Солнце и Луна

Глава 13.

      Агата узнала о приезде Джона за несколько дней до того, как он появился в Мистик Фолз. Елена обмолвилась о нём случайно, за ужином, когда Дженна жаловалась на какие-то бумаги, которые нужно было подписать. «Джон поможет», — сказала Елена, и в её голосе прозвучало такое странное, смешанное чувство — надежда и смутное беспокойство, — что Агата невольно напряглась.       — Джон? — переспросила она тогда. — Это который… твой дядя? Со стороны отца?       — Да, — коротко ответила Елена и отвела взгляд. Разговор о Джоне она прекращала всегда одинаково — без резкости, но с такой глухой закрытостью, что Агата научилась не лезть.       Дженна, которая обычно была душой их маленьких застолий, при упоминании этого имени тоже как-то сникала. Начинала усердно нарезать хлеб, переставлять тарелки, напускать на себя озабоченность. И Агата, обладая той особой чувствительностью к чужим секретам, которая развивается у людей, выросших в атмосфере недомолвок, поняла: дядя Джон — это не просто родственник. Это невысказанная боль, горький след, оставленный в прошлом.       Поэтому, когда однажды утром у дома Гилбертов припарковался потрёпанный серый «Форд» с неместными номерами, Агата уже ждала. Сидела у своего окна, пила кофе и смотрела, как из машины выбирается мужчина — среднего роста, крепкий, одетый в тёмную куртку и джинсы. Издали он выглядел обычным — ни вампирской бледности, ни хищной грации братьев Сальваторе. Но что-то в нём было… другое. Неправильное. Как трещина на идеально гладкой стене.       Елена вышла на крыльцо первой. Агата не слышала слов, видела только лица — напряжённое, почти испуганное у подруги и слишком широкую, неестественную улыбку у мужчины, который обнял её и что-то зашептал на ухо. Елена не отстранилась, но и не ответила на объятия — просто замерла, как статуя, позволяя себя касаться, но не принимая тепла.       Агата не хотела вмешиваться в чужие семейные проблемы. Она твёрдо решила для себя: это не её дело, не её род, не её боль. Она будет держаться в стороне. Но ощущение, что она всё равно оказалась в центре какой-то бурной, мутной тайны, тяготило её, давило на грудь так же физически, как грядущая гроза давит на барометр.       Они встретились лицом к лицу в тот же вечер. Дженна позвала Агату на ужин — «просто так, семейный круг, ты же своя», — и она не смогла отказаться. Вошла в дом Гилбертов, уже знакомый до последней половицы, и сразу почувствовала запах чужого одеколона — резкого, дёшевого, с нотками перечной мяты и чего-то искусственно-древесного.       Он сидел в кресле, которое обычно занимал Аларик, — развалившись, положив ногу на ногу, и вертел в пальцах зажигалку. Когда Агата переступила порог гостиной, Джон поднял голову — и она увидела его глаза.       Это был взгляд человека, который слишком много видел. Не как у Деймона — насмешливого, опасного, почти игривого. У Джона взгляд был… выжидающим. Холодным. В нём не было жестокости — была пустота, в которую, если присмотреться, можно было разглядеть бездну. И ещё что-то другое — то, от чего у Агаты мурашки пробежали по позвоночнику. Оценка. Он смотрел на неё так, будто уже знал о ней больше, чем следовало. Будто перебирал в голове досье, проверял, насколько она опасна или полезна.       Джон улыбнулся — гладко, профессионально, как улыбаются на фото для документов, — и протянул руку.       — Ты, наверное, Агата. Елена много о тебе рассказывала. — Голос у него был низкий, с лёгкой хрипотцой, и в интонациях сквозило что-то фальшивое. Слишком дружелюбное для человека, который явно не привык к друзьям.       — Здравствуйте, — Агата пожала его ладонь — сухую, тёплую, с длинными пальцами музыканта или картёжника. — Да, я Агата.       — Рад познакомиться. — Он отпустил её руку, откинулся в кресле и продолжил смотреть. Неотрывно, чуть прищурившись. Агата почувствовала, как в груди поднимается волна раздражения — неосознанного, почти животного. Этот мужчина ей не нравился. Совсем.       