Солнце и Луна

Глава 16.

      Агата добиралась до школы одна.       Она могла бы попросить Дженну подвезти её, могла бы позвонить Бонни, но не стала. Ей нужно было побыть одной — в тишине, в пустоте, где никто не задаёт вопросов и не смотрит с жалостью. Чёрная «Субару» катилась по знакомым улицам Мистик Фолз, но всё вокруг казалось чужим — словно она смотрела на этот город сквозь мутное стекло, не в силах дотянуться до его тепла.       Тяжесть на душе давила, сжимала грудь, мешала дышать. Она не хотела видеть сладкую парочку — Стефана с Еленой. Их счастье, их объятия, их тихие разговоры, от которых у них двоих загорались глаза, — всё это напоминало ей о собственных потерях. О том, чего у неё никогда не было. Или было — но она не успела это удержать.       Чувства, возникшие в её сердце, были знакомы и болезненны, как в день похорон отца. Та же пустота под рёбрами. Те же слёзы, которые не проливались, но жгли изнутри. Та же беспомощность перед тем, что нельзя изменить.       «Я не думала, что когда-нибудь испытаю это снова», — пронеслось в её голове. Она сжала руль, остановилась на парковке, выключила двигатель и несколько секунд просто сидела, глядя на школьные двери. Обычное утро. Обычные ученики, которые спешат на уроки, смеются, обсуждают домашние задания и вчерашние вечеринки.       А она чувствовала себя чужой среди них. Как будто носила в себе знание, которое не делится, и опыт, который не объяснишь.       Агата вышла из машины, поправила лямку рюкзака и медленно направилась ко входу. В коридоре было шумно — кто-то бежал, кто-то громко здоровался, кто-то спорил у шкафчиков. Она скользила взглядом по лицам, ни на ком не задерживаясь, пока её внимание не привлекла Кэролайн.       Та стояла у своего шкафчика, поправляя идеально уложенные волосы и болтая с какой-то одноклассницей. Увидев Агату, Кэролайн расплылась в улыбке — той самой, яркой, почти ослепительной, которая умела разгонять тучи даже в самый пасмурный день.       — Агата! — воскликнула она, подбегая к подруге. — Ты чего такая хмурая? Опять не спала?       — Что-то вроде того, — ответила Агата, стараясь улыбнуться в ответ.       — Ладно, я тебя сегодня отвлеку, — Кэролайн взяла её под руку и повела к лестнице, болтая без умолку. — Ты не представляешь, что вчера случилось!       Агата слушала — и понемногу напряжение в плечах отпускало. Кэролайн говорила о каких-то пустяках, о школьных сплетнях, о том, что учительница по литературе задала слишком много читать на выходные, о том, что в столовой испортили её любимый рецепт курицы. Обычная жизнь. Обычные проблемы. И в этой обычности было что-то успокаивающее, почти терапевтическое.       — Девичник — отличная идея! — заметила Агата, когда Кэролайн предложила собраться у неё в пятницу.       — Правда? — Кэролайн просияла. — Я думала, ты откажешься. Ты вечно занята своими книгами и дневниками.       — Иногда нужно отвлекаться, — пожала плечами Агата.       — О, это точно, — Кэролайн вздохнула, и её лицо вдруг стало серьёзным. — Ага, с Мэттом вообще ничего не получается. А я ведь его люблю, — она обиженно фыркнула, но в глазах её плескалась неподдельная грусть. — Он хороший. Добрый. Но какой-то… нерешительный. А я хочу, чтобы меня завоевывали. Понимаешь?       — Понимаю, — тихо сказала Агата. И действительно понимала.       