг его рука мягко, почти невесомо коснулась её щеки. Элайджа убрал прядь волос, упавшую ей на лицо, и Агата почувствовала, как его пальцы — прохладные, но не ледяные — задержались на секунду дольше, чем нужно. Кончики его пальцев скользнули по скуле, и от этого прикосновения по телу пробежала дрожь — не страх, а что-то другое, глубокое и древнее, словно её тело помнило то, чего не помнил разум. — Садись, — кивнул он на кровать, и Агата послушно опустилась на край, не в силах отвести от него взгляд. Елена стояла у окна, бледная и напряжённая. Она смотрела на подругу с недоумением и тревогой. — Ты всё слышала? — спросила Елена, когда Элайджа вернулся на своё место у окна. — Ага, — ответила Агата, наконец отрывая взгляд от вампира. — Я пошла за тобой, когда ты рванула наверх. Елена отвернулась от подруги и вновь посмотрела на мужчину. — Ты же не знаешь, где он, — произнесла Елена, и голос её зазвенел — не от страха, а от внезапно вспыхнувшего вызова. Она подалась вперёд, сузив глаза. — Ты с помощью меня хочешь найти его! Элайджа не отстранился. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на неё с той спокойной, почти утомлённой уверенностью, которая бывает у людей, переживших слишком много веков, чтобы тратить нервы на пустые споры. — И мне надо, чтобы ты не брыкалась и не пыталась убить себя, — ответил он ровно, даже мягко. В его голосе не было угрозы — только твёрдая, как сталь, забота. И этот спокойный тон действовал на обеих девушек успокаивающе, странным образом снимая напряжение, хотя разговор шёл о жизни и смерти. — Откуда мне знать, что это правда? — Елена вскинула брови, в её взгляде плескалось недоверие. Она обхватила себя руками, словно защищаясь от холода, которого не было в комнате. — Если бы я врал, твоя семья была бы мертва, — произнёс Элайджа, и в его голосе впервые за этот разговор прорезались более жёсткие нотки. Он чуть повысил тон — не настолько, чтобы испугать, но достаточно, чтобы напомнить: перед ними не просто собеседник, а тот, кто способен на многое. — И я бы привёз тебя Клаусу. Вместо этого я здесь и готов предложить сделку. Елена вздрогнула, но промолчала. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. — Какую ещё сделку? — наконец спросила она, и лицо её выразило искреннюю растерянность. — Что я должна сделать? — Ничего не делай, — ответил Элайджа, и эти слова прозвучали так просто, что на секунду стало не по себе. — Живи своей жизнью. Перестань бороться. А потом, когда придёт время, мы вместе найдём Клауса. Я прослежу, чтобы твои друзья остались целыми. А потом... — он сделал паузу, и его голос стал тише, но не потерял твёрдости, — я убью его. Он произнёс это как приговор — не Клаусу, а себе. Как человек, который давно принял это решение и не ищет одобрения. — Вот так просто? — переспросила Елена, не веря своим ушам. Она смотрела на него так, будто ждала подвоха, скрытого крючка. — Вот так просто, — ответил Элайджа. Он слегка наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усталую усмешку. — Я человек слова, Елена. Если я обещаю — то сдержу слово. Агата выпрямилась, обвела взглядом комнату — будто собираясь с мыслями — и произнесла, обращаясь к Элайдже: — Если ты хочешь, чтобы она не влезла в передряги, то помоги вернуть Стефана. Её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. Она не просила — она ставила условия. Элайджа чуть склонил голову к плечу, разглядывая её с новым, ещё более живым интересом. — Это условия? — уточнил он, и в его тоне послышалась лёгкая, одобрительная насмешка — как у старшего, который неожиданно обнаружил в младшем равного себе. — Можно и так сказать, — ответила Агата, не сбавляя напора. Она бросила быстрый взгляд на Елену — та, поняв без слов, кивнула, подтверждая, что согласна. — Хорошо, — просто сказал Элайджа, и это короткое «хорошо» прозвучало как рукопожатие. Его интерес к Агате стал ещё ощутимее — он буквально прожигал её взглядом. Если бы Елена не была в ступоре, она бы непременно заметила те искры, которые пробегали между ними, те почти невидимые нити, что уже начали сплетаться в нечто, чему ни у кого из них не было названия. — Это всё? — спросила Елена, нахмурившись. Она пыталась вернуть контроль над ситуацией, но голос всё ещё дрожал. — Нет, — отрезала Агата, поворачиваясь к Елене, но обращаясь на самом деле к Элайдже. — Ты должна рассказать всю правду. Кэтрин много говорила