За ужином он вёл себя идеально. Спрашивал про школу, про погоду, про её переезд из Англии. Слушал внимательно, кивал, улыбался. Но Агата видела то, что, наверное, другие пропускали: как его взгляд то и дело останавливался на Елене — слишком долго, слишком пристально. Как он следил за её движениями, за тем, что она ест, с кем разговаривает. И ещё — как он разглядывал дом. Каждую дверь, каждое окно, каждый угол. Не как гость, любующийся интерьером. А как человек, который ищет. Проверяет. Оценивает возможные входы и выходы.       Дженна была напряжена. Агата заметила это сразу — по тому, как она комкала салфетку, как слишком часто подносила ко рту бокал с вином, как голос её звенел на полтона выше обычного. Она почти не смотрела на Джона — а когда смотрела, в её глазах плескалось нечто сложное, состоящее из гнева, обиды и ещё чего-то, чему Агата не сразу нашла название. Только позже, когда Елена поднялась к себе, а Джереми ушёл к соседней девочке, Агата осталась с Дженной на кухне, и та наконец сорвалась.       — Он меня бесит, — сказала Дженна, не спрашивая, о ком речь. Она говорила шёпотом, но таким злым, что казалось — вот-вот закричит. — Каждый раз, когда он появляется, я чувствую себя… грязной. Не в том смысле, ты понимаешь. Просто он напоминает мне о том времени, когда я была молодой и глупой. Когда верила, что слова имеют значение, а обещания что-то значат.       Агата молчала, наливая ей чай. Дженна схватила чашку, обожгла пальцы, не заметила.       — Ты знаешь, — она подняла на Агату глаза, красные, с влажными ресницами, — я спала с ним. Давно. До того, как умерла моя сестра. До того, как всё это случилось. Я была молодая, он казался таким… взрослым. Опытным. И я подумала, что влюблена. А он… — Дженна горько усмехнулась, — он просто пользовался. А потом оказалось, что он — биологический отец Елены. Что он спал с моей сестрой. Что он…       Она не договорила. Схватила салфетку, промокнула глаза, и сказала уже тише:       — Этот мужчина приносит несчастье. Я всегда это знала. И боюсь, что теперь он принёс его и сюда.       Агата не нашлась, что ответить. Она только положила ладонь поверх руки Дженны — холодной, дрожащей — и сжала. «Я рядом», — хотела сказать, но слова застряли в горле.       Потому что в этот момент она поняла: всё, что происходит в доме Гилбертов, связано с ней. Не прямо, не явно, но какими-то невидимыми нитями, которые тянутся из прошлого — из дневников отца, из коробок, которые скоро приедут из Лондона, из тех странных совпадений, которые она так долго отказывалась замечать.       Джон Гилберт знал Виктора Морана. Агата была в этом почти уверена. И она знала: скоро ей придётся задать ему вопросы, на которые она пока боялась услышать ответы.       Но сейчас она просто сидела на кухне, утешая Дженну, и слушала, как за окном ветер шевелит кроны старых клёнов. А где-то там, в гостиной, развалившись в кресле, сидел человек с холодными глазами и чужой, чужой душой. И улыбался. Улыбался так, будто уже всё знал.       — Спасибо, что сказала, — прошептала Агата, когда Дженна замолчала. — Я никому не расскажу.       — Я знаю, — ответила Дженна и вытерла последние слёзы. — Ты хорошая, Агата. Не то что некоторые.       Они помолчали ещё минуту. Потом Дженна встала, взяла себя в руки, и сказала привычным, чуть усталым голосом:       — Ну, я спать. А ты иди, не сиди тут. Завтра тяжёлый день.       Агата кивнула, выключила свет на кухне и вышла в коридор. На секунду ей показалось, что из гостиной на неё смотрят — пристально, немигающе. Но когда она повернула голову, кресло Джона было пустым. Только зажигалка лежала на подлокотнике, тускло поблёскивая в лунном свете.       Она выскользнула из дома Гилбертов, не оглядываясь. Ночь была тёплой и тяжёлой, как перед грозой. Агата шла к своему белому дому, и внутри неё росло странное, липкое чувство. Она боялась не вампиров. Не Первородных. Она боялась живых — тех, кто прячет правду за улыбками, а кинжалы — за спиной.       «Джон Гилберт, — подумала она, переступая порог собственного дома. — Что ты скрываешь? И почему я чувствую, что это связано со мной?»       В доме было темно и тихо. Только часы тикали на стене — как всегда, как много лет назад, когда она была маленькой и верила, что все взрослые — хорошие.       Теперь она знала, что это не так. И знала, что скоро ей придётся заглянуть в глаза ещё одному человеку, который носит маску.       Вопрос только в том — что она там увидит?       