Кэролайн помолчала секунду, потом посмотрела на неё с той особенной, взрослой серьёзностью, которая появлялась на её лице редко, но метко.       — А ты как сама? — спросила она, понизив голос. — Ты же… первый раз убила. Я никогда не забуду свой опыт. Это было ужасно.       Агата почувствовала, как холодок пробежал по спине. Слова Кэролайн ударили в самую точку — туда, где боль ещё не зажила, где рана была свежей и кровоточащей. Она вспомнила: клинок в руке, его глаза, шок, который она увидела в них перед тем, как он потерял сознание. Свои слёзы. Свой крик.       — Это был последний раз, — сказала Агата, и голос её прозвучал твёрже, чем она чувствовала. — Мне тяжело принять то, что я сделала. Но это был правильный поступок.       Она почти верила в это. Почти. Но где-то глубоко, в самом тёмном уголке души, гнездилось сомнение — маленькое, но настойчивое. «Правильный для кого?» — шептал внутренний голос. — «Для него? Для тебя? Или для тех, кто боялся его мести?»       Кэролайн, не говоря ни слова, шагнула вперёд и обняла её. Крепко, по-настоящему, как обнимают того, кто нуждается в поддержке, но не просит её вслух.       — Ты сделала всё правильно, — прошептала блондинка ей в плечо. — Я знаю, что это тяжело. Поверь, я знаю. Но ты не одна.       Агата почувствовала, как тепло от поддержки подруги снова обволокло её, проникло под кожу, согрело замёрзшее сердце. И несмотря на всю непростоту ситуации, в её груди на миг зажглась искра надежды — маленькая, слабая, но живая.       Они продолжали общаться — идти по коридору, свернули в пустующий класс, сели на подоконник. Кэролайн рассказывала о своих планах на будущее, о том, что хочет поступить на журналистику, о том, что её мама, шериф, до сих пор не знает, что она вампирша. Говорила о страхах, о мечтах, о том, как трудно быть сильной, когда внутри — сплошные сомнения.       Слова Кэролайн дарили Агате силы — те самые, которые были так необходимы сейчас. Помощь, которую она искала не только в книгах или старых записях, но и в своих близких друзьях, становилась всё более очевидной. Не нужно было носить тяжесть в одиночку. Не нужно было притворяться, что всё хорошо.       С каждым новым разговором о простых радостях жизни, о школьных буднях и заботах, пусть даже и банальных, Агата ощущала, как частички её боли начинают растворяться в тепле дружбы. Не исчезать — нет, раны останутся надолго, может быть, навсегда. Но боль становилась тише. Терпимее.       Они болтали до звонка. О парнях, о погоде, о том, что в столовой снова дают невкусный суп. О том, что Кэролайн хочет покрасить волосы в рыжий, но боится, что не пойдёт. О том, что Агате стоит чаще улыбаться, потому что у неё красивая улыбка.       Агата слушала, кивала, иногда вставляла свои замечания — и постепенно чувствовала, как внутри неё оживает что-то давно забытое. Лёгкость. Или хотя бы её подобие.       Вот так, среди кружева сладких воспоминаний и ностальгии, среди шума школьных коридоров и простых, человеческих разговоров, она надеялась, что раны сердца со временем угаснут. Не заживут — угаснут. Перестанут кровоточить. Станут просто частью её истории, которую она сможет рассказывать без слёз.       А пока — она просто шла на урок. Рядом с подругой. И чувствовала, что это уже немало.       