о том времени, и я знаю, что ты честен — мне хватило одного взгляда, чтобы это понять. Но нам нужна правда. Вся. Если ты думаешь, что наши друзья будут сидеть сложа руки, ты ошибаешься. Бонни — ведьма, и она сильнее, чем кажется. Кэролайн — вампир, и она не прощает обид. Мы не будем просто ждать у моря погоды. Она говорила уверенно, и с каждым словом её тон становился острее, как лезвие. — Я дал обещание, что не трону никого, — тихо, но с расстановкой произнёс Элайджа. Его голос был серьёзен, почти суров. Агата продолжала сидеть, глядя на него в упор. Она пыталась прочитать его эмоции — но это было всё равно что пытаться разглядеть дно океана с обрыва. Тем не менее она знала: он не врёт. Какая-то часть её — та самая, что видела сны, — была в этом абсолютно уверена. Но были и другие силы. — Пусть твои ведьмы не вмешиваются! — Агата подалась вперёд, и голос её зазвенел. — Я знаю, что они здесь. Я чувствую их — или, может, просто догадываюсь, но это не важно. Они рядом. И если они начнут охоту... — Они не будут, — ответил Элайджа так уверенно, что у Агаты на секунду перехватило дыхание. — Ты так уверен? — она прищурилась, стараясь не выдать внутреннего колебания. — Приструни их. Серьёзно. Если тот мальчишка — тот, который ходит за Бонни, — подойдёт к ней ещё раз, мы начнём сомневаться в тебе. А когда мы начнём сомневаться, сделка рухнет. Ты этого хочешь? Агата встала с кровати. Медленно, не отводя взгляда, она подошла к Элайдже почти вплотную. Теперь их разделяло всего полшага. Она смотрела ему прямо в глаза — те самые глаза, которые видела в своих снах, — и не отступала, хотя сердце колотилось где-то в горле, а ладони стали влажными. Элайджа не двинулся ей навстречу, но и не отстранился — сначала. В нём боролись два желания: то ли подыграть этой дерзкой девчонке, то ли осадить её, напомнив, кто перед ней. Но в тот момент, когда между ними осталось всего несколько сантиметров, он всё же сделал шаг назад. Его брови сошлись к переносице — лёгкое, едва заметное недовольство обозначилось на его аристократическом лице. Он явно не хотел продолжать разговор в этом направлении — не потому, что испугался угроз, а потому, что не привык, чтобы ему указывали. — Ты смелая, — тихо сказал он, и в этом «смелая» прозвучало нечто большее, чем простая констатация. — Но не путай смелость с правом приказывать. Агата не отвела взгляда. — Я не приказываю. Я предлагаю. Взаимовыгодное сотрудничество, — она выдержала паузу и добавила уже мягче, почти устало: — Мы все хотим выжить, Элайджа. Каждый по-своему. Но вместе у нас больше шансов. Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом — и в глубине его глаз мелькнуло нечто, похожее на уважение. Или, может быть, просто любопытство. Он не ответил. Только кивнул — один раз, коротко, и отвернулся к окну, показывая, что разговор окончен. Агата перевела дух. Елена, стоявшая всё это время как изваяние, наконец выдохнула и опустилась на кровать. — Кажется, мы договорились, — сказала Агата, глядя на спину Элайджи. — Надеюсь, ты не заставишь нас пожалеть об этом. Элайджа не обернулся. Только тихо, почти неслышно, произнёс: — Не заставлю. И в этом коротком слове было обещание, которое Агата решила принять. — У меня есть ещё одно условие, — сказал он, когда Агата закончила. — Ты, Агата, не будешь вмешиваться в этот мир. — Почему это? — она вскинула голову, готовая спорить. — Ради твоей безопасности. Я хочу, чтобы ты была рядом и не перечила, — ответил он, и в его словах сквозила теплота, смешанная с настойчивостью. Агата задумалась. Её сердце дрогнуло от его слов — приятно было знать, что он заботится о её безопасности. Но она не могла просто подчиниться, если это значило бросить друзей. — Я не могу просто сдаться, — тихо произнесла она. — Друзья важны для меня. Я не стану их бросать. Элайджа посмотрел на неё с удивлением — и с чем-то похожим на уважение. В его глазах мелькнуло понимание. Он шагнул к ней, и Агата инстинктивно подалась назад, но он не коснулся её — только наклонился, и на секунду их лица оказались так близко, что она почувствовала его дыхание, холодное и чистое, как горный воздух. — Будь осторожна, — прошептал он одними губами. — Я не хочу тебя потерять. Резко выпрямившись, Элайджа взглянул на Елену, коротко кивнул — и исчез. Не вышел, не открыл дверь — просто растворился в воздухе, оставив после себя лёгкий сквозняк и запах старого