Глава 15.
22 мая 2026 г., 21:26
Глава 15.
Агата сидела дома, свернувшись калачиком на диване, и перелистывала страницы книги, которую давно уже не читала — взгляд скользил по строчкам, не задерживаясь, не вникая. Мысли были где-то далеко, в тех образах, которые всплыли перед ней у зеркала, в том шёпоте, который она не могла забыть. Телефон завибрировал на столе, и она потянулась к нему, не глядя на экран. — Алло? — голос Елены звучал бодро, с той особенной лёгкостью, которая появляется, когда наконец-то удаётся вырваться из привычной суеты. — Привет, — ответила Агата, откладывая книгу и устраиваясь поудобнее. — Вы уже доехали? — Почти! — Елена говорила быстро, сбивчиво, и в её голосе слышалась улыбка. — Ещё минут двадцать, и будем на месте. Это домик моей семьи, у озера. Я там в детстве каждое лето проводила. Лес вокруг, ни души. Как раз то, что мне нужно. — Звучит как начало фильма ужасов, — усмехнулась Агата. — Лес, озеро, ни души. И двое влюблённых. — Не каркай! — рассмеялась Елена. — У нас всё будет тихо и спокойно. Никаких вампиров, никаких оборотней, никаких древних проклятий. Только я, Стефан и природа. — Ага, конечно, — Агата закатила глаза, хотя подруга не могла этого видеть. — Ты же у нас мастер находить приключения на… ну, ты поняла куда. — Эй! — возмутилась Елена, но беззлобно. — Я не ищу, они сами меня находят. — Вот именно поэтому я ничего тебе не рассказываю, — Агата помолчала, потом добавила: — Когда ты в курсе дел, сразу начинает что-то происходить. А мне нужно, чтобы хоть пару дней ничего не происходило. — Так и знала! — голос Елены стал серьёзнее. — Ты что-то скрываешь. Опять кошмары? Или что-то с случилось? Или… — Елена, — перебила её Агата, — дыши. Ничего я не скрываю. Просто… иногда лучше не знать всех деталей. Это не потому, что я тебе не доверяю. А потому, что я хочу, чтобы ты отдохнула. По-настоящему. Без тревог. Елена молчала несколько секунд. На том конце слышался только шум дороги и тихая музыка в машине — Стефан, наверное, включил что-то спокойное, инструментальное. — Ты права, — наконец сказала она, и в её голосе не было обиды, только усталая благодарность. — Я слишком много на себя беру. Спасибо, что напомнила. — Для того и нужны подруги, — мягко ответила Агата. — Ладно, вы там аккуратнее. И передай Стефану, чтобы берег тебя. — Обязательно, — Елена снова улыбнулась — это слышалось в её голосе. — Ты как? Не скучаешь? — Скучаю, — честно сказала Агата. — Но я привыкла. Иди уже, а то я сейчас расплачусь, и тебе придётся разворачиваться. — Не дождёшься! — рассмеялась Елена. — Целую, пока! — Пока, — ответила Агата и нажала «отбой». Она положила телефон на стол, некоторое время сидела неподвижно, глядя в одну точку на стене. Потом вздохнула, поднялась с дивана, накинула лёгкую кофту и вышла из дома. За окном уже серело — день клонился к полудню, и воздух стал прохладнее, прозрачнее, с запахом листьев. Свет в окнах, дома Дженны, горел, но не ярко, а приглушённо, будто внутри кто-то сидел, укутавшись в плед, и смотрел в одну точку. Агата поднялась на крыльцо, постучала — тихо, на всякий случай, — и, не дожидаясь ответа, толкнула дверь. Дженна редко запиралась, особенно когда была не в духе. Дженна сидела на кухне, обхватив руками кружку с чем-то горячим, и смотрела в окно. Увидев Агату, она слабо улыбнулась, но улыбка вышла натянутой, чужой. — Привет, — сказала она, кивком указывая на стул напротив. — Садись. Чай будешь? — Буду, — Агата села, пододвинула к себе чашку, которую Дженна уже налила, и сделала глоток. Мятный, успокаивающий. — Что случилось? — Всё нормально, — Дженна пожала плечами, но по тому, как она сжала пальцы на кружке, Агата поняла: не нормально. — Дженна. — Ладно, — Дженна выдохнула, отставляя чашку. — Это всё Аларик. — Аларик? — Агата подняла бровь. — А что на этот раз? — Он лезет к мистеру Смиту, — Дженна произнесла это с такой злостью, что Агата невольно выпрямилась. — Постоянно. Задаёт вопросы, навязывается, ходит за ним по пятам. А мне… мне он сказал, чтобы я держалась от него подальше. — Сказал — держаться подальше? — переспросила Агата. — Да. — Дженна горько усмехнулась. — «Не общайся с ним, Дженна, он не тот, за кого себя выдаёт», «ты не знаешь, с кем имеешь дело». А сам что? Сам лезет, выпытывает, следит. И молчит. Ничего не объясняет. Только запрещает. Она замолчала, и в тишине кухни стало слышно, как тикают часы на стене. — Он что-то скрывает, — наконец сказала Дженна, и в её голосе была такая усталость, что Агате стало больно. — Я это чувствую. Но вместо того, чтобы сказать мне правду, он просто отталкивает. Как будто я маленькая, как будто я не пойму. Как будто я… чужая. — Ты не чужая, — тихо сказала Агата. — А кто? — Дженна посмотрела на неё — и в её глазах, обычно таких светлых и тёплых, плескалась боль. — Если он не доверяет мне, если он запрещает, а сам делает что хочет… кто я для него? Игрушка? Удобная соседка? — Дженна… — Нет, ты послушай, — Дженна подалась вперёд, и голос её дрогнул. — Мужчины все одинаковые. Сначала они говорят, что любят тебя такой, какая ты есть. А потом начинают переделывать. Запрещать. Указывать, с кем тебе общаться, а с кем нет. И если ты не подчиняешься — значит, проблема в тебе. — Это не так, — сказала Агата, но в голосе её не было уверенности. — А как? — Дженна вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Я устала, Агата. Устала доказывать, что я не обязана быть удобной. И если Аларик не может принять, что я сама решаю, с кем мне говорить… то, может, нам и правда не по пути. Агата молчала, глядя на подругу. Она хотела сказать что-то утешительное, но слова застревали в горле. Потому что в глубине души она понимала Дженну. Понимала эту злость на того, кто ставит условия, но не даёт ответов. — Ты не должна никому ничего доказывать, — наконец сказала она. — Ты — это ты. И если Аларик не понимает, что его запреты делают только хуже… значит, он не твой человек. — А если я боюсь, что другого не будет? — Дженна посмотрела на неё, и в этом взгляде было столько боли, что Агата накрыла её руку своей. — Будет, — сказала она. — Или не будет. Но оставаться с тем, кто тебя не уважает, — не выход. Ты заслуживаешь большего. Дженна долго молчала, глядя в окно. Потом выдохнула, вытерла глаза и сказала: — Дурацкие мужики. — Дурацкие, — согласилась Агата. — И почему мы не можем просто жить спокойно? Без этих драм? — Потому что мы женщины, — усмехнулась Агата. — Нам без драм скучно. Дженна рассмеялась — сначала неуверенно, потом громче. В этом смехе было что-то облегчающее, словно она сбрасывала тяжёлую ношу. — Пойду, возьму вино, — сказала она, вставая. — Будем страдать по-человечески. — Я за, — кивнула Агата. Но до вина не дошло. Дженна уже потянулась к шкафу, где на нижней полке стояли бутылки, когда телефон на столе завибрировал. Она взглянула на экран, и лицо её — только что хмурое, усталое — вдруг дёрнулось в странном, смешанном движении: то ли раздражение, то ли надежда. — Аларик, — сказала она Агате, не спрашивая, и ответила: — Да? Агата сделала глоток чая и приготовилась слушать. Разговор был коротким — Дженна почти не говорила, только слушала, иногда хмыкала, иногда закрывала глаза, будто что-то решая про себя. — Ужин? — переспросила она. — У Деймона? — Пауза. — А кто ещё будет? — Ещё одна пауза, и Дженна вдруг усмехнулась — не зло, а скорее устало. — Ладно. Приду. Она сбросила звонок, положила телефон на стол и посмотрела на Агату. — Ну что? — спросила та, хотя ответ уже знала. — Мир, — коротко сказала Дженна. — Он приглашает на ужин к Сальваторе. Говорит, надо поговорить. Что он всё объяснит. — Посиделки стариков, — прошептала Агата, чуть склонив голову к плечу, и едва заметно улыбнулась. Дженна закатила глаза — так выразительно, что Агата едва не рассмеялась. — Ты права, — вздохнула Дженна. — Но мне нужно это прояснить. Нельзя же вечно дуться. — Конечно, нельзя, — согласилась Агата. — Тем более если он зовёт к Деймону. Деймон — это эквивалент семейного психолога? — Не смешно, — фыркнула Дженна, но уголки её губ дрогнули. Она помолчала, покрутила в пальцах салфетку, потом вдруг посмотрела на Агату с тем особым выражением, которое та уже знала — когда Дженна собиралась просить о чём-то неудобном. — Агата, — начала она осторожно, — пойдём со мной. — Куда? — Агата нахмурилась. — На ужин к Деймону? Ты серьёзно? — Ну пожалуйста! — Дженна сложила ладони в умоляющем жесте. — Ты же знаешь, я не очень… как бы это сказать… я не люблю быть там одна. А с тобой будет веселее. Ты развеселишь всех. У тебя это хорошо получается — быть собой и не бояться. — Не бояться? — Агата усмехнулась. — Я иногда боюсь даже собственной тени. — Ты поняла, что я имею в виду, — отмахнулась Дженна. — К тому же… — она отвела взгляд, сделала вид, что поправляет скатерть на столе, и добавила как бы невзначай: — Мистер Смит тоже там будет. Сердце Агаты дрогнуло. Она почувствовала этот укол — острее, чем ожидала. Тёплый, колючий, непривычный. В груди разлилось что-то тягучее, и