Глава 17.
25 мая 2026 г., 10:29
Глава 17.
«Разерия тихо сидела у кровати, облокотившись на край, и наблюдала за спящим мужчиной. Свет утра — ещё робкий, молочный, едва пробивающийся сквозь плотные шторы — ложился на его лицо мягкими, золотистыми бликами. Её взгляд был полон нежности, той особенной, тихой нежности, которую она не показывала никому, кроме него. Сердце наполняло тепло — такое живое, такое настоящее, что, казалось, оно может растопить даже вековой лёд. Она гладила пальцами его лицо — медленно, почти невесомо, боясь разбудить. Проводила по линии скул, по ямочке на подбородке, по чуть приоткрытым губам, которые шептали что-то во сне. Её прикосновения были нежными, как первый снег, как лепестки роз, которые ветер уносит в ночь. Она улыбалась, стараясь сохранить это мгновение навсегда в своей памяти — каждый миг, каждое движение, каждый вздох. Не желая его разбудить, она легонько наклонилась и поцеловала его нос — коротко, чуть касаясь. Потом лоб — там, где рыжеватые волосы падали на бледную кожу. Потом щёки — одну, другую, снова и снова, как бы даруя ему частички своей любви, которые он, даже во сне, принимал без вопросов. Запустив вторую руку в его волосы — мягкие, чуть вьющиеся на концах, с медным отливом, — она осторожно встряхнула их, позволяя распуститься в том беспорядке, в котором они были. Эта простая близость наполняла её счастьем; она знала, что именно такие моменты имеют значение в их жизни. Не балы, не приёмы, не интриги. А вот это — когда мир сужается до размеров одной комнаты, одной кровати, одного дыхания на двоих. Ник, чувствуя её прикосновения, вдруг шевельнулся. Сначала чуть нахмурился во сне, потом уголки его губ дрогнули в улыбке. А потом он резко, но мягко обнял её и, перевернувшись, улёгся на её оголённый живот — тяжело, по-хозяйски, но в этом движении было столько ласки, что Разерия невольно рассмеялась. Он закрыл её ноги одеялом, подоткнул края, как будто желал защитить и укрыть её от всего мира — от ветра, от холода, от чужих взглядов. — Ник, — прошептала она, и голос её был тихим и игривым, с той особенной, утренней хрипотцой, которая появляется только после долгого сна. — Если ты проснулся, может, займёмся чем-нибудь? Он не открыл глаза. Только сильнее прижался к ней, утыкаясь носом в изгиб её талии. — Я не хочу вставать, — ответил он, и голос его был низким, бархатным, убаюкивающим. — Давай так проведём всю вечность. Я и ты — только мы. Он говорил это так просто, будто вечность была у них в кармане. Будто никто не ждал снаружи — ни враги, ни слуги, ни Катерина с её чёрными кудрями и притворной улыбкой. Будто они были единственными людьми на свете. Разерия ощутила, как его слова проникают в неё, наполняя спокойствием. Такое глубокое, бездонное спокойствие, которое бывает только в самых безопасных гаванях. Она чувствовала тяжесть его тела на своём животе, тепло его дыхания, которое щекотало кожу. В его объятиях она чувствовала уют и безопасность — не ту, хрупкую, которая держится на замках и стенах, а настоящую, которая рождается из доверия. В этот момент она понимала: не хочет никуда уходить. Ей хотелось затеряться в этом мгновении, оставить все заботы и проблемы позади, за тяжёлыми шторами и запертыми дверями. Время словно остановилось в их маленьком мире, и ей было приятно забыть о внешнем, сосредоточившись только на теплоте и близости, которые они разделяли. Она запустила пальцы в его волосы снова — мягко, перебирая пряди, и почувствовала, как он довольно вздохнул. — Вечность, — прошептала она, пробуя слово на вкус. — Это долго. — Не с тобой, — ответил он, и в его голосе не было ни тени сомнения. Разерия закрыла глаза. Позволила себе погрузиться в это тихое счастье — без мыслей, без страхов, без завтрашнего дня. Только здесь. Только сейчас. Только он и она. И одеяло, которым он укрыл её ноги. И солнечные блики, которые ползли по стене. И его дыхание, ровное, спокойное, как прибой. Эти мгновения были важнее всякой суеты, важнее балов и титулов, важнее даже тех тайн, которые она носила в себе. Потому что тайны уходят. А это — остаётся. Она улыбнулась — и позволила себе забыть. Хотя бы на час. Хотя бы на утро. Хотя бы на ту самую вечность, которую он обещал.»***