***

      Девушки сидели на кухне дома Елены, и для Агаты это было словно глоток свежего воздуха. После школьной суеты, после тяжёлого разговора с Кэролайн, после всего, что случилось прошлой ночью, эта кухня — с её выцветшими занавесками, запахом корицы и старого дерева — казалась маленьким островком безопасности. Атмосфера была уютной и тёплой, и, находясь здесь, Агата чувствовала себя почти комфортно.       Почти. Потому что воспоминания о встрече с Элайджей не покидали её. Они застревали в голове, как заноза: его глаза, его голос, его руки, которые дрожали, когда она держала его лицо в своих ладонях. И тот момент — когда клинок вошёл в его тело, а она смотрела, не в силах остановиться. Эти воспоминания сливались с её чувствами, создавая в душе лёгкую настороженность, смешанную с тянущей, глухой болью.       Она смотрела на подруг, которые болтали о пустяках, и пыталась быть здесь — в этом моменте, с ними, а не там — в темноте, где остался он.       — Китайскую или пиццу? — предложила Елена, перебирая варианты для перекуса. Она листала меню на телефоне, и её голос звучал жизнерадостно, почти беззаботно, но Агата видела — подруга тоже не в порядке. У неё под глазами залегли тени, и улыбка была чуть натянутой. Вопрос о еде был попыткой отвлечься — для всех.       Но внимание Агаты было где-то далеко, в глубине её мыслей. Она не ответила сразу — только моргнула, возвращаясь в реальность.       — Лучше я, — вдруг вставила Кэролайн. Она сидела напротив, и её взгляд случайно упал на фото Мэтта, стоящее на столе в деревянной рамке. Елена, видимо, не убрала его после того, как они смотрели старые снимки.       Кэролайн закрыла глаза на секунду — и Агата заметила, как её пальцы сжались в кулак. Она прекрасно осознавала, как раздражение нарастает внутри подруги. С лёгким напряжением Кэролайн отвернулась, как будто желая избежать лишних эмоций, но её лицо стало жёстче.       — Нет, я! — Агата, не раздумывая, выхватила телефон у вампирши. Движение было резким, почти грубым, но она сделала это не со зла — просто нужно было переключить что-то. Переключить внимание Кэролайн, переключить свой собственный ум. Она вышла из галереи, открыла меню с фильмами и села на кухонный табурет, стараясь не смотреть на расстроенную подругу.       Повисла тишина — не тяжёлая, скорее задумчивая.       — Как вы думаете, Джон честен? — спросила Агата, нарушая молчание. Она не знала, почему спросила именно сейчас. Может быть, потому что разговор о Джоне — о том, кому можно верить, а кому нет, — был безопаснее, чем разговор о том, что у неё на душе.       — Я не знаю, во что верить, — ответила Бонни, и её голос был полон размышлений и деликатных нюансов. Она сидела, поджав под себя ноги, и крутила в пальцах край скатерти. — Я думаю, он в растерянности. Он не знает, кому доверять. И это делает его опасным — не потому, что он злой, а потому, что он непредсказуемый.       — Плюс один, — добавила Кэролайн с горечью. Её взгляд вновь упал на фото Мэтта, но на этот раз она не отвела глаза, а посмотрела на него с каким-то странным, почти печальным спокойствием. Будто прощалась — с ним, с их историей, с надеждой, которая ещё теплилась. Но она быстро тряхнула головой, отгоняя лишние мысли, и спросила: — А какой фильм будем смотреть?       — Может, «Дневник памяти»? — предложила Агата, желая найти нечто, что бы их отвлекло. Этот фильм был старым, проверенным, с предсказуемым сюжетом и гарантированным хэппи-эндом. Именно то, что нужно, когда мир вокруг рушится.       — Сколько раз мы его смотрели? — с недоумением спросила Елена, её брови изгибались в сомнении. Но в голосе не было раздражения — скорее лёгкое удивление.       — Да какая разница? — возразила Агата с лёгкой усмешкой, чувствуя, как напряжение в комнате начинает постепенно рассеиваться. — Хороший фильм можно пересматривать бесконечно. Как старых друзей.       — О, это ты сейчас про нас? — Кэролайн усмехнулась, и в её глазах наконец загорелся тот самый озорной огонёк, который Агата так ценила.       — А ты догадливая, — парировала Агата.       Девушки засмеялись — негромко, но искренне. И в этом смехе, таком простом и живом, было что-то исцеляющее. Дружеская атмосфера возвращала их к тем весёлым временам, когда их проблемы казались меньшими. Когда самым сложным выбором был — китайская кухня или пицца, а не жизнь и смерть.       Улыбки и общие обсуждения о том, что смотреть, помогали отвлечься от постоянного давления и тревог, с которыми им приходилось сталкиваться всё это время. Таким образом, даже максимально тяжёлые моменты могли смягчиться в дружеском окружении, и это придавало им сил.       — Давайте так: сначала закажем пиццу, а потом включим «Дневник памяти», — подвела итог Елена. — И никаких споров.       — А если я хочу китайскую? — капризно спросила Кэролайн.       — Закажешь себе отдельно, — отрезала Елена. — Но пиццу мы будем есть вместе. Такова цена дружбы.       — Тяжёлая цена, — вздохнула Кэролайн, но в её глазах плясали смешинки.       Они уже почти договорились, когда входная дверь открылась и в дом вошла Дженна. Она была в лёгком пальто, с распущенными волосами и странным, почти загадочным выражением лица.       — А вы чего такие скучные? — спросила она, оглядывая девушек. — Всё дома сидите? На улице такая погода, а вы… пиццу собрались заказывать?       — А что не так с пиццей? — нахмурилась Кэролайн.       — Всё не так! — Дженна подошла к столу, взяла яблоко из вазы и откусила большой кусок. — В городе концерт сегодня. Живая музыка, фуршет, танцы. Я как раз собиралась идти. Аларик обещал подвезти, но он занят, а одной скучно. Пойдёмте все вместе?       Девушки переглянулись.       — Концерт? — переспросила Агата. — Какой?       — Местная группа, играют что-то вроде фолк-рока. Говорят, неплохо, — Дженна пожала плечами. — Ну так что? Сидеть тут и лить слёзы или пойти развеяться?       Агата почувствовала, как в груди поднимается что-то тёплое — согласие. Ей не хотелось сидеть дома, уткнувшись в книгу, или, что ещё хуже, оставаться наедине с мыслями об Элайдже. Ей хотелось забыться. Хотя бы на несколько часов.       — Я за, — сказала она первой.       — Я тоже, — подхватила Кэролайн, мгновенно оживляясь. — Только причешусь.       — Ты всегда причёсана, — усмехнулась Елена. — Ладно, уговорили. Пошли.       Бонни молча кивнула, и это было решающим.       Через пятнадцать минут они уже шли по вечерним улицам Мистик Фолз — все вместе, смеясь и болтая о пустяках, как будто ничего страшного не случилось. Как будто Элайджа не лежал сейчас в забытьи, а Деймон не строил новые козни. Как будто мир был простым и добрым.       Кафе, где проходил концерт, оказалось уютным — с низкими потолками, свечами в банках и маленькой сценой в углу. Народу было немного: несколько пар, компания студентов и одинокая женщина с ноутбуком за дальним столиком.       Девушки сели за большой стол у окна, заказали чай и десерты, и вскоре начался концерт.       Музыка была тихой, мелодичной, с нотками джаза и фолка. Гитара, скрипка, мягкий женский вокал — всё это создавало ту особенную, камерную атмосферу, когда хочется просто сидеть и слушать, не думая ни о чём.       Агата смотрела на сцену, но не видела. Перед её глазами всё ещё стояло лицо Элайджи — его шок, его боль, его глаза, которые смотрели на неё с таким доверием, а она…       Она отпила чай, обжигаясь, и заставила себя вернуться в реальность. Рядом болтали подруги, Дженна рассказывала что-то смешное про Аларика, Кэролайн строила глазки парню за соседним столиком, а Елена смотрела на Стефана, который только что вошёл и искал её взглядом.       «У них всё будет хорошо», — подумала Агата. — «У них должно быть хорошо».       А у неё? Она не знала.       Но сегодня, в этом кафе, под тихую музыку и заварной чай, она могла позволить себе не знать. Могла позволить себе просто быть — среди друзей, среди тепла, среди жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что.       