она не смогла бы сказать, радость это или страх. Или то и другое вместе. — Ну и что? — спросила она с деланным равнодушием, хотя сама слышала, как неубедительно это звучит. — Ничего, — Дженна пожала плечами, но в глазах её плясали лукавые искры. — Просто к слову пришлось. — Дженна… — Агата, — перебила её Дженна, уже без шуток. — Я не хочу идти туда одна. А с тобой мне спокойнее. Ты же не бросишь подругу в беде? — В беде? — Агата подняла бровь. — Ты идёшь на ужин, а не на поле боя. — С этими людьми — одно и то же, — вздохнула Дженна. Агата хотела отказаться. Хотела сказать, что ей нужно дома перебирать дневники, что она устала, что не настроена на светские беседы. Но где-то глубоко — там, где таились все её страхи и самые сокровенные надежды, — шевелилось что-то другое. Она вспомнила его взгляд на террасе. Тоску, которую не могла забыть. Пиджак на заднем сиденье своей машины, который так и не вернула. Имя, которое не решалась произнести вслух. — Ладно, — сказала она, и голос её прозвучал чуть хрипло. — Ладно, уговорила. Пойду. Дженна просияла — и в этот момент стала похожа на ту девушку, которая встретила Агату на пороге полгода назад. Светлую, тёплую, живую. — Спасибо! — воскликнула она. — Ты лучшая! — Знаю, — усмехнулась Агата, вставая. — Когда ехать? — Через час. Деймон сказал, чтобы никто не опаздывал. Я заеду за тобой, хорошо? — Хорошо, — кивнула Агата. — Тогда я побежала переодеваться. — Удачи! — крикнула Дженна уже в спину. Агата вышла на крыльцо, вдохнула прохладный вечерний воздух и на секунду замерла, глядя на темнеющее небо. «Что ты делаешь? — спросила она себя. — Зачем ты согласилась?» Она не знала ответа. Или знала, но не решалась признаться.***
Агата помогала Дженне и новой подружке Деймона — Энди — накрывать на стол. Энди оказалась высокой блондинкой с яркой улыбкой и той особенной, телевизионной плавностью движений, которая выдавала в ней ведущую. Она работала на местной телестанции, и Агата иногда видела её по экрану, когда случайно включала новости. Вживую Энди была ещё более живой — жестикулировала, смеялась, шутила, и от неё исходила волна лёгкой, непринуждённой энергии. — Тарелки сюда? — спросила Агата, принимая из рук Дженны стопку фарфора. — Да, на дальний край стола, — ответила Дженна, поправляя скатерть. — Деймон терпеть не может, когда всё навалено кучей. У него, знаешь ли, эстетический подход к жизни. — Эстетический подход? — переспросила Энди, усмехнувшись. — Ты называешь это эстетикой? Я называю это замашками нарцисса. Девушки засмеялись, и Агата почувствовала, как напряжение в плечах чуть отпускает. Она всё ещё не понимала, зачем согласилась прийти. Вокруг были взрослые люди, у которых свои разговоры, свои тайны, свои драмы. А она — всего лишь школьница, которую Дженна притащила как талисман «для разбавления атмосферы». Пока остальные гости не собрались, девушки начали болтать о разных вещах, и Агата ощутила себя неуютно. Несмотря на то, что между ней и Дженной были приятные, почти родственные отношения, в воздухе всё равно витало что-то неловкое. Может быть, потому что она знала, кто такой Деймон на самом деле. Может быть, потому что Элайджа должен был прийти. А может, потому что она не привыкла к таким сборищам — слишком камерным, слишком личным. — Всё же зачем я согласилась? — спросила она, бросив быстрый взгляд на Дженну, когда Энди отошла к буфету за салфетками. — Агата, — Дженна понизила голос, но в нём звучала та особенная, лукавая нотка, которую Агата уже научилась распознавать. — Ты же нравишься Элайдже, а он — тебе. — Что? — Агата замерла с вилкой в руке. — Не делай вид, что не понимаешь, — Дженна усмехнулась, поправляя прядь волос. — Как твоя старшая подруга — намекаю: не старая, а старшая, — так что тебе стоит взять себя в руки и действовать! — Первое, — Агата почувствовала, как к щекам приливает жар, — он мне не нравится. — Она замолчала, встретив насмешливый взгляд Дженны. — Ну… может, я им интересуюсь. Во-вторых, кто тебе сказал, что я ему нравлюсь? Дженна хихикнула — так звонко и по-девчоночьи, что Агата невольно улыбнулась. — Это по глазам понятно, — сказала Дженна. — Как он на тебя смотрит… Словно ты — единственный человек в комнате. Я такого взгляда даже от Аларика не видела, а мы с ним вроде как взрослые люди. — А он не староват для её возраста? Девочка ведь молодая, — вставила Энди, возвращаясь к столу. Она играла с локоном волос и улыбалась — без осуждения, скорее с любопытством. — А кого-то сейчас смущает возраст? — Дженна закатила глаза, как будто это было абсолютно несущественно. — Это просто симпатия, и всё, — отрезала Агата, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она чувствовала. Но внутри всё трепетало: и от разговора, и оттого, что Дженна заметила то, что она сама боялась в себе признать. — Ложь! — Энди покачала головой с видом знатока. — У мужчин не может быть просто симпатии. Есть страсть или любовь. Всё остальное — самообман. — Я предпочитаю старые традиции, — с гордым видом заявила Агата, откинув волосы назад. — Мужчины должны признаваться женщинам. А не наоборот. — Ох, кто ещё из нас старый? — осведомилась Дженна, и все три девушки рассмеялись в унисон. — Я, конечно, — ответила блондинка, легкомысленно бросив волосы за плечи. — И горжусь этим. Агата не смогла удержаться от улыбки, хотя беспокойство всё ещё поднималось в её груди. Этот разговор — лёгкий, почти ни к чему не обязывающий — отвлекал её от нервозности, создавая чувство близости и связи с подругами. Но мысли о Деймоне и Элайдже всё равно оставались в её сознании, дразня и заставляя задумываться о том, что происходит в её жизни. Она чувствовала пристальный взгляд Деймона на себе — контролирующий, властный, недовольный. Он стоял в дверях гостиной, скрестив руки на груди, и смотрел на них так, будто они мешали ему думать. Агата отвела глаза, сделав вид, что поправляет салфетки. Ей не нравилось, как он на неё смотрит — словно она была пешкой на его шахматной доске, которую он ещё не решил, куда поставить. На кухню зашёл Аларик — взъерошенный, с лёгкой небритостью и виноватой улыбкой. Он поцеловал Дженну в щёку, та нехотя, но приняла поцелуй, и сказал: — Джон пришёл. Дженна скривилась — так, будто проглотила что-то горькое. Она подошла к Агате и прошептала: — Боже, только не это. — Всё будет хорошо, — Агата подмигнула девушке, стараясь придать голосу больше уверенности, чем чувствовала. — Чудить сегодня буду только я. Обещаю. — Хорошо, — выдохнула Дженна, поправила платье и выпрямилась. — Пошли встречать. Агата взяла поднос с закусками и направилась вслед за Дженной в гостиную, где уже собирались гости. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя улыбаться. В конце концов, она обещала «чудить». А значит — надо держать марку.***
Ужин был в полном разгаре. За длинным столом в гостиной Деймона царил тот особенный, полусветский гул, который бывает, когда собрались люди, не слишком хорошо знающие друг друга, но вынужденные поддерживать беседу. Звякали вилки, шуршали салфетки, кто-то смеялся слишком громко, кто-то слишком тихо. Агата смотрела в одну точку — на перламутровый отблеск на краю своего бокала, — и хлопала ресницами, надеясь, что её не заметят. Желание исчезнуть нарастало с каждой минутой, словно стрелки часов безжалостно висели над ней, отсчитывая время до того момента, когда она сможет сбежать. Она не хотела слушать разговоры вокруг — о школе, о политике, о странных смертях, которые то и дело случались в Мистик Фолз. Просто сидела рядом с Элайджей и, для вида, ковырялась в своей тарелке, раскладывая овощи по краям, подальше от мяса, которое даже не пробовала. — А ты ведь Агата, подруга Елены, — раздался голос справа. — Мы с тобой уже виделись, жаль, что не так хорошо познакомились. Джон Гилберт смотрел на неё со своей обычной снисходительной улыбкой — той самой, которая заставляла кожу покрываться мурашками. Он сидел напротив, через два стула, но его взгляд был направлен прямо на неё, тяжёлый, изучающий. — Да, ты прав, — холодно отрезала Дженна, не дав Агате раскрыть рта. — Это не значит, что ты можешь к ней лезть, Джон. Она бросила на мужчину презрительный взгляд — такой острый, что, казалось, можно было порезаться. — Всё нормально, — Агата поспешила смягчить ситуацию, хотя внутри всё сжалось. — Да, я дружу с Еленой. — Ты ведь приехала из Англии? — Джон наклонился немного ближе, и Агата почувствовала запах его одеколона — резкий, дёшевый, почти удушающий. — Да. Из Лондона. — Она говорила осторожно, подбирая слова, стараясь не сказать лишнего. — После смерти отца я захотела перемен в жизни. — А твоя мать? — Джон подался вперёд, и в его глазах загорелся нездоровый, почти хищный интерес. — Я с ней не общаюсь. — Агата выпрямилась, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она чувствовала. — Я совершеннолетняя, так что в поддержке не нуждаюсь. Хотя опекун для школы имеется — мой крёстный. Она не добавила больше ничего. Не сказала, что крёстный — бармен и владелец