Девушка сидела на кухне, покачиваясь на стуле, и с любопытством рассматривала книгу, лежащую перед ней на столе. Это была одна из старых записей её отца — потрёпанный блокнот в кожаном переплёте, с пожелтевшими страницами и выцветшими чернилами. Полная его заметок и размышлений о жизни, о том, как он видел окружающий мир, о людях, которых встречал, и о тайнах, которые так и не разгадал. Агата перелистывала страницы, иногда останавливаясь на абзацах, где почерк становился особенно нервным, торопливым — там, где отец записывал что-то важное, сокровенное. Она искала ответы. Не на вопросы о вампирах или проклятиях — сейчас не об этом. Она искала ответ на другой вопрос: как бы он поступил, если бы оказался на её месте в этот момент? Что бы он сказал ей о боли, о предательстве, о том, что она сделала? Понял бы он? Простил? Или отвернулся бы, как отвернулась мать? Такое чувство собиралось в ней как облако, готовое разразиться дождём. Почему-то ей казалось, что сегодня что-то изменится, что этот день наполнен особой энергией и важностью. Агата не могла объяснить это рационально — просто чувствовала кожей, каждой клеткой, как воздух вокруг становится плотнее, как время течёт иначе. Это ощущение было знакомо ей — отдалённо, смутно, — напоминало удивительные моменты из детства, когда она ждала чудес. В тот период, когда мир казался бесконечно большим, а жизнь — полной возможностей, такие предчувствия не покидали её. Они были её спутниками, её тайными друзьями. Однако странные сны уже не возвращались к ней вот уже семь лет, и это казалось ей необычным. Семь лет — срок немалый, особенно для тех, кто привык, что ночи полны образов и голосов. Она пыталась вспомнить, какие именно образы и послания они несли, но всё, что оставалось, — это лёгкое недоумение о том, как её жизнь изменилась. Воспоминания о том времени были размыты, словно старое фото, которое потеряло чёткость, и, возможно, этим и объяснялось её чувство отсутствия — отсутствия чего-то важного, что когда-то было частью её. Глядя на книгу, Агата почувствовала, как небольшая полоса света пробивается через окно, осветив страницы. Солнце — неяркое, осеннее — легло жёлтым прямоугольником на пожелтевшую бумагу, и на секунду ей показалось, что строчки засветились изнутри. Она прижала руку к книге, ладонью к бумаге, словно вытягивая из неё мудрость, которую отец вложил в эти слова много лет назад. В этом простом действии ей становилось легче. Папины слова, начертанные с любовью — даже там, где он писал о трудном, о страшном, — напоминали о том, что, несмотря на изменения, всегда можно найти поддержку в памяти и наследии. Они не исчезают. Они живут в этих страницах, в этих буквах, в этих тихих, но твёрдых фразах. С нежным вниманием она перевернула страницу, готовясь к тому, что, возможно, сегодня всё изменится. Надежда, словно волшебный фонарик в темноте, начинала рассеивать её страхи, подавая сигнал, что впереди ждёт что-то хорошее и светлое. И пусть она не знала, что именно — но само это «незнание» перестало пугать. Оно стало обещанием. «Маленькая белокурая девочка сидела на полу, сжимая кулачки и всхлипывая. Слёзы катились по её щекам — крупные, прозрачные, солёные, — и она сквозь них вслух просила прийти Беллу. Маму. Ту, которую почти не помнила, но чьё имя отзывалось в груди острой, ноющей болью. Улыбчивый мальчик на улице — соседский, на год старше, с вечно растрёпанными волосами и ямочками на щеках — назвал её «брошенкой». Потому что у девочки не было мамы. Потому что он слышал, как взрослые шептались за спиной. Потому что дети бывают жестоки, сами того не понимая. Это слово — «брошенка» — словно ножом полоснуло её хрупкую душу. Агата, наблюдая за этой сценой откуда-то издалека — взрослая, умудрённая, знающая, — чувствовала, как боль отзывается в её сердце. Та же боль, что и тогда, много лет назад. Она не была виновата в том, что её бросили. Никто не виноват. Но маленькая девочка внутри неё не