***

      Елена не дождалась ответа.       Она звонила Агате уже третий раз за вечер, но в трубке неизменно звучали длинные гудки, сменявшиеся голосовым сообщением. Агата перестала брать трубку — не нарочно, просто не слышала. Она сидела в гостиной, свернувшись калачиком на диване, и смотрела в одну точку на стене, где медленно таяли вечерние тени. Мысли были далеко — где-то там, за гранью сна и яви, где бродили тени прошлого и голоса тех, кого она не знала, но почему-то боялась.       Но Елена не привыкла отступать. Через час, когда солнце окончательно скатилось за горизонт и на смену ему пришли уличные фонари, она набрала сообщение:       «Агата, мне нужно с тобой поговорить. Это важно. Встретимся в кофе через полчаса. Пожалуйста, приди».       Агата увидела сообщение, когда уже собиралась лечь спать. Прочитала — и вздохнула. Ей не хотелось никуда идти, не хотелось разговаривать, не хотелось надевать маску нормальности, когда внутри всё кипело. Но в голосе Елены, даже в письменных строчках, чувствовалась та самая настойчивость, которую Агата научилась уважать. Она встала, натянула джинсы, свитер, накинула куртку и вышла в ночь.       Кафе встретило её теплом и запахом кофе. Елена уже сидела за столиком в углу — напряжённая, с чашкой зелёного чая, которую она даже не подносила к губам. Увидев Агату, она выпрямилась, жестом приглашая сесть напротив.       — Ты пришла, — сказала Елена, и в её голосе не было удивления — скорее облегчение.       — Ты сказала «пожалуйста», — пожала плечами Агата, садясь. — Я не умею отказывать на «пожалуйста».       Они сидели друг напротив друга, и между ними на маленьком столике дымились две чашки — зелёный чай для Елены и чёрный кофе для Агаты. Тишина затягивалась, но не была неловкой. Скорее той особенной, бывающей между людьми, которые уже научились понимать друг друга без лишних слов.       — Я беспокоюсь, — наконец сказала Елена, обхватив ладонями чашку, будто пытаясь согреться. — О Джоне.       — О твоём дяде? — Агата отпила кофе, горького, обжигающего. — Что на этот раз?       — Он слишком много вмешивается, — голос Елены стал тише, но в нём зазвенела сталь. — Приходит, когда его не зовут. Задаёт вопросы, на которые я не хочу отвечать. Роется в вещах отца, в документах. Вчера я застала его в кабинете — он листал какие-то старые папки, которые я даже не видела раньше.       — Может, он ищет что-то важное? — предположила Агата, хотя сама не верила в это.       — Важное для кого? — Елена подняла глаза, и в них плескалась усталость. — Для себя? Для Совета основателей? Он никогда не был просто «дядей», Агата. Он всегда что-то замышлял. И я не хочу, чтобы его замыслы касались меня. Или Стефана. Или…       Она запнулась, не договорив.       — Или чего? — мягко спросила Агата.       — Или того, что у нас с тобой есть, — тихо ответила Елена. — Нашей дружбы. Этого хрупкого мира, который мы построили из обломков. Я хочу оставить всё как есть. Не ворошить прошлое. Не лезть в тайны, которые могут нас уничтожить. Но Джон… он не даст нам покоя. Я это чувствую.       Агата молчала, переваривая услышанное. Она понимала Елену — лучше, чем кто-либо. Сама она тоже хотела бы оставить всё как есть. Забыть о вампирах, о проклятиях, о странных снах, о мужчине, который смотрел на неё с тысячелетней тоской. Но прошлое не хотело забывать — оно лезло в настоящее липкими щупальцами, опутывало, заставляло задыхаться.       — Ты не можешь контролировать Джона, — сказала она наконец. — И не можешь заставить его прекратить то, что он начал. Единственное, что ты можешь, — это решить, как тебе реагировать.       — Я знаю, — Елена вздохнула. — Поэтому я хочу уехать. Хотя бы на выходные.       — Уехать? — Агата подняла бровь.       — Да. Со Стефаном. В домик у озера, который принадлежит его семье. Там тихо, никого нет, только лес и вода. Мы давно хотели побыть вдвоём, без вампирских разборок, без Деймона, без Джона. — Елена говорила быстро, будто боялась, что Агата начнёт отговаривать. — Я знаю, что это эгоистично. Знаю, что сейчас не время. Но мне нужно… выдохнуть. Отключить телефон. Не думать о проклятиях и жертвах хотя бы пару дней.       Агата смотрела на подругу и видела, как сильно та устала. Не физически — душевно. Та же усталость, которая копилась и в ней самой, под рёбрами, как тяжёлый камень.       — Ты заслуживаешь отдыха, — сказала она просто. — Мы все заслуживаем. Но кто-то же должен следить за Джоном, пока тебя не будет?       — Бонни обещала присмотреть. И Кэролайн. — Елена чуть улыбнулась. — А ты… ты просто будь рядом. Если что — звони. Но, надеюсь, до звонков не дойдёт.       — Договорились, — кивнула Агата.       Они ещё какое-то время сидели в тишине, допивая остывшие напитки. За окном кафе медленно умирал вечер, уступая место ночи. Где-то за стойкой звякнула посуда, и этот звук был таким обычным, таким человеческим, что на секунду Агате показалось, что всё это — вампиры, проклятия, Первородные — просто сон. Страшный, затянувшийся, но всё же сон.       — Спасибо, что пришла, — сказала Елена, вставая. — Ты не представляешь, как много это значит.       — Представляю, — ответила Агата, поднимаясь следом. — Поэтому и пришла.       Они обнялись — крепко, по-настоящему, как в тот раз, когда Агата вернулась из заброшенного дома. В этом объятии было что-то родное, успокаивающее. Словно они обе говорили друг другу: «Я здесь. Я с тобой. Что бы ни случилось — мы справимся».       Когда они уже собирались расходиться, телефон Агаты завибрировал. Она взглянула на экран — Бонни. Что-то в этом имени, высветившемся на дисплее, заставило её внутренне напрячься. Бонни звонила редко — обычно предпочитала писать сообщения. И никогда не звонила так поздно.       — Алло, Бон Бон, что случилось? — Агата ответила быстро, чувствуя, как в груди разрастается холодок.       Голос Бонни был необычно напряжённым — в нём звучали те самые нотки, которые Агата научилась распознавать за месяцы дружбы. Тревога. Не паника, нет, но что-то близкое.       — На Кэролайн напали, — произнесла Бонни, и каждое слово падало тяжёлым камнем в тишину кафе.       — Что? — Агата резко выпрямилась, и Елена, услышав её тон, замерла с чашкой у губ. — Где она?       — С ней уже всё хорошо, — быстро добавила Бонни, словно боялась, что Агата сорвётся с места и побежит неизвестно куда. — Её нашли у реки, она была в шоке, но физически… в общем, цела. Мы с Еленой едем к ней, поддержать. Ты не хочешь присоединиться?       — Конечно, — Агата уже вставала, нашаривая в кармане ключи. — Я сейчас выезжаю. Где вы?       — Будем у её дома. Шериф уже там, но мы нужны ей как друзья, а не как полиция, — Бонни вздохнула. — Ждём тебя.       Агата сбросила звонок, схватила Елену за руку и потащила к выходу, на ходу бросая на стойку деньги за кофе.       — Что случилось? — Елена едва поспевала за ней.       — Кэролайн. Нападение. Жива, но… — Агата не договорила. Она не знала, что добавить. Слова застревали в горле.       Они выбежали на улицу. Ночь была холодной, ветер трепал волосы, и луна пряталась за тяжёлыми тучами. Агата вскочила в свою чёрную «Субару», Елена — на пассажирское сиденье, и двигатель взревел, вырывая их из темноты в ещё большую темноту.       Дом шерифа Форбс — белое двухэтажное здание с аккуратными ставнями — выглядел мирно и даже уютно, если не знать, что внутри сейчас находилась девушка, которую несколько часов назад чуть не убили. Агата припарковалась у тротуара, заглушила двигатель и несколько секунд сидела, глядя на освещённые окна.       — Идём? — тихо спросила Елена.       — Идём, — ответила Агата и вышла из машины.       У крыльца уже стояли Бонни и Стефан. Бонни — бледная, с растрёпанными волосами, сжимающая в руках пакет с чем-то, наверное, с утешительным шоколадом. Стефан — напряжённый, с каменным лицом, но в глазах его плескалось то самое чувство, которое Агата видела всякий раз, когда речь заходила о защите близких.       — Она дома? — спросила Елена, подходя ближе.       — Да, — кивнула Бонни. — Шериф только что уехала — понадобилась в участке. Кэролайн одна, но она в порядке. Насколько это возможно.       Агата переглянулась с Еленой, и они без слов поняли друг друга. Бонни первая подошла к двери и позвонила. За дверью послышались шаги — неторопливые, словно Кэролайн не хотела, чтобы её видели такой. Но дверь всё же открылась.       Кэролайн стояла на пороге, закутанная в длинный халат, волосы влажными прядями падали на плечи — видимо, она только что вышла из душа. Её лицо было бледным, но она улыбнулась — натянуто, неестественно, пытаясь казаться сильнее, чем была на самом деле.       — Привет, — произнесла она тихо. — Вы чего все? Я в порядке, правда.       — Привет, — сказал Стефан, и его голос прозвучал мягко, почти по-отечески. — Я волновался за тебя. После всего, что ты пережила…       — Я в порядке, — повторила Кэролайн, отводя взгляд. Её щёки чуть порозовели — то ли от смущения, то ли от того, что врать было трудно. — Правда.       — Хорошо, — Стефан ободряюще улыбнулся. — Но на всякий случай я привёл группу поддержки.       В этот момент девушки, до этого стоявшие чуть поодаль, словно по команде выступили вперёд. Бонни — с пакетом шоколада, Елена — с открытыми объятиями, Агата — с неуверенной, но тёплой улыбкой.       — Поспишь — и всё пройдёт, — сказала Елена, шагнув в дом и обнимая подругу.       Кэролайн не сдержалась. Слёзы хлынули неожиданно — громкие, солёные, почти детские. Она уткнулась лицом в плечо Елены и замерла, вздрагивая всем телом.       — Давненько мы этого не делали, — тихо произнесла Бонни, потянув Агату за руку и кивком указывая, что ей тоже нужно что-то сказать.       Агата хотела подобрать слова — какие-то правильные, утешительные, — но они застряли в горле. Вместо этого она просто подошла к Кэролайн, обняла её поверх Елениного плеча и сжала — крепко, по-настоящему, без лишних фраз. Тепло её тела, живое и настоящее, говорило громче любых слов.       Следом за ней обнимать Кэролайн начали все по очереди — Бонни, Стефан (который ограничился лёгким пожатием плеча), даже Елена, которая ещё не отпускала подругу. Они стояли в прихожей, переплетённые общей заботой, и в этой тесной, почти неловкой групповой ласке было что-то такое, от чего Агате стало одновременно и тепло, и грустно. Тепло — потому что она была частью этого. Грустно — потому что она знала: такие моменты не длятся вечно.       Они заснули только под утро — все вместе, в гостиной дома Кэролайн, завернутые в пледы и одеяла, которые кто-то притащил из спальни. Кэролайн уснула первой — сказалось пережитое. За ней — Бонни, свернувшаяся клубочком на диване. Елена долго ворочалась, но в конце концов тоже провалилась в темноту.       Агата лежала на полу, глядя в потолок, и боялась шевелиться, чтобы не разбудить спящих рядом. Мысли её бродили далеко — о Джоне Гилберте, о снах, об Элайдже. Но где-то на периферии сознания теплилась маленькая, почти забытая искра: она не одна. Эти люди — Елена, Бонни, Кэролайн, даже вечно угрюмый Джереми — стали её семьёй. Не кровной, нет. Но от этого не менее настоящей.       «Может быть, это и есть дом, — подумала она, закрывая глаза. — Не стены. Не адрес. А те, кто рядом, когда тебе страшно».       Она уснула с этой мыслью — и спала без снов. Впервые за долгое время.       