лесопилки, который появляется раз в полгода. Не сказала, что мать — чужая женщина с её лицом. Не сказала, что каждое упоминание об этом режет по живому. — Ваша семья из благородных? Графство? — голос Элайджи прозвучал неожиданно, и Агата повернулась к нему. Он смотрел на неё с интересом — не тем, хищным и оценивающим, как у Джона, а скорее удивлённым, почти восхищённым. Как будто она была загадкой, которую он не ожидал встретить. — Вы правы, — ответила Агата, чувствуя, как к щекам приливает жар от его внимания. — Но я не унаследовала титул. Моя мать является графиней, но по документам я с ней никак не связана. Так что я не буду её наследницей. — Даже быть связанной с элитой — разве не круто? — вставила подружка Деймона, имя которой Агата благополучно не запомнила и вряд ли собиралась запоминать. Блондинка с идеальной укладкой жевала салат и смотрела на Агату с плохо скрытым любопытством. — Хотя титул у моей семьи есть, — продолжила Агата, не обращая на неё внимания, — мы не прямые потомки. Род графа прекратил существование после Джеймса Блэквуда и его дочери, Разерии. Она умерла до своей свадьбы, на руках жениха, в 1492 году. После этого наследником стал племянник графа, Саймон Блэквуд. Его сестра, Элеонора, стала приближённой к королевской семье в то время. — Боже, какая грустная история, — протянула блондинка с таким видом, будто речь шла о разбитой чашке. — Вы так хорошо знаете своё генеалогическое древо, это похвально, — заметил Джон, отпивая из своего стакана. Его взгляд стал ещё более пристальным, и Агата почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Мой отец занимался исследованиями, связанными с нашей семьёй, — объяснила она, чувствуя гордость за наследие, которое он оставил. — Один профессор в Гарварде даже написал диссертацию про графство. — А что случилось с женихом после гибели девушки? — спросил Джон, заинтересованно наклонившись. Слишком заинтересованно. — Он уехал из страны во Францию, к остаткам семьи девушки, — ответила Агата, вспоминая прочитанные накануне строки из дневников. — А как она умерла? — не удержалась блондинка, забыв про салат. — В официальных документах написано про самоубийство, — Агата помолчала, чувствуя, как тяжелеет воздух в комнате. — Но её отец и жених считали, что это убийство. Никлаус Майкелсон поклялся Джеймсу, что отомстит. Ну… так написано в дневниках графа. Она произнесла это — и мир вокруг словно дрогнул. Элайджа смотрел на Агату с ужасом. Не тем поверхностным, который бывает при плохих новостях, а глубоким, древним, почти животным. В его глазах плескалось что-то такое, от чего у неё самой замерло сердце. В тот момент, когда она закончила свой рассказ, он вдруг взял её за руку — осторожно, почти благоговейно, — и крепко сжал. «Он боится, — услышала Агата голос. Не свой, не Элайджи, не чей-то из присутствующих. Голос — чужой и до боли знакомый, как эхо из закрытой комнаты. — Боится. Страх поглощает его». Она ощутила, как её собственные ладони дрожат при этом контакте. Опять этот незнакомый голос — не тот, что был во снах, что-то новое, но пугающе родное. Несмотря на внутреннюю бурю, Агата старалась не выдать своих чувств. Она не отдёрнула руку. Не спросила, что случилось. Просто смотрела в его глаза и позволяла ему держать её. — Боже, так что именно случилось? — вмешался Деймон, наблюдавший за этой сценой с ленивой, но внимательной улыбкой. Он заметил реакцию Элайджи на слова блондинки — и решил воспользоваться моментом. — Сейчас ведь можно было бы уже узнать? Агата подняла брови, оглянулась на вампира — и вдруг осознала, что здесь, в этой ситуации, происходит нечто большее, чем просто разговор о прошлом. Деймон задумал что-то. В его планы входило, чтобы она развлекала мужчину, отвлекала, заговаривала зубы. А она, сама того не желая, играла по его правилам. — Даже на данный момент это невозможно узнать, — сказала Агата, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Она даже изобразила подобие улыбки — светской, ни к чему не обязывающей. — Людям в то время не особенно было интересно гибель какой-то девушки. А сейчас уж точно не найти никакой информации. Она снова сжала ладонь Элайджи — на этот раз сама, осознанно, и почувствовала, как его рука расслабляется. Они словно зависли в этом пространстве, где царила только их нежность — хрупкая, необъяснимая, но такая реальная. Это было мимолётное, но волнующее общение, где оба искали поддержку друг в друге, невзирая на всё сумбурное, что происходило вокруг. Агата повернулась к Элайдже. Её интерес к нему рос с каждой минутой — не только как к мужчине, который её привлекал, но и как к человеку, который видел мир таким, каким она только мечтала его увидеть. Он был для неё неразгаданной книгой, полной загадок и приключений. Ей хотелось узнать о его жизни, о тех странах и городах, которые он посетил. — В каких странах ты побывал? — спросила она, не скрывая любопытства. Элайджа, слегка удивлённый её вопросом — видимо, не ожидал такого поворота от девушки, которая только что рассказывала о смерти древней родственницы, — медленно начал рассказывать. Он с лёгкостью произносил названия городов, которые были полны историй и впечатлений: Париж с его романтикой, Рим с древностью, Лондон с его таинственностью, Венеция, что дышит водой и временем, Прага, где каждый камень помнит чужие тайны. Он перечислял страны Европы, Азии, даже несколько городов в Новом Свете — и в каждом его слове чувствовалась не сухая информация, а живое, тёплое воспоминание. Он делился тем, что пришлось ему по душе: архитектура, музыка, вкус уличной еды, запах дождя на старых мостовых. Агата слушала, затаив дыхание. — Ты знаешь, я всегда мечтала увидеть эти места, — призналась она, её глаза засияли от воображаемых картин. — А ты много времени проводил во Франции, не так ли? — Да, — голос его звучал тихо, словно он тоже погружался в воспоминания. — Я часто возвращался туда. Франция — это место, где я смог по-настоящему ощутить искусство и красоту жизни. — Я знаю французский, — с гордостью произнесла Агата, её улыбка стала шире. — Я обожаю их культуру, искусство, архитектуру. Мне было бы приятно поговорить с тобой на этом романтическом языке. Элайджа усмехнулся — не той холодной, вежливой усмешкой, которую она видела на людях, а настоящей, живой. В его глазах вспыхнула искорка задорного вызова. — Да? — переспросил он. — Тогда, может быть, ты покажешь мне свои навыки? — Pourquoi pas? — ответила Агата, улыбаясь от возможностей, которые открывались перед ними. Ей было приятно, что он готов поддержать её увлечение. Этот обмен предложениями чувствовался как нечто большее, чем простая болтовня — как начало их общего путешествия, где они могли изучать друг друга, находить новые грани и развивать свои отношения. С разговорами о путешествиях и культуре время пролетало незаметно. Они находили общий язык не только в словах, но и в эмоциях, которые связывали их. Каждое новое откровение приближало их друг к другу, и Агата понимала, что с Элайджей она может быть собой — свободной, искренней, увлечённой. Не нужно было притворяться сильной. Не нужно было скрывать свою боль. Теперь, когда между ними существовал этот тонкий, но прочный мост доверия, Агата чувствовала, как внутри неё рождается надежда — и стремление узнать больше не только о нём, но и о себе. О том, кем она становится в этом странном, переплетённом из тени и света городе. И о том, почему её сердце бьётся быстрее, когда он рядом. В следующий миг глаза Агаты закрылись. Она не спала — нет, она была где-то на грани, в той зыбкой, серебристой полосе между явью и сном, где время течёт иначе, а границы между прошлым и настоящим стираются. Она почти физически, чуть ли не под кожей, чувствовала Элайджу — его дыхание, его тепло, его добрую улыбку, обращённую только к ней. Ту самую улыбку, которой он, казалось, не дарил никому другому. И мир поплыл… «Вечернее небо было скрыто тучами, и на землю опускался слабый, молочный туман, придавая обстановке загадочный, почти потусторонний оттенок. Фонари в парке горели тускло, и их свет рассеивался в белесой дымке, не в силах разогнать тьму. Сегодняшний бал оказался скучным — музыка звучала лишь в далёком углу, приглушённая и какая-то чужая, а смех гостей доходил до неё словно из другого мира, через толстую стену непонимания. Разерия, погружённая в свои глубокие размышления, стояла у колонны и рассеянно крутила в пальцах край веера. Взгляд её блуждал по залу, ни на чём не задерживаясь, пока вдруг не наткнулся на знакомую фигуру. Ник — тот, кто пригласил её на этот вечер, — весело общался с какой-то незнакомой девушкой. Она была хороша собой: светлые волосы, открытая улыбка, платье цвета утренней зари. Ник смеялся над её словами, наклонялся к ней ближе, чем следовало, и в его глазах горел тот самый огонь, который Разерия привыкла видеть, когда он смотрел на неё. Это удивило её. Обида кольнула где-то под рёбрами — острая, непривычная. Ведь Ник пригласил именно её. Он сказал: «Ты будешь самой