понимала этого. Она только чувствовала — пустоту, которую никто не мог заполнить. Папа всегда говорил, что ему никто не нужен, кроме неё. «Ты — моё солнце, Агата», — шептал он, обнимая её перед сном. И это придавало Агате уверенности, помогало держаться, когда мир вокруг казался слишком холодным. Но сама малышка внутри всё равно нуждалась в маме. В том тепле, которого никогда не знала. В голосе, который звал бы её по имени не потому, что надо, а потому, что хочется. Время от времени её мысли о том, что «она никому не нужна», превращались в массы темноты, которые захватывали её, сжимали горло, не давали дышать. И тогда она пряталась. Пытаясь скрыться от мира, девочка спряталась в большом деревянном шкафу. Такого рода шкафы можно было найти в старых аристократических поместьях — полных тайны и истории, с резными дверцами и запахом старых духов и нафталина. Внутри было темно и тесно, но безопасно. Как до рождения, когда ещё никто не успел тебя ранить. Она надеялась, что папа не найдёт её и не будет сильно переживать. Он расстроится, если увидит её заплаканной, поэтому она старалась быть тихой, зажимала рот ладошкой, но слёзы всё ещё капали с её ресниц, падали на коленки, на пол, в темноту. И вдруг — голоса. — Не плачь, — сказал мелодичный женский голос, такой тёплый, такой ласковый, что Агата замерла. Голос окутывал её, как мягкий плед, создавая атмосферу покоя и безопасности, к которой она так стремилась. — Мы рядом. Мы любим тебя такой, какая ты есть. У тебя есть мы. — Кто здесь? — спросила девочка шёпотом, боясь спугнуть. Её голос едва слышался в тишине. — Дорогая, не плачь, — произнёс высокий девичий голос, игривый, почти смешливый. — Они ещё пожалеют о том, что обижают тебя. Ты не одна. Ты никогда не была одна. Агата огляделась — внутри шкафа было пусто. Темнота. Только слабый свет из щели между дверцами. Она попыталась найти тех, с кем разговаривала, но вокруг не было никого. Пустота поглотила голоса, оставив только её внутренний мир, где остались лишь образы, слова и чувства. Она отчаянно искала ответы — кто говорил, откуда они знают, что она плачет, почему они обещают, что обидчики пожалеют. Но была одна, как всегда, в тишине. В темноте. В своей маленькой крепости из дерева и страха. Но что-то изменилось. Слова остались. Они звучали в голове, согревали, успокаивали. «Мы любим тебя», — шептал мелодичный голос. «Ты не одна», — вторил ему игривый. В этом моменте, когда слёзы и невидимые руки поддержки слились в единую эмоцию, Агата — маленькая, испуганная, но уже чуть более смелая — поняла: даже самые тёмные времена могут привнести в её жизнь свет. Если рядом будут те, кто действительно её любит. Даже если этих «рядом» не видно. Даже если они — просто голоса в темноте. Она закрыла глаза, позволяя этим тёплым голосам окутывать себя, и даже с закрытыми глазами почувствовала, как надежда начинает блестеть в её сердце, как звёзды в ночном небе — далёкие, но такие настоящие.» Агата открыла глаза. Она всё ещё сидела на кухне. Книга отца лежала перед ней, освещённая утренним солнцем. На её щеках — слезы. Не горькие, нет — те, которые приходят, когда прошлое настигает тебя, но больше не ранит. Только напоминает. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, глубоко вздохнула и снова посмотрела на строчки, исписанные знакомым почерком. — Я не одна, — прошептала она вслух, пробуя эти слова на вкус. Тени в углу кухни, казалось, дрогнули. Или просто ветер за окном шевельнул занавески. Агата улыбнулась — слабо, но искренне — и перевернула страницу. Сегодняшний день обещал быть долгим. Но впервые за долгое время она не боялась того, что он принесёт.***