И она слушала музыку. И пыталась дышать. И верила, что завтра будет новый день. Возможно, не лучший. Но новый.       Музыка разносилась по помещению, заполняя каждый уголок теплом и светом. Гитара пела, скрипка плакала, а голос певицы — низкий, чуть хрипловатый — рассказывал историю о любви, которая сильнее времени. Девушки смеялись и танцевали, кружась между столиками, не заботясь о том, как это выглядит со стороны. Вокруг царила радость — настоящая, живая, почти забытая, — и каждый момент был наполнен жизнью.       Кэролайн, ощутив прилив независимости и той особенной, вампирской смелости, которая иногда заставляла её делать безумные вещи, неожиданно побежала на сцену. Она выхватила микрофон у солистки (та только удивлённо моргнула) и объявила:       — Эта песня — для одного очень упрямого парня, который никак не может понять, как ему повезло!       Зрители засмеялись, зааплодировали. Кэролайн светилась от волнения — щёки розовые, глаза блестят, голос чуть дрожит от первого аккорда. Но когда она запела, Агата забыла обо всём. Голос у Кэролайн оказался чистым, сильным, с той особенной, щемящей ноткой, которая пробирала до мурашек.       Она пела о любви, о том, что «иногда нужно просто поверить», и смотрела при этом прямо на Мэтта, который сидел за столиком у окна, сжимая в руках стакан с колой. Его лицо было растерянным, но в глазах горел тот самый огонь, которого Кэролайн так ждала.       — Она смелая, — тихо сказала Бонни, наклоняясь к уху Агаты.       — Или безумная, — усмехнулась Агата. — Но это её и красит.       Они стояли рядом, плечом к плечу, и смотрели, как Кэролайн заканчивает песню под громкие аплодисменты. А потом Бонни вдруг повернулась к Агате и сказала — тихо, почти шёпотом, будто боялась, что кто-то ещё услышит:       — Агата… я хотела тебе сказать. Я встречаюсь с Джереми.       Агата замерла. Переварила услышанное. Потом медленно, очень медленно повернулась к подруге.       — С Джереми? — переспросила она. — С Джереми Гилбертом? С тем самым, который ест мою запеканку без спроса?       — С ним, — Бонни покраснела — впервые за долгое время, — и её лицо светилось от счастья. — Я знаю, это странно. Он младше. И он… ну, ты знаешь, какой он иногда. Но мне с ним хорошо. Он заботливый. И смешной. И…       — Бонни, — перебила Агата, и Бонни замолчала, готовясь к осуждению. — Я очень рада за вас.       — Правда? — Бонни выдохнула, будто с плеч свалилась гора. — Я боялась, что ты не поймёшь. Что подруги будут против…       — Глупости, — Агата обняла её. — Главное, чтобы ты была счастлива. А Джереми… он хороший парень. Несносный, но хороший.       Елена, которая подошла к ним, услышав последние слова, кивнула:       — Я тоже за. Если он посмеет тебя обидеть — я его сама прибью.       — Эй! — возмутился Джереми, который тоже оказался рядом. — Я здесь, между прочим!       — И прекрасно слышишь, что мы о тебе думаем, — парировала Елена. — Так что старайся.       Все рассмеялись — даже Агата. Смех был лёгким, почти беззаботным, и на секунду ей показалось, что всё это — не её жизнь. Что она — обычная девушка, которая пришла на концерт с подругами, слушает музыку и радуется за влюблённых. Без вампиров. Без проклятий. Без боли.       Но тошнота — та самая, глухая, подступающая к горлу, — напомнила ей, что это не так.       Агата сделала шаг в сторону, отходя от компании, чтобы не портить настроение своим друзьям. Она не хотела, чтобы они видели, как ей плохо. Не хотела, чтобы их вечер омрачался её состоянием. Она улыбнулась — той самой, натянутой улыбкой, которую носила как маску, — и направилась к барной стойке.       — Что-нибудь покрепче? — спросил бармен, молодой парень с веснушками.       — Коктейль. Самый сладкий, какой есть, — ответила Агата.       