красивой на балу, Разерия. Только ты». А теперь даже не смотрел в её сторону. Не в силах оставаться на месте, она развернулась и, никем не замеченная, выскользнула из душного зала. Короткий коридор, пара ступеней — и вот она уже в зимнем саду. Здесь было прохладно, пахло влажной землёй, мхом и теми особенными, бледными цветами, что распускаются только в холоде. Стёкла оранжереи пропускали лунный свет, преломляя его в причудливые узоры на каменных дорожках. И там, среди зелени и лёгкого аромата цветов, она заметила его. Элайджа гулял в тишине — медленно, заложив руки за спину, погружённый в свои мысли. Его фигура выделялась на фоне пейзажа: тёмный костюм, строгая осанка, лицо, которое даже в полумраке казалось выточенным из мрамора. Он не заметил её сразу — или сделал вид, что не заметил. А потом повернулся. Заметив Разерию, он мягко улыбнулся. Это была та самая улыбка, которая могла растопить любой холод — искренняя, тёплая, без тени той отстранённости, которую он носил, как доспехи. И Агата — та, что смотрела этот сон откуда-то издалека, — почувствовала, как в груди Разерии разгорается тепло. Такое сильное, что, казалось, можно протянуть руку и коснуться его. — Разерия, — сказал он, приближаясь. Его голос был тихим, но в нём звучал лёгкий, неподдельный интерес. — Почему ты здесь? Почему не веселишься с остальными? — Там скучно, — ответила девушка, стараясь скрыть свою обиду. Она отвела взгляд на мгновение, потом снова посмотрела на него. Голос её прозвучал хмуро, но в глазах застыла лёгкая, щемящая нотка печали. — Ник веселится с какой-то леди… и тебя там не было. Элайджа смотрел на юную девушку и не мог отвести взгляд. Прекрасное чёрное платье идеально обрисовывало её фигуру — стройную, изящную, почти хрупкую. Волосы были аккуратно убраны наверх, открывая нежные черты лица, тонкую линию шеи, изгиб плеч. На её шее блестело ожерелье с красным камнем — то самое, подаренное Ником. Оно привлекало внимание, переливаясь в призрачном свете луны, подчёркивая её красоту и в то же время напоминая о том, кому она обещала этот вечер. — Разве не Ник пригласил тебя на бал? — спросил Элайджа, и в голосе его прозвучал едва уловимый вопрос — осторожный, почти невесомый. Его взгляд был сосредоточен и полон заботы, словно он пытался прочитать что-то в её лице, в её глазах, в том, как она стояла перед ним. — Он знает, — ответила Разерия, и в её словах прозвучала такая глухая, усталая грусть, что Элайджа почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. «Он знает, что я здесь. Он знает, что я ушла. И ему всё равно», — читалось в её опущенных плечах, в том, как она теребила край веера, в лёгкой дрожи, которая пробежала по её пальцам. Он увидел, как упала её уверенность — словно тень налетела на лицо, погасив последний свет. И в этот момент Разерия подняла голову и посмотрела на него совсем иначе — не как на старшего брата Ника, не как на случайного знакомого, а как на того, кто сейчас был рядом. Единственный, кто был рядом. — Но ты здесь, — произнесла она, придавая словам новые оттенки, — и у меня поднялось настроение. Девушка, не задумываясь, сделала шаг вперёд, потом другой — и оказалась совсем близко. Она не спрашивала разрешения, не раздумывала, правильно ли это. Просто протянула руки и обняла его — так, как обнимают того, кто стал пристанью в бушующем море. Это объятие было искренним и полным нежности. Она чувствовала, как его тепло передаётся ей — медленно, уверенно, разгоняя холод, который поселился где-то глубоко. На мгновение все тревоги исчезли, оставив только умиротворение — то редкое, драгоценное чувство, когда можно просто дышать и не бояться. Элайджа обнял её в ответ — сначала осторожно, потом крепче, прижимая к себе так, будто хотел защитить от всего мира. В его объятиях не было той сдержанной отстранённости, которую он показывал другим. Только тепло. Только желание уберечь. И в этот момент они оба понимали: здесь, в зимнем саду, окружённые темнотой и туманом, среди бледных цветов и призрачного света, они нашли друг в друге что-то особенное. Что-то, что могло противостоять всем ветрам и бурям, с которыми им предстояло столкнуться. Время замерло. Луна спряталась за облака, и тени вокруг стали гуще. Но им не нужен был свет — они видели друг друга достаточно хорошо. Им не нужны были слова — объятия говорили громче. Разерия закрыла глаза и позволила себе просто быть. Быть здесь. Быть с ним. Быть — несмотря на всё, что ждало их за стенами этого сада.» Агата открыла глаза. Она снова сидела за столом, в гостиной Деймона, среди гостей, которые о чём-то болтали. Напротив стоял почти нетронутый бокал, тарелка с остывшим ужином, свечи догорали в подсвечниках. Её рука всё ещё лежала в руке Элайджи — тёплая, надёжная, живая. Она не отдёрнула её. И он не отпустил. Они сидели так — молча, глядя друг на друга, — и никто вокруг не замечал, что между ними только что пролетела целая вечность. Или, может быть, замечал — но делал вид, что это в порядке вещей. Агата почувствовала, как где-то глубоко, в самом сердце, пульсирует алый камень на её шее — тот самый, что она нашла в коробке отца. Тот самый, который когда-то подарил Ник. — С тобой всё в порядке? — тихо спросил Элайджа, и в его голосе звучала та самая забота, которую она только что видела во сне. — Да, — ответила она, и голос её не дрогнул. — Всё хорошо. Она не сказала ему правду. Не могла. Не здесь, не сейчас. Но внутри себя она знала: то, что она увидела — не просто сон. Это ключ. И она должна понять, к какому замку он подходит. Агата закрыла глаза вновь, но что-то не пускало её в темноту. Она всё ещё слышала приглушённые разговоры за столом, звон бокалов, смех Энди — но видения не прекращались. Перед ней уже была другая картинка, яркая и пульсирующая, как живая рана. «Разерия стояла около высокого окна в восточном крыле поместья. Стекло было холодным, почти ледяным, но она не отстранялась — ей нравилось это прикосновение, оно помогало думать. Она смотрела прямо вниз, на усыпанную гравием дорожку, и было понятно: она стоит достаточно далеко, чтобы её не заметили, но всё вокруг было ей как на ладони. Её взгляд был прикован к одному месту — туда, где Элайджа шёл под руку с Катериной Петровой. Новой фавориткой Ника. Гостья — так называли её слуги за спиной, — с чёрными, как смоль, волосами, с глазами, которые умели смеяться и плакать по заказу. Она появилась в их доме три месяца назад, и с тех пор Ник не пропускал ни одного вечера без её общества. «Она умна, Разерия, ты бы оценила», — говорил он, целуя жену в лоб перед сном. «Она принесёт нам удачу». Разерия не верила в удачу. Она верила в расчёт. Супруг Разерии — тот, кого она называла «дорогим мужем» только на людях, — уверял, что осталось недолго до того момента, когда эта девушка покинет их дом. «Ещё пара недель, и мы закончим дела. Она исчезнет. Я обещаю». Но Разерия знала — обещания Ника стоят не больше, чем слова уличных торговцев. Красивые, звонкие — и пустые внутри. Она смотрела, как Катерина грациозно ступает по гравию, как её пальцы сжимают локоть Элайджи, как она запрокидывает голову и смеётся — звонко, наигранно. И внутри Разерии поднималось раздражение — глухое, вязкое, почти физическое. Ей хотелось выбежать, оттащить эту женщину, вцепиться в её чёрные волосы. Но виду она не показывала. У Разерии было правило — никогда не показывать того, что внутри. Она улыбалась Катерине за завтраком, предлагала ей лучшие комнаты, интересовалась её здоровьем. На людях они были почти подругами — милыми, внимательными друг к другу. Чтобы никто не мог даже слово сказать против Разерии. Ведь она могла быть только жертвой — хрупкой, обманутой, несчастной женщиной, которую муж променял авантюристку. Она не охотником — ну так точно все думали. А она позволяла им так думать. Разерия вздохнула, оторвалась от окна и повернулась к девушке, которая стояла чуть позади, терпеливо ожидая её распоряжений. — Мика, — голос её был ровным, почти безразличным, — позови сегодня сестёр. Я хочу прогуляться. — Конечно, миледи, — ответила миловидная шатенка с большими зелёными глазами, в которых горело обожание. Она смотрела на свою госпожу так, будто та была солнцем, вокруг которого вращался весь мир. Разерия уже даже не помнила, когда эта девчушка стала её главной служанкой, её спутницей, тенью, которая всегда была рядом. Но с ней она могла быть спокойна. Мика не задавала лишних вопросов, не лезла с советами, не осуждала. Она просто была — верная, надёжная, чуть наивная. И Разерия знала: эта девушка закроет свою госпожу от любой опасности, если понадобится. Без колебаний. Без сомнений. — Мне позвать лорда Клауса? — Мика нахмурилась, в её голосе прозвучала едва уловимая тревога. Разерия ухмыльнулась — уголками губ, так, чтобы никто не заметил. Она всегда знала, как все относятся к её мужу. Слуги ненавидели его. За то, что он забрал милую Разерию в свои лапы монстра. За то, что он якобы мучил её, не давал прохода, ревновал к каждому столбу. Хотя кто знает — он ли