Агата сидела за столом, потирая виски от того, что яркий экран компьютера за несколько часов уже надоел. Глаза слезились, в висках пульсировала глухая, надоедливая боль, а шея затекла от долгого сидения в одной позе. Она откинулась на спинку стула, прикрыла веки и позволила себе минуту тишины — но тишина не наступала. В голове всё ещё звучали чужие, топорные фразы, которые она пыталась превратить в стройные, изящные предложения. Её работа достаточно сильно накопилась за последнее время. Перевод книги, которую ей перенаправили — срочный заказ от одного из постоянных клиентов, — заставлял её стонать. Автор, видимо, считал себя гением, но его проза напоминала бред уставшего романтика, который перечитал слишком много дешёвых романов. «Нелогичное повествование, — думала Агата, снова открывая глаза и уставившись в мерцающий текст. — Автор, который не мог нормально описать, что он чувствует, глядя на простор картины. Как можно так бесить?» Она перечитала очередной абзац в третий раз и снова не поняла, что хотел сказать этот горе-писатель. Какая-то вычурная метафора, за которой не стояло ровным счётом ничего. Ни чувства, ни образа, ни хотя бы искры искренности. Только слова, нанизанные на слова, как бусы на гнилую нитку. Агата вздохнула, сделала глоток давно остывшего кофе — горького, почти противного — и заставила себя продолжить. «Мерзость, но деньги, — напомнила она себе. — Деньги одна из ступеней этого мира». Без них никуда. Она могла бы жить на наследство, но не хотела. Не потому, что гордость не позволяла — скорее потому, что работа давала ей ощущение, что она не просто существует, а живёт. Что она — не дочь профессора, которую содержат чужие деньги, а сама себе хозяйка. Даже если эта «сама себе» сейчас сидит и проклинает французского графомана, который, кажется, никогда в жизни не видел ни одного нормального редактора. Хотя перевод с французского был одной из причин, почему она ещё не сдалась. Агата любила этот язык — его текучесть, его мелодичность, его способность выражать тончайшие оттенки чувств. Она любила подбирать нужные слова, играть с оттенками, находить те единственные, правильные обороты, которые передавали бы замысел автора — даже если сам автор понятия не имел, что хотел сказать. Но сегодня даже любовь к языку не спасала. Сегодня каждая фраза давалась с боем, каждое предложение приходилось вырывать из текста, как зуб. И это навевало какую-то глухую, тягучую тоску — не о чём-то конкретном, а просто о том, что жизнь состоит из таких вот бесконечных, утомительных дней, когда ничего не радует, а работа превращается в каторгу. Агата потёрла глаза, поправила волосы и снова уставилась в экран. — Давай, — сказала она себе вслух. — Ещё пару страниц, и можно будет сделать перерыв. Но пальцы замерли над клавиатурой. Взгляд снова упал на то самое место — абзац, который она уже переписала три раза и всё равно была недовольна. «Он смотрел на закат, и его душа наполнялась таким чувством, будто он стоял на краю мира и смотрел в бесконечность», — прочитала она в оригинале. — «Но это было не так. Это было совсем не так». — Что это значит? — прошептала Агата, обращаясь к воображаемому автору. — Что именно «не так»? Ты можешь объяснить? Или ты просто решил, что красивое «не так» добавит глубины? Автор, конечно, не ответил. Только строчки на экране тускло мерцали, ожидая своей участи. Агата вздохнула, стёрла очередной неудачный вариант и начала заново. Пальцы бегали по клавишам, рождая фразы, которые были лучше оригинала — она это знала. Но от этого не становилось легче. Потому что хороший перевод — это не магия, это труд. Каторжный, неблагодарный, почти невидимый труд. И иногда, как сегодня, он выматывал так, что хотелось просто закрыть ноутбук, пойти в спальню и рухнуть лицом в подушку. Чтобы никто не трогал. Чтобы не нужно было думать. Чтобы просто — не быть. Но Агата осталась на месте. Она сделала ещё один глоток кофе, поморщилась от горечи и продолжила переводить. Потому что завтра нужно было сдавать работу. Потому что за перевод платили хорошо. Потому что, как она уже решила, деньги — это ступень. А тоска… тоска подождёт. Единственное, что отвлекло её от бесконечного, выматывающего перевода — звонок от Марка. Телефон завибрировал на столе, и Агата, взглянув на экран, почувствовала, как напряжение в плечах чуть отпускает. — Привет, — ответила она, откидываясь на спинку стула. — Малышка, как ты? — мужской баритон, низкий, чуть хрипловатый, наполнил её спокойствием. Марк всегда умел говорить так, будто