Она ждала свой заказ, перебирая пальцами край стойки, и пыталась заглушить депрессию. Алкоголь — не решение, она знала. Но сегодня, в этот вечер, она надеялась, что хотя бы на время он поможет ей избежать подавленности, которая всё ещё гложила её изнутри. Коктейль оказался ярко-розовым, с крошечным зонтиком и долькой апельсина. Агата сделала глоток — сладко, приторно, почти противно, — но внутри стало чуть теплее. Или просто показалось.       А потом начался ад.       Агата не поняла, что произошло сначала. Просто вдруг стало жарко — слишком жарко для осеннего вечера. А потом она увидела огонь.       Огромные языки пламени начали распространяться по залу откуда-то из-за сцены, зажигая всё на своём пути. Шторы вспыхнули мгновенно, как бумага. Деревянные стулья затрещали, задымились. Люди закричали — не от боли, от ужаса.       Посетители в панике толкались друг к другу, в попытках вырваться к выходу. Кто-то упал, кто-то звал детей, кто-то просто застыл на месте, не в силах пошевелиться. Эта атмосфера ужаса накрыла Агату с головой, парализуя, лишая воли.       «Не стой! — крикнул внутренний голос. — Беги! Ищи подруг!»       Агата оглянулась. Елена? Нет. Кэролайн? Нет. Бонни?..       — Бонни! — закричала она, но голос утонул в общем шуме.       Пламя заполнило пространство вокруг. Дым стал густым, едким, застилал глаза, разъедал горло. Агата пригнулась, пробираясь между столиками, и вдруг её взгляд упал на Бонни — она лежала на полу, у входа в служебное помещение, и не двигалась.       Ужас охватил Агату — холодный, липкий, невыносимый.       — Бонни! — она рванула к подруге, но чья-то рука схватила её за плечо.       — Не лезь! — рявкнул голос.       Агата обернулась и увидела его. Мужчина — тот самый, Джонас? — стоял в центре зала, раскинув руки, и его глаза горели странным, неестественным светом. Из его пальцев вырывались струи пламени, и он управлял ими, как дирижёр оркестром, направляя огонь туда, куда хотел.       — Что вы творите? — закричала Агата, бросаясь к нему. — Сейчас же потушите всё это!       Её слова оказались безрезультатными. Джонас даже не взглянул на неё. Его взгляд был устремлён куда-то в пустоту — или в самое сердце пламени, которое он создавал.       — Остановитесь! — снова крикнула Агата, но голос сорвался.       И вдруг — внутри неё что-то щёлкнуло.       Какие-то тёмные голоса — не её, чужие, но до боли знакомые — зарычали, зашипели, наполняя голову тяжёлым, угрожающим шёпотом. Голоса были разными — мужскими, женскими, детскими? — но их объединяла одна мысль, одна воля, одна ярость.       «Не смей, — прорычал самый громкий. — Если ты подойдёшь ближе, мы убьём тебя. И твоего последнего ребёнка».       Агата почувствовала, как по телу пробежала дрожь — не от страха перед Джонасом, а от того, что этот голос был внутри неё. Он говорил её устами, её волей. Он был… частью её? Или она — частью его?       Джонас вздрогнул. Его глаза расширились, и он отшатнулся, будто его ударили. Пламя на секунду дрогнуло, но не погасло.       — Уходите! — закричал он, уже не так уверенно. — Это не ваша война! Уходите!       Агата не слушала. Она бросилась к Бонни, подхватила её под мышки, пытаясь поднять. Бонни была тяжёлой — без сознания, обмякшая, как тряпичная кукла. Агата тащила её к выходу, задыхаясь от дыма, и пламя лизало её плечи, и голоса в голове шипели, рычали, угрожали, но она не останавливалась.       — Помогите! — крикнула она, и в этот момент пришёл Мэтт.       Он вынырнул из дыма, как призрак — светловолосый, с красными от едкого воздуха глазами. Без слов подхватил Бонни, закинул её руку себе на плечо, и они вместе — Агата, Мэтт, Кэролайн, которая появилась откуда-то сбоку, — выбежали на улицу.       Свежий воздух ударил в лёгкие, обжигая, но это было спасение. Агата упала на колени, кашляя, вытирая слёзы, которые текли по щекам от дыма и ужаса. Рядом Мэтт укладывал Бонни на траву, проверял пульс, дышит ли она.       — Жива, — выдохнул он. — Без сознания, но жива.       Агата закрыла глаза и беззвучно поблагодарила всех богов, которых знала.       Когда Бонни пришла в себя, её первым словом было:       — Агата?       — Я здесь, — Агата сжала её руку. — Всё хорошо. Ты в порядке.       — Что случилось? — Бонни попыталась сесть, но голова закружилась, и она откинулась обратно.       — Не знаю. Пожар. Этот мужчина… Джонас… он использовал магию, — Агата говорила быстро, сбивчиво, но потом замолчала, увидев, как побледнело лицо подруги.       — Он хотел убить нас, — тихо сказала Бонни. — Я почувствовала. Его ненависть… она была направлена на нас.       — Нас? — переспросила Агата.       — На ведьм. На тех, кто связан с магией. Я не знаю точно, но… — Бонни замолчала, её взгляд стал стеклянным.       Вернувшись обратно к кафе — вернее, к тому, что от него осталось, — Бонни вдруг попыталась отправить Агату домой.       — Ты не должна здесь быть, — сказала она, сжимая её локоть. — Ты не ведьма, не вампир. Ты человек, Агата. А это… это наша война.       — Я не брошу вас, — возразила Агата, но в голосе её не было прежней уверенности.       — Ты и не бросаешь. Ты просто уезжаешь, потому что так безопаснее. Для всех. — Бонни посмотрела ей в глаза. — Пожалуйста. Я не вынесу, если с тобой что-то случится.       Агата хотела спорить. Хотела крикнуть, что она не бесполезна, что она может помочь, что голоса в её голове — они тоже что-то значат, что она не просто человек.       Но она посмотрела на Бонни — бледную, измученную, с обожжёнными бровями и трясущимися руками — и поняла: спорить бесполезно. И, может быть, даже жестоко.       — Хорошо, — тихо сказала она. — Я уеду. Но если что — звоните сразу. Не геройствуйте.       — Обещаю, — Бонни улыбнулась — слабо, но искренне.       Агата обняла её на прощание.       Она села в машину и уехала, чувствуя себя трусихой. Бесполезной. Ненужной в этой битве, которая разворачивалась вокруг.       «Ты не бесполезна, — прошептал внутренний голос. — Ты — ключ. Они просто не знают этого».       Агата не ответила. Только сжала руль и нажала на газ.       Дома, не в силах сдержать набежавшие эмоции, Агата устроила настоящий погром.       Она влетела в гостиную, сбросила с полки стопку книг — они разлетелись по полу с глухим стуком. Схватила со стола кружку и швырнула её в стену — та разбилась на мелкие осколки, забрызгав обои чаем. Перевернула вазу с засохшими цветами, отшвырнула ногой стул, содрала со стены маленькую картину, которую когда-то купила на ярмарке.       Она не кричала — просто уничтожала. Крушила. Рвала. Ломала. Потому что если бы она не делала этого руками, ей пришлось бы делать это с собой.       Когда силы кончились, она опустилась на пол среди обломков и разодранных страниц и долго сидела так, глядя в одну точку. Дышала тяжело, прерывисто, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.       — Ничего, — прошептала она себе. — Ничего страшного. Это просто вещи. Вещи можно заменить.       Но она знала: не вещи были важны. Важно было то, что она оставила там, в горящем кафе. Часть себя. Часть своей веры в то, что она может что-то изменить.       Агата поднялась, перешагивая через осколки, и медленно, как старая, больная женщина, направилась в спальню. Она не стала убирать погром — пусть лежит. Пусть напоминает. Хотя бы о том, что она ещё жива и способна чувствовать.       Она легла в постель, не раздеваясь, не задергивая шторы. Легла на спину, глядя в потолок, и старалась не думать. Не думать о том, что произошло сегодня — пожар, Джонас, голоса. Не думать о том, что сказал Элайджа перед тем, как она вонзила в него клинок. Не думать о том, что будет завтра.       Она просто лежала и ждала, когда сон придёт и укроет её своей тёплой, глухой темнотой.       «Войди в мир глубокого сна, — прошептал внутренний голос. — Оставь все страхи за пределами сознания. Там, во сне, ты сильнее. Там ты — не просто Агата».       Она закрыла глаза — и провалилась. В темноту. В тишину. В ту самую пустоту, где не было ни боли, ни страха, ни сожалений.       Только сон. Только надежда, что завтрашний день окажется лучше. Или хотя бы не хуже.       