забрал её. — Не нужно, — ответила Разерия, поправляя браслет на запястье. — Возьми Клариссу и скажи Бекки, что мы пойдём. Не хочу, чтобы меня искали по всему поместью. — Конечно, — Мика сделала небольшой реверанс и бесшумно выскользнула за дверь. Разерия осталась одна. Она снова посмотрела в окно — туда, где Элайджа и Катерина уже скрылись за поворотом. Её лицо ничего не выражало. Только глаза — эти чёрные, бездонные глаза — светились чем-то, что трудно было назвать человеческим. «Жди, — подумала она. — Твоё время придёт, девчонка». Картинка сменилась. «Разерия сидела на траве в тени старого дуба. Пальцы её перебирали ткань белого одеяльца, которым был накрыт ребёнок. Маленькая девочка, которой было всего несколько месяцев, активно пыталась дотянуться до руки девушки — пухлыми пальчиками, неуверенно, но настойчиво. Разерия улыбалась. Улыбалась искренне — той редкой улыбкой, которая появлялась на её лице только здесь, в этом укромном уголке, подальше от чужих глаз. Она всегда понимала, что единственное существо, достойное её любви, — этот маленький комочек, эта девочка с глазами цвета утреннего неба. Вокруг неё сидели другие женщины и девушки — служанки, приближённые, те, кто составлял её свиту. Они говорили о чём-то, спорили, смеялись. Но Разерия их почти не слушала. Она прекрасно понимала, к кому ей надо — к малышке, которая тянула к ней руки и лепетала что-то невнятное, но такое родное. — Леди, поскорее бы все гости разъехались, — произнесла женщина лет тридцати пяти, глядя на Разерию с благоговейной улыбкой. — А то вы уже и так вся вымотанная. Разерия лишь кивнула, не вслушиваясь в суть разговора. Её пальцы гладили маленькую ладошку, и она чувствовала, как внутри разливается тепло — то самое, которое она никому не показывала. — Вот именно, — подхватила девушка, намного младше той, что начала этот разговор, — ей лет шестнадцать, не больше. — Если бы госпожа Изабель была здесь, она бы не позволила миледи напрягаться. Разерия не останавливала зарождающийся спор. Она знала, на кого он будет направлен. На ту самую «незваную гостью», которая крутилась вокруг её супруга. Как же так, возмущались служанки, как можно так грубо обижать прекрасную Разерию, такую кроткую, такую терпеливую, такую несчастную? Она слушала их краем уха, и где-то глубоко, под слоями усталости и притворства, ей было почти смешно. Если бы они знали. Если бы они хотя бы на миг заглянули в её душу — они бы ужаснулись. Но они не заглядывали. Им было удобно верить в сказку о невинной жертве. Она бы так и слушала этот разговор, но Ник подошёл к ней и поцеловал в макушку. Высокий, широкоплечий, с русыми волосами, которые всегда выглядели небрежно, будто он только что провёл по ним рукой. Его лицо — волевое, с острыми, высокими скулами и пронзительными светло-голубыми глазами, которые во тьме вспыхивали золотом. Благодаря поджарой, атлетичной фигуре и гибким, текучим движениям он одновременно походил и на элегантного аристократа, и на смертоносного хищника. — Любовь моя, ты решила выгулять нашу звёздочку? — произнёс он, и в голосе его звучала та особая, мягкая интонация, которую он приберегал только для неё и для ребёнка. Мужчина без церемоний подхватил девочку на руки, хотя малышка и сопротивлялась — забавно дрыгала ножками и хмурила крошечные бровки. Ник рассмеялся — громко, открыто, запрокинув голову. Его смех разнёсся по саду, заставив служанок переглянуться. На лице Разерии застыла улыбка. Та самая, которую она всегда показывала своему «дорогому» мужу. Мягкая, тёплая, чуть застенчивая. Улыбка женщины, которая счастлива в браке, даже если этот брак — клетка с позолоченными прутьями. — Ей нравится на свежем воздухе, — ответила она, поправляя складки платья. — Так же, как и мне. — Тогда мы должны чаще гулять вместе, — Ник перевёл взгляд с ребёнка на неё, и в его глазах мелькнуло что-то… неуловимое. То ли вопрос, то ли проверка. — Всей семьёй. — Конечно, дорогой, — Разерия склонила голову, и тень от дуба упала на её лицо, скрывая то, что нельзя было показывать. Она знала: эта прогулка, эти слова, эта «забота» — всё часть игры. И она играла. Так хорошо, что сама иногда забывала, где заканчивается маска и начинается лицо. Но малышка на руках Ника снова потянулась к ней — и на секунду Разерия позволила себе забыться. Позволила себе почувствовать то, что чувствовала на самом деле. Тепло. Любовь. Надежду. А потом она снова улыбнулась той самой улыбкой — и игра продолжилась.» Агата открыла глаза. Рука Элайджи всё ещё лежала на её ладони — тёплая, надёжная, живая. За столом кто-то говорил о погоде, кто-то смеялся, Дженна поправляла салфетку. Ничего не изменилось. Но внутри Агаты всё кипело. Она видела её. Настоящую. Не ту милую, хрупкую девушку из первых снов, а ту, кто умела ждать и бить наверняка. Ту, кто носила маску так долго, что сама забыла, где правда. Ту, кто смотрела на Катерину Петрову с холодным расчётом — и улыбалась служанкам, зная, что они её обожают. — Ты побледнела, — тихо сказал Элайджа, наклоняясь ближе. В его голосе звучала тревога — та самая, которую она только что видела во сне, когда Разерия смотрела на него из окна. — Всё в порядке, — ответила Агата, и голос её не дрогнул. — Просто… задумалась. Она не отпустила его руку. И он не отпускал. В её голове всё ещё звучал тот смех — Ника, подхватившего ребёнка, — и холодный, выверенный голос Разерии, которая отвечала «конечно, дорогой». Агату вырвали из мыслей — из тех далёких, туманных видений, где Разерия смотрела на Катерину с холодным расчётом, а Ник целовал её в макушку. Обсуждение событий, которые происходили на землях Мистик Фолз в старые времена, плавно пересеклось с темой странных смертей в маленьком городке. Кто-то упомянул тело, найденное у реки. Кто-то — старую легенду о проклятых землях, где даже трава не растёт. Кто-то просто вздохнул и сказал: «Вечно в этом городе что-то не так». Атмосфера становилась всё более напряжённой, и к разговору добавилось много мнений и воспоминаний. Дженна нервно теребила край скатерти, Джон смотрел в свой стакан с непроницаемым лицом, Энди хлопала ресницами, пытаясь вникнуть в суть. — Джентльмены могут выпить в комнате, — неожиданно предложила Энди, и мужчины, усмехнувшись, поднялись из-за стола. Аларик — первый, за ним Джон, потом Деймон с его вечной ленивой усмешкой. Элайджа медлил, бросив взгляд на Агату, но всё же последовал за остальными. Они направились в гостиную, оставив девушек в столовой — одну с тяжёлыми мыслями, других — с лёгкими, ни к чему не обязывающими разговорами. Агата нервно следила за происходящим. Она знала, что Деймон замышляет что-то, и это определённо её беспокоило. Этот вампир никогда не делал ничего просто так. Каждый его жест, каждая усмешка, каждый ленивый взгляд были частью какой-то сложной, многоходовой игры. И сегодня — она это чувствовала кожей — он задумал нечто, что касалось её. Или Элайджи. Или их обоих. Она не могла избавиться от ощущения, что её держат вне круга, что-то замышляя за её спиной. Голоса из гостиной доносились приглушённо, словно сквозь вату, и Агата ловила себя на том, что вслушивается в интонации, пытаясь уловить опасность. Девушки беседовали о всяких пустяках — Энди жаловалась на тяжёлый график съёмок, Дженна обсуждала рецепт яблочного пирога, — когда Агата, почувствовав необходимость проверить, что происходит с остальными, решила сделать шаг. Она поднялась, извинилась и направилась в гостиную. Но как только она вошла и подбежала к Элайдже, её взгляд упал на Деймона. Сальваторе смотрел на Аларика с таким ужасом, что у Агаты кровь застыла в жилах. Это был не тот ленивый, насмешливый взгляд, которым он награждал всех вокруг. Это был взгляд человека, который увидел нечто, что не должно было существовать. Взгляд, полный недоверия и… страха? Агата не поняла, что именно произошло, но инстинктивно схватила Элайджу за руку, крепко, почти больно. — Пойдёмте, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Десерт почти готов. Дженна просила помочь. Элайджа перевёл взгляд с Деймона на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление, благодарность, а может быть, и облегчение. — Конечно, — ответил он, и его голос был спокойным, но Агата чувствовала, как напряжены его мышцы под рукавом пиджака. Она потянула его за собой, уводя из гостиной, подальше от этого странного, почти враждебного взгляда Деймона. В столовой было светлее, спокойнее, и Агата на секунду позволила себе выдохнуть. — Элайджа, — начала она, когда они отошли достаточно далеко, — можешь побольше рассказать о твоём времяпровождении во Франции? — Она жаждала разговоров, которые могли отвлечь её от ненужных переживаний. От Деймона. От того ужаса в его глазах. От того, что она не понимала. — Тебе так интересно? — Элайджа посмотрел на неё с удивлением, но в его чёрных глазах зажглась искорка любопытства. И тепла. — Да, — ответила Агата, и теперь уже её голос стал мягче, почти мечтательным. — Я ведь упоминала, что почти каждую поездку с отцом ездила