ничего страшного в мире не происходит. Будто все беды — временные, а он — рядом, даже если за тысячи миль. — Нормально, — выдохнула Агата. — Работаю. Перевод дурацкий. — Не сомневаюсь, — усмехнулся он. — Слушай, я звоню по делу. Не хочешь навестить меня? Или, может, мне приехать? Соскучился по тебе. Да и посмотреть, как ты там устроилась. Агата прикрыла глаза, представив, как Марк сидит в своём баре или в кабинете лесопилки, крутит в пальцах сигару и улыбается. Ей вдруг захотелось бросить всё — этот перевод, этот дом, этот город, — сесть в самолёт и улететь к нему. Хотя бы на пару дней. — Не знаю, — честно ответила она. — Сейчас много дел. Может, позже. — Как знаешь, — Марк не настаивал, но в его голосе проскользнула та особая, отеческая интонация, от которой у Агаты щемило сердце. — Ладно, тогда скажи лучше: нашла себе парня? Или так и сидишь в своих четырёх стенах? Агата замерла. Вопрос был простым, почти небрежным. Марк спрашивал его каждый раз, когда они говорили по телефону, и обычно она отделывалась шуткой: «Все мужики козлы, Марк, ты же знаешь». Но сейчас — сейчас слова застряли в горле. Она хотела сказать. Хотела выдохнуть: «Знаешь, Марк, мне тут один нравится. По-настоящему. Так, что сердце замирает». Хотела рассказать про его глаза, про голос, про то, как он смотрит на неё, будто видит насквозь. Хотела поделиться этим странным, щемящим чувством, которое росло где-то под рёбрами и не давало дышать. Но как объяснить крёстному, что этот «один» — вампир? Первородный. Что он старше её страны. Что она вонзила в него клинок, и теперь он лежит в забытьи, а она не знает, простит ли он её когда-нибудь. Как сказать: «Мне нравится мужчина, которого я убила»? Даже если не до конца. Даже если «всего лишь» погрузила в сон. Агата сжала телефон так, что побелели костяшки. — Всё нормально, Марк, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Никого я не нашла. И вряд ли найду. — Почему это? — удивился он. — Потому что… — она запнулась. «Потому что тот, кто нравится, не человек. Потому что я, дура, умудрилась влюбиться в того, кого должна бояться. Потому что теперь он, наверное, ненавидит меня.» — Потому что у меня работа, — соврала Агата. — И не до парней. Марк помолчал, потом вздохнул — тяжело, по-мужски, с той особенной, безнадёжной интонацией, которая бывает у родителей, когда дети делают глупости. — Ладно, малышка. Твоё дело. Но если что — звони. Я прилечу в любой момент. — Спасибо, — тихо сказала Агата. — И не сиди дома. Выходи, гуляй. Воздухом дыши. А то превратишься в своего отца — вечно за книгами. — Марк! — возмутилась она. — Шучу, шучу, — он усмехнулся. — Всё, отключаюсь. Целую. — Пока. Агата положила трубку и несколько секунд сидела неподвижно, глядя на тёмный экран. Потом выдохнула — шумно, прерывисто, — и прошептала в пустоту: — Если бы ты знал, Марк. Если бы ты знал. Она встала из-за стола, потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки, и подошла к окну. За стеклом медленно умирал день, и где-то там, за крышами и деревьями, лежал тот, о ком она не могла забыть. Тот, чьё имя не решалась произнести вслух. «Я скоро пойду гулять», — хотела сказать она Марку, но не сказала. Потому что гулять — это когда есть куда идти. А у неё было только одно направление — прочь от мыслей о нём. Но они преследовали её, куда бы она ни шла. Агата накинула куртку, сунула телефон в карман и вышла на крыльцо. Вечерний воздух обжёг лицо свежестью, и она сделала шаг в темноту — не зная куда, просто вперёд. Подальше от дома, от работы, от себя. «Всё хорошо, — повторила она слова, которые сказала Марку. — Всё хорошо». Но в глубине души она знала: это не так. И не будет, пока она не решится на то, что должна сделать. Но что именно — она пока не понимала.***