***

      «Разерия сидела за столом, откинувшись на спинку резного стула, и лениво крутила в пальцах бокал с тёмно-рубиновым вином. Свет свечей мерцал на поверхности напитка, отбрасывая алые блики на её бледные пальцы, на скатерть, на его лицо. Она смотрела прямо на Элайджу — не отрываясь, почти вызывающе, но в глубине её чёрных глаз теплилось что-то другое: усталость, нежность, может быть, даже надежда.       Он сидел напротив, перелистывая книгу в кожаном переплёте — какую-то старую хронику, которую знал почти наизусть, но продолжал читать, чтобы не смотреть на неё слишком долго. Потому что если смотреть слишком долго — можно забыть, о чём думал. Его пальцы скользили по страницам, но глаза то и дело поднимались от текста и останавливались на девушке. Мгновение — и снова в книгу. Ещё мгновение — и снова на неё.       — О чём думаешь? — спросил он, приподняв брови, и в его голосе не было обычной сдержанной отстранённости — только мягкое, почти детское любопытство.       Разерия сделала глоток вина, не торопясь, позволяя ему ждать.       — Да так… — она задумчиво провела пальцем по краю бокала, и стекло издало тонкий, печальный звук. — Может, съездим к морю? Поездка будет долгой, но все же… Я так устала сидеть в четырёх стенах.       Она улыбнулась — той своей особенной улыбкой, мягкой, тёплой, чуть застенчивой. Когда такое выражение появлялось на её лице, никто не мог ей отказать. Ни слуги, ни друзья, ни даже он — Первородный, проживший тысячу лет и видевший сотни таких улыбок. Но её — не мог.       Элайджа отложил книгу, положил локти на стол и подался вперёд.       — Может быть, чуть позже, — сказал он, и в его голосе прозвучала та особенная, бережная нотка, которую он приберегал только для неё. — Ник говорил с тобой?       Она нахмурилась — совсем чуть-чуть, так, что заметил бы только тот, кто знал её по-настоящему.       — О чём?       Элайджа помолчал, будто взвешивая слова. Потом покачал головой и произнёс:       — Да так. Не важно.       Но это было важно. Разерия знала — он не стал бы спрашивать просто так. Никогда не спрашивал просто так. Значит, между братьями что-то произошло — что-то, о чём ей не говорят, что-то, что держат в тени, как старые тайны.       Она не стала настаивать. Не стала задавать вопросы, на которые он не хотел отвечать. Только сделала ещё один глоток вина — и поставила бокал на стол, аккуратно, чтобы не стукнуть.       Элайджа встал. Медленно обошёл стол, и каждый его шаг был бесшумным, плавным, как у хищника, который не торопится. Он остановился рядом с ней, и Разерия почувствовала его тепло — такое живое, такое настоящее, что у неё перехватило дыхание.       Он наклонился — и поцеловал её в лоб.       Не в губы, не в щёку. В лоб — так целуют тех, кто дорог. Тех, кого хотят защитить от всего мира.       Его губы были прохладными, почти холодными, но от этого прикосновения по телу разлилось тепло. Разерия закрыла глаза и позволила себе просто быть — быть в этом моменте, быть с ним, быть той, кого он выбрал.       Она знала: за стенами этой комнаты — интриги, ложь, опасность, Ник с его новыми планами и Катерина, которая крутится вокруг, как змея. Но здесь — здесь был только он. И она. И этот поцелуй в лоб, который был нежнее любых слов.       — Когда поедем к морю? — спросила она тихо, не открывая глаз.       — Скоро, — ответил он. — Я обещаю.       И она поверила. Потому что он никогда не давал обещаний, которые не мог сдержать.»