вместе с ним? Он часто брал меня в командировки, показывал старые города, соборы, музеи. Я выросла среди истории, Элайджа. Для меня Франция — это не просто страна. Это воспоминания. — Нет, ты не говорила, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучало что-то новое — нежность, смешанная с уважением. — Но я хочу услышать всё. Он отпустил её руку — ту самую, которую она сжимала в своей, — и вместо этого приобнял её за талию, мягко, почти невесомо, подталкивая к столу. Жест был естественным, не требующим объяснений — будто они делали так сотню раз до этого. Агата почувствовала, как тепло разливается по телу от этого прикосновения, и внутри неё что-то оттаяло. — С радостью поделюсь с вами этой замечательной историей, мистер Смит, — сказала она с лёгкой, почти игривой улыбкой, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. Но её глаза одновременно нашли Деймона, который остался стоять в дверях гостиной, провожая их взглядом. Мгновение их взгляды встретились. Агата смотрела на вампира в упор, и в её взгляде было предупреждение. Она не знала, что он задумал, но знала точно: она не позволит ему использовать её — или Элайджу — в своих играх. Она чуть прищурилась, чуть сжала губы — жест, который говорил: «Не смей. Не сейчас. Не здесь». Деймон усмехнулся — той самой своей усмешкой, от которой у Агаты обычно бежали мурашки, — но почему-то послушался. Отвёл взгляд. Отошёл к бару. Агата выдохнула. Обсуждение на другой стороне комнаты продолжалось, и в нём ощущалась напряжённость — голоса Аларика и Джона звучали приглушённо, но остро, как лезвия. Но с Элайджей рядом Агата чувствовала, как её разум успокаивается. В его присутствии эта вечеринка — с её скрытыми угрозами, намёками и взглядами — казалась не такой уж мрачной, как могла бы быть. Они подошли к столу. Свечи догорали, отбрасывая мягкие тени на скатерть, и в этом свете, в этом маленьком пространстве, их прошлое и его время переплетались в рассказах, которые обещали множество открытий. — Я был в Париже, когда мне было… — он запнулся, видимо, прикидывая, какой век назвать, чтобы не вызвать подозрений, — много лет назад. Город тогда был грязным, шумным, но живым. Не таким, каким его рисуют сейчас. — А я была в Париже с отцом, когда мне было двенадцать, — перебила Агата, и в её голосе появилась та особенная, детская ностальгия, которую она редко кому показывала. — Он водил меня в Лувр. Я смотрела на Мону Лизу и не понимала, почему все вокруг так замирают. А потом он сказал: «Потому что, Агата, в настоящем искусстве всегда есть загадка. И чем дольше на неё смотришь, тем больше вопросов она задаёт». Элайджа слушал, не перебивая. Его рука всё ещё лежала на её талии — не давяще, не собственнически, а просто… поддерживая. Будто он хотел сказать: «Я здесь. Я слушаю. Я с тобой». Агата рассказывала. О соборе Нотр-Дам, который тогда ещё не горел, о маленьких уличных кафе, где отец пил эспрессо, а она — горячий шоколад, о книжных лавках на набережных, где пахло старыми страницами и приключениями. Она говорила, и её голос становился всё тише, всё доверительнее — будто они были не в гостиной Деймона, полной скрытых угроз, а где-то далеко, в безопасном месте, где можно быть собой. — Ты скучаешь по нему? — спросил Элайджа, когда она замолчала. Агата кивнула, не доверяя голосу. — Очень. Он не стал говорить банальных «всё будет хорошо». Просто сжал её чуть сильнее — и этого оказалось достаточно. В столовую вернулась Дженна, неся в руках тарелку с десертом. Она с удивлением посмотрела на Агату и Элайджу, стоявших так близко, почти вплотную, но ничего не сказала — только улыбнулась краешком губ. — Поможешь? — спросила она, кивнув на поднос с чашками. — Конечно, — Агата нехотя отстранилась от Элайджи. — Извини, — шепнула она ему. — Я сейчас. — Я подожду, — ответил он, и в его голосе не было нетерпения. Только спокойствие. Агата помогла Дженне разлить чай и расставить десерт. Пальцы её дрожали — от напряжения, от близости, от того, что она не могла контролировать. Дженна заметила, но ничего не спросила — только накрыла её руку своей на секунду, молча, по-сестрински. Когда они вернулись в столовую, Аларик уже стоял у двери, хмурый и взволнованный. — Деймон ушёл, — сказал он, не глядя ни на кого конкретно. — Сказал, что у него дела. Дженна нахмурилась. — Какие дела? Сейчас? Вечером? — Не знаю, — Аларик пожал плечами, но Агата видела: он знает больше, чем говорит. — Сказал, что скоро вернётся. Или нет. — Или нет? — переспросила Энди. — Это что за ответ? — Деймон, — коротко бросил Аларик, и это имя прозвучало как исчерпывающее объяснение. Агата перевела взгляд на Элайджу. Тот стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел в темноту. Его лицо было непроницаемо, но она чувствовала — он тоже неспокоен. Может быть, даже знает, куда и зачем отправился Деймон. Она подошла к нему, встала рядом и тихо спросила: — Всё в порядке? Он повернулся к ней, и в его глазах — тех самых, чёрных, глубоких, полных веков — мелькнуло что-то похожее на благодарность. — Всё будет хорошо, — сказал он, и его голос был таким же тёплым, как минуту назад, когда он слушал её рассказы о Париже. — Не беспокойся. — Я не беспокоюсь, — соврала Агата. Он усмехнулся — и в этой усмешке не было насмешки, только мягкое, почти ласковое понимание. — Конечно, не беспокоишься. Они стояли так, глядя в тёмное окно, и за их спинами кто-то включал свет, кто-то смеялся, кто-то спорил. Но для них двоих этот вечер уже закончился — точнее, перешёл в то особенное, невесомое время, когда слова не нужны, а присутствие говорит само за себя. Агата знала: Деймон что-то задумал. И знала, что это не сулит ничего хорошего. Но сейчас, с Элайджей рядом, она могла позволить себе не думать об этом. Хотя бы несколько минут. И она позволила. Агата провела Элайджу обратно к столу. Её рука всё ещё лежала на его локте — бережно, но настойчиво, будто она боялась, что он исчезнет, если она отпустит. Он шёл молча, тяжело, но его дыхание уже выровнялось, а плечи больше не казались такими напряжёнными. Когда они вернулись в столовую, Агата поймала на себе взгляд Аларика — тот смотрел на неё с тревогой и каким-то странным, почти виноватым выражением. Она ответила ему недоверчивым, холодным взглядом, который говорила яснее любых слов: «Я знаю. Я всё знаю. И ты мне за это ответишь». Аларик опустил глаза первым. — Я сейчас, — шепнула Агата Элайдже, мягко высвобождая руку. — Тебе нужно посидеть. Отдохнуть. Он кивнул — и в этом кивке не было обычной уверенности, только усталость и какая-то странная, почти детская покорность. Агата пододвинула к нему стул, дождалась, пока он сядет, и только после этого направилась на кухню. Дженна действительно копашилась там уже слишком долго. Она стояла у стойки, нарезая яблоки для пирога, но делала это медленно, рассеянно, будто мысли её были где-то далеко. — Ты чего? — спросила Агата, останавливаясь рядом. — Да так, — Дженна пожала плечами, но в её голосе слышалась та особая, лукавая нотка, которую Агата уже научилась распознавать. — Смотрю на вас с мистером Смитом. Вы неплохо смотритесь вместе. — Дженна, — предостерегающе сказала Агата. — Что? Я ничего, — Дженна улыбнулась, но в глазах её плясали искры. — Просто говорю: попробуй с ним. Не отказывайся сразу. Вдруг это то, что тебе нужно? Агата хотела ответить что-то резкое, отрезающее, но вдруг — внутри неё что-то кольнуло. Странное, липкое предчувствие. Словно кто-то провёл холодным пальцем по позвоночнику, оставляя ледяной след. «Он внизу, в подвале, — прошептал голос. Чужой, незнакомый, но до боли знакомый. — Он очень зол. Они пожалеют о том, что натворили». Агата замерла, чувствуя, как холодный страх охватывает её. Не её страх — чужой. Элайджи? Или тот голос, который иногда звучал в голове, принадлежал кому-то другому? — Агата? — Дженна нахмурилась, заметив её побледневшее лицо. — Ты в порядке? — Да, — ответила Агата слишком быстро. — Всё хорошо. Я сейчас. Она вышла из кухни, но не в столовую — в коридор, к лестнице, ведущей вниз. Она не знала, зачем идёт туда. Не знала, что надеется найти. Но ноги несли её сами, будто кто-то невидимый тянул за ниточки. В доме Деймона было множество комнат — старых, тёмных, с высокими потолками и тяжёлой, давящей атмосферой. Она могла бы легко заблудиться, если бы не Елена, которая недавно показывала ей старые помещения, когда они искали книги по истории Мистик Фолз. Спуск в подвал оказался узким, с каменными ступенями, стёртыми временем. Внизу было темно — только слабый свет пробивался из-под двери в конце коридора. Агата шла медленно, стараясь ступать бесшумно, но сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук разносится по всему дому. Она толкнула дверь. И оказалась лицом к лицу с ним. Элайджа сидел на полу, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Его голова была опущена, руки безвольно лежали на коленях. Он не смотрел на неё — буравил взглядом стену напротив, и в этом взгляде было столько ярости, что Агата на