Агата ехала за Бонни, которая попросила забрать её и Джереми. Вместе они направлялись к месту силы — тому самому, где умерло большое количество ведьм, о котором Бонни договорилась с Деймоном. Агата не вникала в детали: что-то о заклинаниях, о древней магии, о том, что Бонни нужно восстановить баланс. Она просто согласилась помочь — подвезти, подождать, прикрыть, если понадобится. Как всегда. Путь до светлого двухэтажного дома Гилбертов был недолгим — рукой подать, — и Агата позволила себе на мгновение задуматься о своей жизни. Ну а что ей? Даже десять метров проехать не надо было, а мысли уже понеслись вскачь, обгоняя машину. Когда она вышла из машины, воздух наполнил её мыслями о том, что, возможно, стоит попробовать купить здесь коттедж побольше. Её домик — белый, с синими ставнями, такой уютный и родной — был слишком маленьким для того, чтобы создать здесь семью. Агата вдруг поймала себя на этой мысли и замерла на секунду, прижав ладонь к дверце машины. Семья. Она не думала об этом всерьёз уже очень давно. С тех пор, как умер отец. Семья — это было что-то из прошлой жизни, из детства, когда она просыпалась под запах оладьев и слушала, как папа напевает «Hey Jude». А сейчас… сейчас она вдруг осознала, что начинает думать о том, чтобы остаться в этом городе навсегда. Мысли о том, чтобы учиться в университете в этом штате, становились всё более привлекательными. Эрика постоянно звала её в Гарвард — писала письма, оставляла голосовые сообщения, даже один раз прислала открытку с видом кампуса и надписью «Твоё место здесь». Она считала, что Агата заслуживала места там с её отличными оценками. «Ты умнее половины этих профессоров, детка», — говорила она. Это был шанс. Шанс, достойный «золотой крови» — так Виктор всегда называл свою семью. Деньги могли решить многое, и её родня это хорошо знала. Если бы только Виктор был жив, она никогда бы не оказалась в таком маленьком городке, как Мистик Фолз. Он бы настоял на Гарварде, на Princeton, на чём-то престижном, на том, что соответствовало бы их статусу. Но сейчас девушка была одна. И здесь ей было комфортно. Друзья и близкие всегда были рядом, поддерживая её в трудные времена. Елена, Бонни, Кэролайн, Дженна — они стали ей почти семьёй. Даже Джереми с его вечными колкостями и Деймон с его опасными играми. Все они были частью этого города, этой жизни. И Агата чувствовала, что, по мере обретения своих корней, она могла бы когда-то найти свою любовь именно в этом городе. Тихую, спокойную, настоящую. Не такую, как в романах — с кинжалами и проклятиями, — а такую, от которой теплеет внутри. Эти мысли, наполненные надеждой, не казались ей неправильными. Она активно погружалась в них, как в тёплую воду, позволяя себе мечтать о том, о чём раньше не решалась. Пока она была занята своими размышлениями, Агата не заметила, как Джереми, стоящий рядом, наблюдал за ней и молчал. Он прислонился к капоту её «Субару», засунув руки в карманы джинсов, и смотрел на неё с той ленивой, полунасмешливой улыбкой, которая была его визитной карточкой. — Боже, Джереми! — вскочила она, дёрнувшись в сторону, когда поняла, что он стоит прямо у локтя. Сердце подпрыгнуло и заколотилось где-то в горле. — Привет, — он даже не шелохнулся. — Мы поедем? Или ты так и будешь тут стоять, проветривая мозги? — Да-да, — Агата поправила волосы, стараясь вернуть себе привычный ритм. — Сейчас заедем за Бонни. — О чём ты думала? — спросил Джереми, и его голос был спокойным, почти заинтересованным. Без обычной колкости. Агата помедлила. Ей хотелось отшутиться, сказать «о твоём воспитании» или «о том, как ты съел мою запеканку». Но почему-то не стала. Может быть, потому что стоял тёплый вечер, а может, потому что Джереми смотрел на неё без своей обычной защиты. — Да так, — призналась она, слегка смущаясь своим откровением. — Думаю купить дом побольше. — Богатая жизнь, — Джереми с насмешкой приподнял брови, но в глазах его зажглось любопытство. — У тебя ведь уже есть, так зачем? — В моём доме не так много места, — объяснила Агата, открывая дверцу машины и жестом приглашая его садиться. — Не суди строго. Просто я не хочу жить с семьёй в маленьком доме. У меня в Лондоне была квартира со вторым этажом и большой дом за городом. Здесь всё по-другому. Она села за руль, Джереми плюхнулся на пассажирское сиденье, даже не пристегнувшись — Агата шикнула на него, и он щёлкнул ремнём с преувеличенным вздохом. — А