***

      Утро ворвалось в гостиную вместе с солнечными лучами, которые пробивались сквозь щели в шторах. Кто-то — кажется, Стефан — уже ушёл, оставив на столе записку: «Выспитесь. Я позвоню позже». На кухне нашёлся свежезаваренный кофе и коробка пончиков от шерифа — видимо, мама Кэролайн забегала, пока они спали.       Агата потянулась, разминая затёкшую шею, и села. Рядом на диване Кэролайн уже открыла глаза и смотрела на неё сонно, но с лёгкой улыбкой.       — Привет, — прошептала она.       — Привет, — ответила Агата. — Как ты?       — Жива, — Кэролайн потянулась и зевнула. — Спасибо вам. Всем.       — Не за что, — Агата пожала плечами. — Так делают друзья.       Кэролайн помолчала, потом вдруг сказала:       — Ты должна приходить ко мне чаще. Не только когда на меня нападают, а просто так. Кофе пить. Сплетничать.       Агата улыбнулась — искренне, без привычной сдержанности.       — Договорились. Но только если ты будешь угощать меня своими фирменными кексами.       — Идёт, — Кэролайн рассмеялась, и в этом смехе, лёгком и почти беззаботном, на секунду исчезли все страхи.       Они ещё какое-то время лежали, болтая о пустяках, пока не проснулись остальные. Бонни ворчала на холодный кофе, Елена пыталась расчесать спутанные волосы пальцами, а Кэролайн воровала пончики из коробки, делая вид, что не замечает возмущённых взглядов подруги. Атмосфера была почти домашней — тёплой, живой, настоящей.       После завтрака девушки решили не расходиться. Им нужно было побыть вместе, подпитаться друг от друга тем редким спокойствием, которое наступает после бури.       — Поехали в кафе, — предложила Бонни, когда они вышли на крыльцо. — Там сейчас тихо, утренняя смена почти закончилась.       — А смысл? — удивилась Кэролайн. — У меня дома есть кофе.       — Дома ты будешь вспоминать вчерашнее, — мягко сказала Елена. — А в кафе мы сможем отвлечься. Поговорить о чём-нибудь другом.       Кэролайн не стала спорить. Они сели в машину к Агате (чёрная «Субару» уже стала их общим транспортом) и поехали.       Кафе встретило их тишиной и запахом свежей выпечки. Утренняя суета уже стихла, и в зале было всего несколько посетителей — пожилая пара у окна да одинокий мужчина с ноутбуком в углу. Девушки заняли столик у дальней стены, заказали кофе и долго молчали, наслаждаясь покоем.       Потом Бонни заговорила — тихо, но с той особенной интонацией, которая появляется у ведьмы, когда она на грани заклинания или откровения.       — Мне нужно разговорить Элайджу, — сказала она, и все три пары глаз уставились на неё.       — С ума сошла? — Кэролайн поперхнулась кофе. — Он же Первородный! Он отрывает головы за одно слово!       — Я не собираюсь с ним драться, — Бонни закатила глаза. — Я хочу поговорить. Узнать правду о Клаусе, о проклятии, о том, что он на самом деле задумал. Елена заключила с ним сделку, но сделка — это не доверие. А мне нужно доверие.       — И как ты это сделаешь? — спросила Агата.       — Не знаю, — честно призналась Бонни. — Но я чувствую, что он не враг. Не совсем. В нём есть что-то… человеческое. Что-то, что можно задеть.       Агата хотела спросить, откуда в Бонни такая уверенность, но не успела. Дверь кафе открылась, и внутрь вошёл Мэтт.       Он был в своей обычной одежде — джинсы, футболка, лёгкая куртка нараспашку. Волосы взлохмачены, лицо сонное, но при виде компании за дальним столиком он улыбнулся.       — Привет, — сказал он, подходя ближе. — А вы чего здесь? Всей бандой?       — Привет, — ответила Кэролайн, и Агата заметила, как она вдруг засмущалась — опустила глаза, начала крутить край салфетки, голос её стал на полтона выше. — Мы просто… отдыхаем.       Мэтт взглянул на неё чуть дольше, чем следовало, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. Но он не стал ничего говорить — просто сел на свободный стул, заказал кофе и влился в разговор, легко и непринуждённо, будто всегда был частью их компании.       Агата смотрела на Кэролайн, на то, как та оживала в присутствии Мэтта, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад они были чужими — вращались в разных кругах, не доверяли друг другу. А теперь сидели за одним столом, пили кофе и строили планы, как выведать тайны у тысячелетнего вампира.       «Мы стали семьёй, — подумала она. — Странной, нелепой, собранной из обломков. Но семьёй».       И это знание грело лучше любого кофе.       Примерно через полчаса, когда разговор за столиком стал совсем непринуждённым, а Мэтт уже успел рассказать три анекдота про школьную футбольную команду, телефон Агаты завибрировал. Она взглянула на экран — Дженна.       — Привет, — ответила она, отходя чуть в сторону, чтобы не мешать остальным.       — Агата, привет! — голос Дженны был бодрым, даже чуть взволнованным. — Ты сегодня занята?       — Пока нет, — осторожно сказала Агата. — А что?       — Открытие выставки в поместье Локвудов. Местные художники, скульптура, вино, красивые люди. Я подумала, тебе нужно развеяться. Ты слишком много сидишь дома.       Агата хотела отказаться — на автомате, по привычке. Но что-то внутри щёлкнуло, и слова «нет, спасибо» так и не сорвались с губ. Вместо этого она услышала собственный голос:       — Хорошо. Во сколько?       — Через час. Я пришлю адрес, — Дженна обрадовалась, и это слышалось в каждом слоге. — Только оденься поприличнее, ладно? Там будут важные люди.       — Обещаю, — усмехнулась Агата и сбросила звонок.       Она вернулась к столику, быстро попрощалась с подругами, пообещав Кэролайн зайти на днях, и выскочила на улицу. Чёрная «Субару» послушно завелась, и через десять минут Агата уже была дома.       