секунду замерла, не в силах сделать шаг. Он был зол. Не той горячей, взрывной злостью, которая ищет выхода, а холодной, глубокой, как ледник. Злостью, которая копилась веками и теперь грозила прорваться. Но когда он медленно поднял голову и его взгляд встретился с её, что-то в нём дрогнуло. Лед не растаял, но покрылся тонкой сетью трещин. Агата застыла на месте, не зная, что делать. Ей хотелось бежать — от этого взгляда, от этой ярости, от того, что она не понимала. Но ноги не слушались. Элайджа поднялся. Медленно, почти лениво, как хищник, который не торопится. Он сделал шаг к ней, потом другой — и остановился всего в нескольких сантиметрах. Так близко, что она чувствовала холод, исходящий от его тела, и слышала его дыхание — ровное, но какое-то надломленное. Дрожь пробежала по телу Агаты. Ей пришлось поднять голову, чтобы встретить его тёмный, глубокий взгляд — и в этот момент она поняла, что он не причинит ей вреда. Не потому, что не мог. А потому, что не хотел. Её зрачки расширились, во рту пересохло от страха, но это был не тот страх, который парализует. Это был страх, который заставляет действовать. «Я не позволю ему запугать меня, — подумала она. — Вторжением в моё личное пространство? Нет, так не работает». Она выпрямилась, расправила плечи и посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. Но вместо того, чтобы отстраниться или сказать что-то резкое, Элайджа вдруг прижался к ней. Не объятия — нет, скорее почти безвольное касание, словно он искал опору, точку, за которую можно держаться, когда мир рушится. Агата не шелохнулась. Она медленно, осторожно потянула его руку к своей, переплела пальцы, и начала гладить его ладонь — мягко, успокаивающе, как гладят испуганное животное. Её прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но в них было столько тепла, сколько она могла дать. И она чувствовала, как гнев в нём тает. Не исчезает — нет, — но отступает, уступая место чему-то другому. Усталости. Опустошению. И — странно — благодарности. Его плечи опустились, дыхание стало глубже, ровнее. Он не отстранялся. Просто стоял, позволяя ей держать его за руку, и в этой тишине, нарушаемой только их дыханием, было столько недосказанных слов, столько эмоций, которые не требовали объяснений. Прошло несколько минут. Может быть, десять. Может быть, вечность. Когда Элайджа наконец поднял голову и встретился с ней взглядом, в его глазах уже не было льда. Только усталая, почти болезненная искренность. Он улыбнулся — той улыбкой, которую Агата видела в своих снах, когда Разерия стояла у окна, а он смотрел на неё снизу вверх. В этот момент её сердце пропустило удар. И она поняла — он заметил. «Вот дерьмо, — пронеслось в её голове. — Это было так неловко». Она почувствовала, как кровь приливает к щекам, и быстро отпустила его руку, делая шаг назад. Потом ещё один, восстанавливая дистанцию, которая была уютной для неё — и только для неё. — Прощай, — произнёс он. Голос его был тихим, почти беззвучным, и в нём слышалась такая растерянность, что Агата не сразу поняла, правильно ли расслышала. А потом он развернулся и пропал — там, где темнота смыкалась за его спиной, скрывая фигуру. Агата осталась стоять на месте, глядя ему вслед. В голове шумело, сердце колотилось, и она никак не могла понять, что только что произошло. Это мгновение, наполненное нежностью и притяжением, было таким неожиданным, таким хрупким, что она боялась дышать, боялась, что оно рассыплется, как сон на рассвете. Но оно не рассыпалось. Осталось где-то под рёбрами, тёплым, щемящим комком. Она рванула наверх, не разбирая дороги. Влетела в гостиную — и сразу увидела Деймона. Он стоял, облокотившись о стол, с самым беззаботным видом, будто только что вернулся с прогулки, а не из попытки убить Первородного. Агата схватила его за локоть — крепко, почти до боли, — и потащила за собой, в сторону, подальше от чужих ушей. Деймон попытался вырваться, но она держала мёртвой хваткой. — Ты что делаешь? — спросил он, в его голосе смешались раздражение и удивление. — Ты идиот, — прошипела Агата, не отпуская его. — Сейчас Элайджа ушёл из дома очень разозлённым. Ты понимаешь, что ты наделал? — Что ты сказала? — Деймон замер, и его лицо на мгновение потеряло свою обычную ленивую насмешливость. — Он мёртв! — Сам иди проверь! — Агата почти выкрикнула эти слова. — Он жив, Деймон. Жив и очень зол. И теперь он знает, что вы пытались его убить. В этот момент к ним подошёл Аларик. В руке он держал телефон, и его лицо было бледным, почти серым. Он смотрел на Агату, потом на Деймона, и не мог подобрать слов. — Только что мне звонил Стефан, — наконец выдавил он. — Он сказал… он сказал, что Первородного можно убить, только если клинок остаётся в теле. А мы… мы вытащили его. Его слова прозвучали как приговор. Агата почувствовала, как земля уходит из-под ног. Они вытащили клинок. Значит, рана зажила. Значит, Элайджа жив. Но теперь он знает. И он не простит. — Вы просто дегенераты! — закричала Агата, и её голос разнёсся по комнате. — Как можно было действовать, не зная ничего?! Она была в ярости. Не той холодной, выверенной, которую показывала Деймону, а настоящей, кипящей, готовой выплеснуться наружу. — Успокойся, — сказала она сама себе, но это прозвучало как приказ. — Успокойся. Она отвернулась от мужчин, схватила со стола первый попавшийся стакан и залпом осушила его. В горле обожгло — виски, крепкий, горький. Она не пила крепкое алкоголь почти год, но сейчас это было необходимо. Потом она наполнила второй стакан — и резко бросила его в Деймона. Виски разлетелся брызгами, стакан покатился по полу, и вампир даже не шелохнулся — только смотрел на неё с тем самым выражением, которое она ненавидела: беспомощное удивление, будто он понятия не имел, о чём она говорит. — Что мы теперь будем делать? — спросил Аларик, и его голос дрожал. — Просто закончим начатое! — отрезал Деймон, но Агата видела: его уверенность шаталась, как тростинка на ветру. — Как? — Агата сделала шаг к нему, сокращая расстояние. — Ты ведь понимаешь, что не можешь его убить! Аларик, он к себе точно не подпустит! Ни тебя, ни Стефана, никого, кто с ним связан. — Мы что-нибудь придумаем, — Аларик попытался успокоить её, но в его глазах читалась та же паника. — Главное сейчас — пойти к Елене. Она должна знать. — Я иду с тобой, — настойчиво заявила Агата. — Не-а, — Деймон покачал головой. — Мне хватает Елены. — Тебе хватает? — Агата усмехнулась — зло, горько. — Тебе не хватает мозгов, Деймон! Чтобы понять, что ты натворил. Она резко выхватила из его рук кинжал — тот самый, которым они пытались убить Элайджу. Металл был холодным, тяжёлым, и Агата почувствовала, как по пальцам пробежала дрожь. — Он подпустит к себе меня, — сказала она твёрдо. — А вас — нет. Я не допущу того, чтобы мои близкие оказались в опасности из-за твоей спеси. Так что не вмешивайся! Нужно было сначала думать, а потом делать. — Если ты думаешь, что очаровала его и он будет как рыцарь — не убьёт тебя, — усмехнулся Деймон, но в его усмешке не было прежней самоуверенности, — то ошибаешься. — Да ну? — Агата посмотрела на него в упор. — А с тобой у него такие прекрасные отношения, Деймон? И он не попытается навредить тебе и Стефану? Так что послушай меня и не рыпайся! Твоё время думать окончено. И за главного сейчас — я. Она перешагнула через его возражения — буквально, шагнув вперёд, — и толкнула вампира в сторону, освобождая себе путь. Деймон не сопротивлялся. Стоял, глядя на неё с тем самым выражением, от которого у Агаты кипела кровь: беспомощное удивление, будто он не имел никаких представлений о том, о чём она говорит. — Ты с ума сошла, — пробормотал он, но не двинулся с места. — Возможно, — бросила Агата, не оборачиваясь. — Но я не позволю вам умереть. Она направилась к выходу, сжимая кинжал в руке. Её сердце колотилось, но не от страха — от злости. Злости на Деймона за его бездумную жестокость, на Аларика за слабость, на себя за то, что не заметила, не предотвратила. До слёз её разозлило то, как выражение лица Деймона резко сменилось на беззащитное удивление, как будто он не имел никакого понятия, о чём она говорит. Будто он не планировал убийство Первородного, которое могло обернуться катастрофой для всех. В голове у неё уже рождался план. Смутный, опасный, почти безумный. Она должна была найти Элайджу. Должна была объяснить — или хотя бы попытаться объяснить, — что не все они желали ему смерти. Что она — не с ними. Что она… Что она? Что она чувствовала к нему? Агата не знала. Не хотела знать. Но сейчас было не до размышлений. Она выбежала из дома Деймона, не оглядываясь. Ночь встретила её холодом и ветром. Где-то вдалеке сверкнула молния — или просто показалось. Агата крепче сжала кинжал и побежала в темноту, туда, где, она надеялась, он ждал ее. Последствия могли очень сильно ранить её сердце. Но она не могла поступить иначе.***