пергамента. Несколько минут девушки молчали, каждая погружённая в свои мысли. Агата улеглась на кровати и уставилась в потолок, думая о том, что произошло. Это было многообещающим и пугающим одновременно. Она снова коснулась щеки — там, где его пальцы убирали волосы. Кожа всё ещё помнила это прикосновение. — Ты не испугалась его? — наконец спросила Елена, садясь рядом. В её голосе слышалось искреннее удивление. — Мне было страшно. — Нет, — ответила Агата, не отрывая взгляда от потолка. — Не думаю, что он бы убил тебя или кого-то в этом доме. Какой в этом прок? — Он как-то странно на тебя смотрел, — заметила Елена. — Ещё в прошлый раз он так о тебе заботился. Словно... знает тебя. — Возможно, это из-за девушки из прошлого, — Агата пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Типа я на неё похожа. Или просто удивился, что я была под дверью и не вмешалась. Она не стала рассказывать про сны, про видения, про ту жгучую страсть, которая накрыла её в коридоре. Это было слишком личным. Слишком странным. — Ты не против того, что я согласилась на его предложение? — спросила Елена с опаской. — Нет, я согласна, — Агата села, взяла подругу за руку. — Тебе нельзя вмешиваться, пока Клаус не приедет. Мы придумаем, как его победить, или решим, куда тебя спрятать. А его слова, что он не тронет нас, — это хоть какая-то гарантия. Елена кивнула, и в её глазах загорелась слабая искра надежды. — Мне вернут Стефана. — Ещё один плюс, — Агата потянула Елену за руку, положила голову ей на плечо, укрываясь в тепле дружбы. — Спасибо, — прошептала Елена. — Не за что. Главное, запомни: мы что-нибудь придумаем. — Я знаю. Агата встала, потянулась, и по-детски протянула мизинец подруги. — Тогда я поеду домой. А ты, после того как Стефан вернётся, позвони мне. Обещай. Елена улыбнулась, аккуратно взяла её мизинец. — Обещаю. Они обнялись на прощание — крепко, по-настоящему, как обнимаются люди, которые видели смерть и не хотят потерять друг друга. Агата спустилась вниз, накинула куртку и вышла в ночь. Дорога до своего дома заняла меньше минуты. Белый дом с синими ставнями встретил её тишиной и темнотой. Агата заперла дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула. Внутри всё кипело. Она прошла в гостиную, не включая свет, села на диван и уставилась в одну точку на стене. Мысли о последних днях обрушились на неё лавиной. Люди, с которыми она прежде почти не общалась, стали для неё почти семьёй. Даже с Кэролайн Форбс они наладили дружеские отношения — Агата поняла, почему та изначально так к ней относилась. Новоиспечённому вампиру трудно сближаться с людьми, но между ними завязалась настоящая дружба. Это было странно, но приятно. Агата подошла к окну. Напротив, в доме Гилбертов, горел свет — там, наверное, Дженна ждала Елену с чаем. А может, уже вернулся Стефан, и они сидели на кухне, говорили о том, что было и что будет. Она вспомнила Элайджу. Его профиль в свете уличного фонаря, когда он стоял на крыльце. Его пальцы, убирающие волосы с её лица. Его шёпот: «Я не хочу тебя потерять». — Что это было? — прошептала она в пустоту. Ответа не было. Только ветер за окном шевелил кроны старых клёнов. Агата поднялась наверх, налила ванну и долго лежала в горячей воде, глядя на потолок и позволяя мыслям течь свободно. Потом, закутавшись в халат, села за кухонный стол и открыла ноутбук. На экране горело письмо от Эрики: «Посылка отправлена, трек-номер прилагаю. Дневники графа Блэквуда и другие материалы прибудут через три-четыре дня. Держись, детка». Коробки из Лондона. Дневники. Тайны, которые могли перевернуть всё, что она знала о себе. Агата закрыла ноутбук, откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Она устала. Не просто физически — той особенной усталостью, которая проникает в кости и остаётся там спать, сворачиваясь в тугой клубок. Устала от загадок, от вампиров, от сделок, от прикосновений, которые ничего не значат — или значат слишком много. Но внутри, глубоко-глубоко, теплилось странное, почти болезненное чувство. Словно она стояла на пороге чего-то огромного — не обязательно хорошего, но неизбежного. И отступать было уже некуда. Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном медленно умирал день, и где-то в темноте, за кромкой леса, её ждали ответы. Страшные, древние — и, возможно, слишком тяжёлые для неё одной. Но теперь у неё были союзники. И это всё меняло.