***

      Стоя перед открытым шкафом, она перебирала вещи долго — дольше, чем обычно. Ей хотелось выглядеть… неброско, но элегантно. Не как девочка-подросток, которая пришла на взрослый праздник, а как женщина, которая знает себе цену. Пальцы скользнули по шёлку, по хлопку, по кружеву — и замерли на белом платье.       Она купила его в ту самую поездку в Шарлоттсвилль, вместе с Дженной. Тогда оно показалось ей слишком нарядным — «не для Мистик Фолз», подумала она. Но сейчас, глядя на тонкие бретели, на струящуюся ткань, которая должна была остановиться чуть ниже колена, Агата вдруг поняла: сегодня именно то день. Белый цвет был чистым, почти невинным, но фасон — с открытыми плечами и лёгким, свободным кроем — добавлял в этот образ нотку взрослой, сдержанной женственности.       Она надела платье, подошла к зеркалу. Светлые волосы рассыпались по плечам мягкими волнами — она не стала собирать их в причёску, только чуть подкрутила концы. Макияж — минимум: тушь, блеск для губ, чуть румян на скулы. В зеркале отражалась девушка, которая уже не была той растрёпанной и потерянной Агатой, приехавшей в этот город год назад. В её глазах появилось что-то новое — тихая уверенность, смешанная с едва уловимым вызовом.       «Нормально, — сказала она себе. — В самый раз».       Она взяла небольшую сумочку-клатч, ключи и вышла из дома, чувствуя, как внутри разгорается странное, почти болезненное волнение. Ей казалось, что этот вечер принесёт что-то важное. Что-то, что она не могла объяснить, но чувствовала всем телом.       Поместье Локвудов в вечернем свете выглядело иначе, чем в прошлый раз, во время маскарада. Тогда оно было мрачным, почти зловещим — с факелами, тенями, шёпотом в углах. Сейчас же большие окна сияли тёплым золотистым светом, на крыльце горели фонари, и откуда-то изнутри доносилась тихая, изящная музыка — струнный квартет или что-то подобное.       Агата припарковалась на дальней стоянке, чтобы никто не задел её машину — привычка, которая осталась с ней ещё с Лондона. Несколько минут она стояла у входа, разглядывая фасад, потом глубоко вздохнула и толкнула тяжёлую дубовую дверь.       Внутри было просторно и красиво. Высокие потолки с лепниной, паркетный пол, на стенах — картины местных художников, которых Агата не знала, но которые выглядели достойно. Гости бродили между мольбертами, держа в руках бокалы с шампанским, негромко обсуждали искусство и погоду. В воздухе пахло цветами, дорогими духами и тем особым запахом старых домов, который Агата всегда любила.       Она медленно пошла вдоль стены, разглядывая интерьеры. И где-то на середине зала вдруг поняла: её тянет сюда не только из-за Дженны. Не только из-за выставки. Что-то — или кто-то — был здесь. И это «что-то» заставляло сердце биться быстрее, а взгляд искать среди толпы одно лицо.       Элайджа.       Она узнала его сразу — даже не увидев, а скорее почувствовав. Он стоял у дальней колонны, в безупречном тёмном костюме, с бокалом в руке, и разговаривал с какой-то пожилой парой. Его лицо было спокойным, почти отрешённым, но когда он поднял глаза и встретился с Агатой взглядом — всего на секунду, — в них мелькнуло что-то живое. То самое, что она видела в своих снах.       Агата замерла на мгновение, не зная, что делать. Подойти? Отвернуться? Сделать вид, что не заметила? Но в следующую секунду её отвлёк голос:       — Агата, иди сюда!       Миссис Локвуд стояла в центре зала, в элегантном тёмно-синем платье, с широкой улыбкой на лице, и махала ей рукой, подзывая к себе. Агата послушно направилась к ней, чувствуя, как под взглядами гостей становится чуть не по себе.       — Добрый день, миссис Локвуд, — сказала она, делая лёгкий реверанс — скорее шутливый, чем церемонный, — и дружелюбно улыбнулась.       — Ах, какая ты сегодня красивая! — миссис Локвуд оглядела её с головы до ног с искренним восхищением. — Мистер Смит, познакомьтесь, это Агата Блэквуд. Она отличная девушка, помогала нам с выставкой. Также она учится в старшей школе с моим сыном и, кстати, является лучшей ученицей в классе.       Агата перевела взгляд на Элайджу, который стоял рядом, чуть позади миссис Локвуд. В его глазах мелькнуло удивление — или ей только показалось? — но лицо осталось непроницаемым.       — Мне приятно с вами познакомиться, леди, — произнёс он, беря её руку и касаясь губами тыльной стороны ладони. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Агата почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Она смутилась — всего на секунду, — но тут же взяла себя в руки и вежливо улыбнулась в ответ.       — Взаимно, мистер Смит, — сказала она ровно.       — Дорогая, можешь идти к Дженне, — миссис Локвуд легонько подтолкнула её в сторону, где у окна стояла Дженна с бокалом вина. — Она тебя заждалась.       — Благодарю, миссис. Приятного вам дня, — ответила Агата, делая шаг назад.       — Ох, эти английские манеры! — засмеялась миссис Локвуд, оборачиваясь к Элайдже. — Девочка прилетела к нам из Лондона после смерти отца. Помогает в школе и в жизни города тоже. И правда хорошая девушка.       Агата уходила, но краем уха слышала, как её расхваливают. И почему-то особенно приятно было осознавать, что Элайджа с интересом слушает и положительно кивает на каждое слово миссис Локвуд. «Смит», — мысленно усмехнулась она. — «Конечно, Смит. Самая распространённая фамилия для тех, кто не хочет, чтобы его нашли».       Дженна встретила её широкой улыбкой и тут же налила бокал шампанского.       — Ты прекрасно выглядишь! — сказала она, обнимая Агату за плечи. — Это платье… тебе очень идёт.       — Спасибо, — Агата пригубила шампанское — игристое, холодное, чуть горьковатое. — А ты? Вы с Алариком, я смотрю, неразлучны?       Дженна смутилась — всего на секунду, — но потом рассмеялась.       — Он хороший, — сказала она просто. — Надёжный. Не то что некоторые.       Агата не стала уточнять, кто эти «некоторые». Она догадывалась — и не хотела портить вечер разговорами о Джоне Гилберте. Вместо этого они болтали о пустяках: о выставке, о картинах, которые Агате понравились (несколько пейзажей и один странный портрет женщины с чёрными глазами), о школьных сплетнях, о том, что Джереми наконец-то начал нормально учиться.       Дженна была не просто подругой — она была той самой опорой, о которой Агата даже не мечтала, переезжая в Мистик Фолз. С ней было легко. Не нужно было притворяться, не нужно было взвешивать каждое слово. Дженна принимала её такой, какая она есть — со страхами, сомнениями, странными снами и этой вечной, тянущей болью от потери.       «Если бы у меня была старшая сестра, — подумала Агата, — она была бы похожа на Дженну».       Они проговорили почти час. Потом Дженну отвлёк Аларик — ему нужно было обсудить что-то с организаторами выставки, — и Агата осталась одна.       Она отошла к высокому окну, прислонилась плечом к холодному стеклу и задумалась. Взгляд её блуждал по залу, но то и дело возвращался к одному месту — туда, где Элайджа разговаривал с Деймоном Сальваторе.       Они стояли в углу, у двери, ведущей в малую гостиную. Деймон — весь в чёрном, с вечной полуулыбкой на губах, — что-то говорил, жестикулируя, но Элайджа слушал его с каменным лицом, лишь изредка кивая. О чём они говорили? О сделке с Еленой? О Клаусе? Или о чём-то другом, более опасном?       Агата не могла отвести взгляда от Элайджи. Он был до безумия красив — но не той дешёвой, глянцевой красотой, а глубокой, почти болезненной. В каждой его черте, в каждом жесте чувствовалась порода — древняя, выстраданная, оплаченная кровью. И Агата ненавидела себя за то, что не может перестать думать о нём.       «Он вампир, — напомнила она себе. — Первородный. Он убивал. Он старше твоей страны. Он опасен».       Но рациональность внутри кричала — а сердце не слушалось.       — Хватит, дура, — прошептала она себе и отвернулась к окну.       В стекле отражались огни зала, тени гостей, и где-то на периферии этого отражения — его фигура. Агата смотрела на ночное небо, на редкие звёзды, которые пытались пробиться сквозь облака, и думала о том, как странно устроена жизнь. Год назад она сидела в лондонской квартире, собирая чемодан, и понятия не имела, что встретит его. Что он перевернёт всё — и что она будет благодарна за этот переворот.       — О чём вы думаете? — раздался голос так близко, что Агата вздрогнула и чуть не выронила бокал.       Она резко обернулась. Элайджа стоял рядом — слишком близко, почти вплотную, — и смотрел на неё тем самым взглядом, от которого у неё подкашивались колени. В глазах его не было холода — только тихая, усталая теплота и что-то ещё, чего она не умела назвать.       — Что от вас хотел Деймон? — спросила Агата, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Она не отступила — не могла.       — Ничего такого, — Элайджа облокотился на стену рядом с окном, чуть склонив голову к плечу. — Просто расспросил о нашем договоре с Еленой.       — И что же вы ответили? — Агата сделала шаг к нему, сокращая расстояние. — Правду? Рассказали, что Елена не выживет?       Вопрос прозвучал резче, чем она хотела. Элайджа не ответил. Только его глаза чуть потемнели, и уголки губ дрогнули — не в улыбке, нет, а в каком-то неуловимом, почти болезненном движении.       — Не хотите подышать свежим воздухом? — предложил он, беря её под руку — мягко, почти невесомо. — Я думаю, он нам обоим не помешает.       Агата не сопротивлялась. Он провёл её сквозь толпу гостей, ловко обходя столы и мольберты, и вывел на террасу. Здесь было прохладно — осенний вечер уже дышал холодом, — и Элайджа, не говоря ни слова, снял с себя пиджак и накинул ей на плечи. Пиджак пах деревом, старыми книгами и чем-то ещё — незнакомым, но волнующим.       Он отошёл на шаг, заложил руки за спину и посмотрел на звёзды. Агата стояла, кутаясь в его пиджак, и чувствовала, как внутри неё разгорается смелость — та самая, от которой потом будет стыдно, но которая сейчас не давала молчать.       — Мы с вами были знакомы до Мистик Фолз, — произнесла она, сокращая расстояние между ними. Теперь их разделяло всего полшага — она чувствовала его дыхание, холодное и чистое, на своей щеке.       — Боюсь, что нет, — ответил Элайджа, чуть отстраняясь, но не отводя взгляда. В его глазах мелькнуло что-то похожее на предупреждение — или на мольбу.       — Вы ведь лжёте, — Агата не отступала. — Я заметила ваш взгляд в первую нашу встречу. Это из-за вашей родственницы? Из-за той девушки, на которую я похожа?       Элайджа молчал. Его лицо оставалось спокойным — слишком спокойным, — но Агата видела, как напряглись его челюсти, как пальцы сжались в кулаки за спиной. Она попала в цель.       — Нет, — наконец сказал он. — Вы просто напомнили мне кое-кого. И это точно её не касается.       — И всё? — Агата не поверила. — Тогда почему вы продолжаете так на меня смотреть?       — И как же? — голос его стал тише, мягче, почти ласковым. Элайджа наклонил голову, и в его глазах появилось ожидание — словно он ждал, что она скажет то, чего не решалась произнести.       — Как будто скучаете, — Агата сделала последний шаг и дотронулась до его локтя, заставляя посмотреть на неё в упор. — И ещё с такой нежностью, что я не могу забыть ваш взгляд. А это мне не нравится.       Она солгала. Ей это нравилось — слишком сильно, слишком опасно. Но признаться в этом было страшнее, чем смотреть в глаза Первородному.       Элайджа замер. Секунды тянулись, как тягучий мёд. Она смотрела в его глаза — тёмные, глубокие, с едва заметными золотистыми искрами, которые вспыхивали и гасли в такт дыханию. Он смотрел на неё — и в его взгляде было всё: и боль, и надежда, и что-то такое древнее, что Агата не могла прочитать, но чувствовала кожей.       Они могли бы простоять так вечность. Агате казалось, что время остановилось — не было ни выставки, ни гостей, ни страха. Только он и она. Только этот момент, который она хотела сохранить, заморозить, спрятать в самое тёмное место души, чтобы никто не украл.       Но вечность — это слишком долго. Даже для вампира.       Агата первой отвела взгляд. Она вспомнила, кто он, кто она, где они находятся и чем это может закончиться. Ей стало страшно — не за свою жизнь, а за что-то другое, более хрупкое, что только начало прорастать между ними и могло погибнуть от одного неосторожного слова.       — Простите, — прошептала она, отступая на шаг. — Мне нужно идти.       Она развернулась и почти побежала к двери. Пиджак соскользнул с плеч, но она не заметила — или сделала вид. Пальцы тряслись, дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле.       У самого порога она остановилась — не могла уйти, не взглянув в последний раз.       Элайджа стоял на террасе, окружённый холодным лунным светом, и смотрел на неё. В его глазах была такая тоска — глубокая, вековая, выжженная, — что у Агаты перехватило дыхание. Он не сделал шага ей навстречу. Не окликнул. Не попросил остаться. Просто стоял и смотрел — как смотрят на то, что нельзя удержать, но нельзя забыть.       Агата почувствовала, как сердце сжалось в тугой комок. Сожаление — острое, почти физическое — накрыло её с головой. «Вернись», — шептал внутренний голос. — «Скажи ему что-нибудь. Обними. Останься». Но ноги не слушались — они вынесли её за дверь, в темноту, к машине, в безопасную пустоту.       Она села за руль, завела двигатель и выехала со стоянки, даже не взглянув на поместье в зеркало заднего вида. Только когда огни остались далеко позади, она позволила себе выдохнуть — и слезам, которые копились всё это время, наконец вырваться наружу.       — Дура, — прошептала она, сжимая руль побелевшими пальцами. — Какая же ты дура.       Но внутри, под слоем страха и сожаления, что-то ещё теплилось. Та самая искра, которую она пыталась погасить, но которая никак не хотела умирать.       Она думала о нём всю дорогу домой. И знала: он тоже будет думать о ней. Этой ночью — и, возможно, ещё многих других.       И это одновременно пугало — и грело.