Агата ехала на большой скорости к загородному дому Елены. Чёрная «Субару» летела по ночной трассе, разрезая темноту фарами, и в этом полёте не было ничего, кроме паники. Паника захлёстывала её, затуманивая разум, мешая дышать, мешая думать. Она сжимала руль так, что костяшки побелели, и смотрела на дорогу сквозь пелену слёз, которые ещё не пролились, но уже жгли глаза. «Ты должна, — прошептал чужой голос в голове. Тот самый, который она слышала уже несколько раз. — Он опасен. Ты не убьёшь его. Он будет жив. Его поглотит сон». Голос пытался успокоить, но дрожь в теле не утихала. Агата знала, что Элайджа разговаривал с Еленой — она чувствовала это кожей, каждой клеткой. Знала, что он очень зол, и это пугало её ещё сильнее. Не за себя. За Елену. За Стефана. За всех, кто мог попасть под его гнев. Она не знала, что скажет. Не знала, как остановит его. Но знала — должна попытаться. Дом Елены показался из темноты внезапно. Агата даже не заглушила двигатель, просто вылетела из машины, хлопнув дверцей, и побежала к крыльцу. Воздух вокруг был пропитан напряжением. Он сгущался, давил на плечи, на грудь, мешая дышать. Где-то вдалеке ухал филин, и этот звук казался предзнаменованием. Элайджа стоял на крыльце — высокий, неподвижный, как статуя. Его лицо было бледным, глаза — чёрными, бездонными, и в них не было ни тепла, ни той мягкости, которую Агата видела всего час назад. Только холод. Только решимость. Только ярость, скрытая под слоем ледяного спокойствия. Агата бросилась к нему, не чувствуя под собой ног. — Подожди, пожалуйста, подожди, Элайджа! — крикнула она, хватая его за руку, вцепляясь в его пальцы так, будто от этого зависела чья-то жизнь. — Ты не должен этого делать! Пожалуйста, послушай! Она говорила быстро, сбивчиво, почти задыхаясь. Слова путались, рассыпались, но она продолжала, потому что молчать было страшнее. — Уходи, — холодно ответил он, и в его голосе не было той теплоты, которую она слышала за ужином. Только сталь. — Это не твоё дело. Он попытался высвободить руку, но Агата не отпустила. Она стояла перед ним, загораживая путь в дом, и чувствовала, как внутри неё что-то сжимается от его ледяного тона. — Они не знают, что творят! — возразила она, делая шаг вперёд, сокращая расстояние. — Им промыли мозги! Деймон, Аларик… они не понимали, что делают. Они испугались. Испугались за себя, за своих близких. Но это не значит, что они заслуживают смерти! Элайджа молчал. Его лицо ничего не выражало, но Агата видела — он слушает. Она подняла руки и осторожно, почти невесомо, взяла его за лицо, заставляя встретиться взглядами. Её пальцы дрожали, но она не убрала их. Смотрела в его чёрные глаза — те самые, которые видели столько веков, столько боли, столько предательств, — и искала в них ту искру, которая была только для неё. А потом она перевела взгляд на Елену, которая стояла в дверях, бледная, с широко раскрытыми глазами. Агата подала ей сигнал — короткий, почти незаметный кивок, — и та поняла. Шагнула назад, за порог, и дверь за ней закрылась. — Иди домой, — тихо сказал Элайджа, не оборачиваясь. — С Еленой ничего не случится. В его голосе всё ещё звучало спокойствие — то самое, которое противоречило смятению в его душе. Агата чувствовала это. Знала, что он хочет верить ей, но не может. Знала, что гнев переполняет его, и она — последняя преграда. — Я не могу, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Прости, Элайджа. Пожалуйста, прости. Слёзы побежали по её щекам — тихо, беззвучно, как дождь по стеклу. Она не вытирала их. Не прятала. Пусть видит. Пусть знает, что ей больно. Пусть знает, что она не с ними. Не с Деймоном. Не с Алариком. Она — с ним. Но не может позволить ему убивать. Элайджа смотрел на неё с жалостью — той особенной, щемящей жалостью, которая бывает, когда видишь, как кто-то мучается, и не можешь помочь. Но в его глазах читалась решимость. Он знал, что должен закончить начатое. Должен — ради себя, ради своей безопасности, ради того, чтобы его больше никогда не пытались убить. — Ты ничего не сделала в отличие от них, — произнёс он, и его голос стал чуть мягче. Он приобнял её за плечи, пытаясь отодвинуть в сторону, освободить проход. Агата почувствовала, как дрожит его тело. Этот человек — Первородный, проживший тысячу лет, убивавший и видевший смерть бесчисленное количество раз, — дрожал. От гнева. От боли. От чего-то ещё, чему она не могла найти названия. Она смотрела в его глаза — и просила. Просила прощения за то, что сейчас сделает. Умоляла не винить её. Потому что у неё не было выбора. И в этот момент она крикнула. Не громко, нет — скорее выдохнула, вырвала из себя этот звук, будто вырывала из груди кусок собственного сердца. Её крик растворился в ночи, и ей показалось, что вместе с ним уходит что-то важное. Что-то, что никогда не вернётся. А потом она сделала то, что должна была. Прежде чем всё стало совершенно невыносимым — прежде чем он успел отстраниться, прежде чем она успела передумать, — она осторожно, почти невесомо, поцеловала его в щеку. Прощание. Последнее воспоминание, которое она хотела оставить. Себе. Ему. Этому моменту, который рассыплется через секунду. Она почувствовала его дыхание — холодное, прерывистое. Почувствовала, как напряглись мышцы под её пальцами. И когда их взгляды встретились, она увидела в его глазах нечто, от чего сердце пропустило удар. Шок. Болезненный, резкий, невыносимый. Он не понял сначала. Не понял, что она делает. А потом… Клинок вошёл в его тело без звука. Металл разрезал ткань, кожу, мышцы — и остановился где-то глубоко, там, где должно было остановиться. Агата не смотрела на рану. Смотрела в его глаза — и видела, как в них угасает свет. Она не убила его. Голос сказал правду: «Он будет жив. Его поглотит сон». Но сейчас, в этот момент, когда он стоял перед ней, а клинок уже был в его теле, она чувствовала себя убийцей. Картинки мгновенно сконцентрировались, сжались, как пружина, и она закричала. Не сдерживаясь, не прячась, позволяя этому крику вырваться наружу, разорвать тишину, разбить ночь на осколки. Она упала на колени. Слёзы текли по щекам — не переставая, не высыхая. Руки тряслись. Тело не слушалось. Где-то далеко, словно сквозь вату, она слышала, как открылась дверь, как кто-то выбежал на крыльцо. Елена. Она накинулась на Агату с объятиями — резко, почти грубо, прижимая к себе так сильно, будто боялась, что та исчезнет. Они обе вцепились друг в друга, дрожа, плача, задыхаясь. Искали в этой поддержке единственное спасение — в этом мире, который только что рухнул, и в том, который ещё не построили. — Тш-ш-ш, — шептала Елена, гладя её по волосам. — Всё хорошо. Всё будет хорошо. Но Агата знала: не будет. Уже не будет. Она потеряла сознание — провалилась в темноту, мягкую, тягучую, невесомую. И там, в этой темноте, не было снов. Только пустота. Только тишина. Только чувство, что она сделала что-то непоправимое. Когда Агата открыла глаза, первым, что она увидела, был потолок. Не свой — чужой, высокий, с лепниной, которую она не узнала. Комната была уютной, тёплой, с камином, в котором догорали дрова, и мягким светом настольной лампы. Дом Сальваторе. Она узнала его по запаху — старым книгам, дорогому дереву и чему-то ещё, неуловимому. У неё не было сил подняться. Тело отказывалось подчиняться — будто кто-то вынул все кости, оставив только кожу и пустоту. Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как боль — не физическая, другая — разливается по венам, проникает в каждую клетку. Она убила его. Не до смерти — нет, но ударила клинком. Та самая, которая час назад держала его за руку, гладила по ладони, успокаивала. Та самая, которая смотрела в его глаза и видела там тепло. Она предала его. Это сознание вызывало в ней невиданную боль — острую, режущую, невыносимую. Слёзы потекли градом — она даже не заметила, когда начала плакать. Просто вдруг поняла, что лицо мокрое, а в груди — пустота. Она закрыла лицо руками и зарыдала — навзрыд, как не плакала даже после смерти отца. Потому что тогда она была жертвой. А теперь — палачом. «Это было порвано», — думала она, но это не облегчало её страдания. В ней зрела любовь к Элайдже — та самая, которую она боялась признать, но которая росла, крепла, заполняла собой все щели. И теперь эта любовь смешалась с чувством вины, с ужасным предательством, с пониманием, что она сделала то, что никогда не сможет исправить. Счастье, которое было у неё, теперь казалось недоступным. Далеким, как звёзды на рассвете, которые гаснут одна за другой, пока не остаётся только серое, пустое небо. Где-то рядом зашуршало одеяло, и чья-то рука легла ей на плечо. — Агата, — тихо сказала Елена. — Ты не одна. Я здесь. Агата не ответила. Не могла. Только плакала — и чувствовала, как внутри неё умирает что-то важное. Или, наоборот, рождается заново — из пепла, из боли, из слёз. Она не знала, что будет завтра. Не знала, увидит ли Элайджу снова — и захочет ли он её видеть. Не знала, простит ли он её когда-нибудь. Но знала одно: этот миг — когда клинок вошёл в его тело, а она стояла на коленях и кричала, — останется с ней навсегда. И ничего уже не будет, как прежде.