я, наоборот, хочу жить один в квартире, — проговорил он, глядя в окно. — Не знаю, почему ты так рвёшься остаться тут. Мне хочется уехать куда-нибудь. В Нью-Йорк, например. Или в Лос-Анджелес. Там жизнь, а здесь… — он махнул рукой, — болото. Агата сменила взгляд, чувствуя, как покраснели её щёки. Она не ожидала, что её мечты о доме — о семье, о корнях — вызовут такую реакцию. Но в словах Джереми не было осуждения, только искреннее недоумение. — Мне здесь очень нравится, — ответила она, заводя двигатель. — Тут мне спокойно. Даже несмотря на всё происходящее. Понимаешь? В Лондоне у меня было всё, но не было покоя. А здесь… здесь я могу дышать. Она глубоко вдохнула, как будто пытаясь впитать в себя все позитивные эмоции этого места — запах мокрой листвы, далёкий лай собаки, золотистый свет фонарей. — Привыкнешь, — с улыбкой ответил Джереми. — Со временем перестанешь замечать странности. И тогда город покажется тебе обычным. Скучным даже. — Угу, спасибо за поддержку, — усмехнулась Агата. — Бонни повезло с тобой, Джер. Она сказала это легко, почти небрежно, но увидела, как Джереми смутился. Отвёл взгляд, поправил ремень, провёл рукой по волосам. Ему было приятно — и странно, и немного неловко — знать, что подруга Бонни не против их отношений. Он помнил тот момент, когда они с Бонни только начали встречаться, когда он сидел на кухне и слушал, как девушки обсуждают их первый поцелуй. Агата была первым человеком, который узнал об этом, и радость на её лице — искренняя, тёплая — осталась в его памяти. — Не переживай, — сказал Джереми, возвращаясь к её размышлениям о доме. — Всё будет хорошо. Если захочешь остаться — останешься. Если захочешь уехать — уедешь. Ты не привязана к этому месту сильнее, чем сама решишь. Агата не была уверена в этих словах. Ей казалось, что корни уже проросли глубже, чем она думала. Но она надеялась, что хотя бы раз была права, думая о светлом будущем. Она выехала с Кленовой аллеи и направилась к дому Беннет. Проезжая мимо знакомых улиц, они замечали, как обычная жизнь продолжается: кто-то выгуливал собаку, пара подростков смеялась у скамейки, в окнах зажигался тёплый свет. В этой простоте, в этой обыденности было что-то успокаивающее. Будто весь их мир — с вампирами, проклятиями и местами силы — был просто дурным сном, а на самом деле всё было хорошо. Пока они ехали до дома Беннет, Агата и Джереми ещё болтали о пустяках — о школе, о погоде, о том, что Бонни не выспалась и будет сегодня капризничать. Говорили ни о чём — ровно столько, чтобы отвлечься от тяжести, которая копилась внутри каждого из них. Агата чувствовала, как напряжение в плечах отпускает, и с каждым километром, с каждым поворотом руля, с каждой шуткой Джереми — пусть нелепой и подростковой — она становилась чуть спокойнее. — Слушай, — вдруг сказал Джереми, когда они свернули на нужную улицу. — А ты… ты не жалеешь, что приехала сюда? Агата помолчала, глядя на дорогу. — Нет, — ответила она честно. — Ни разу. Джереми кивнул, и они замолчали оба — каждый о своём, но почему-то в этой тишине не было одиночества. Было понимание. Своё, особенное, которое бывает только у тех, кто прошёл через одно и то же дерьмо и остался жив. Машина остановилась у дома Беннет. Агата выключила двигатель и улыбнулась — легко, почти беззаботно. — Идём, — сказала она. — Встретим твою королеву. Джереми закатил глаза, но не спорил. И они вместе пошли к крыльцу, где уже горел свет и ждала Бонни. Дверь распахнулась, и Бонни быстро выбежала, садясь на задние сиденья машины. Её дыхание было учащённым от спешки — она на ходу застёгивала куртку и поправляла растрёпанные волосы. Запыхавшись, она огляделась вокруг, будто проверяя, все ли на месте, все ли готовы. — Я хочу быстрее увидеть то место! — с энтузиазмом произнесла она, и в её голосе слышалось то особенное, почти лихорадочное волнение, которое бывает у людей, стоящих на пороге важного открытия. — Деймон встретит нас по пути. Сейчас едем на опушку леса. Агата, я показываю дорогу. — Хорошо, — кивнула Агата, включая передачу. — Надеюсь, он знает, куда нам идти. Обычно он делает, а не думает. В её голосе прозвучала лёгкая усмешка, но внутри всё сжалось. Деймон — это всегда непредсказуемо. Его планы редко обходились без жертв, и Агата не была уверена, что сегодняшняя вылазка — исключение. — Я тоже думаю, что нельзя доверять Деймону, — продолжила Бонни, и в её голосе звучала тревога, которую она пыталась скрыть за деловой интонацией. — Но это может спасти Елену. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, как свинец. Спасти Елену. Ради этого они шли на риск, на сомнительные сделки, на встречи с теми, кому не стоило доверять. И сегодня — очередной шаг в этой бесконечной гонке. — Девочки, всё будет хорошо, — уверенно сказал Джереми, беря Бонни за руку и успокаивающе поглаживая её ладонь. Его жест был полон поддержки и понимания — такого тёплого, такого человеческого, что Агата на секунду позавидовала их близости. Она ничего не сказала, только выжала газ, и машина рванула в темноту.***
Когда Агата привезла друзей в лес, её охватила тревога. Какое-то предчувствие сжимало грудную клетку, не давая покоя — не паника, нет, а глухое, вязкое беспокойство, которое росло с каждым шагом, с каждым поворотом тропинки. Они шли уже несколько минут, и Деймон объяснял Бонни, почему это место — место силы. Интересно, но в то же время страшно осознавать, что за этой силой стоит смерть, не столько теории, сколько страдания огромного количества людей. Агата не желала знать, как именно всё это произошло — какие заклинания, какие жертвы, какие крики застыли в этих стенах. Но мысль о прошлом всё равно давила на неё, как камень на грудь. Она смотрела по сторонам, и лес казался ей чужим — не таким, каким она знала его днём. Тени сгущались между стволами, ветки тянулись к ним, как руки, а воздух был холодным и влажным, будто сам лес выдыхал древнюю, забытую боль. — Это дом? Почему именно здесь? — с ужасом произнесла она, когда они вышли на поляну, и перед ними возникло заброшенное поместье. Прошедшие годы оставили свои отпечатки на его ветхих стенах и тёмных окнах. Когда-то это был величественный особняк — Агата видела это по линиям крыши, по остаткам лепнины на фасаде, по высоким, стрельчатым окнам, которые сейчас зияли чёрными провалами. Но сейчас он стоял перед ними, как скелет, обглоданный временем, и в его молчании было что-то жуткое. — Я понимаю тебя, — заметил Джереми, который шёл рядом с Агатой. Его взгляд метался по сторонам, и в нём читалось отвращение. Он нервничал — это было заметно по тому, как он сжимал кулаки, как часто оглядывался, как дыхание его стало поверхностным. — Здесь и правда жутко. — Хватит ныть! — наехал на них Деймон, его голос был резким, почти злым. — Зачем вы вообще здесь? Агата старалась игнорировать его, считая, что тот берёт на себя слишком много. Она не ответила Джереми — не хотела давать ему повода вновь почувствовать свою неуверенность. Вместо этого она сосредоточилась на том, что будет дальше, обдумывая, как им лучше действовать в этом опасном месте. Хотя какой план? Их план был у Деймона. А это, как известно, ненадёжно. Шагая вперёд, они приближались к массивному заброшенному поместью, которое, казалось, излучало ауру правды — или смерти. Воздух здесь был другим: плотным, тяжёлым, с привкусом пепла и старой пыли. Джереми вновь спросил, его голос звучал с отвращением: — Ты уверена, что это здесь? Агата могла чувствовать его внутренние переживания — они передавались ей, как вибрации. Деймон кивнул несколько раз, стараясь убедить не только Джереми, но и сам себя в том, что это действительно то место, которое им нужно. Но в его глазах мелькнуло что-то — неуверенность? Страх? Агата не могла разобрать. С каждым шагом напряжение нарастало, и их сердца забились в унисон с тревожной атмосферой леса, полного тёмных тайн и историй, которые они сегодня собирались разгадать. Или, может быть, которые собирались разгадать их. Агата почувствовала под ногами неровности старой мощеной дорожки. Камни были гладкими — отполированными дождями и ветрами, — контрастируя с хрустом мёртвых листьев, на которые она наступала. Каждый шаг заставлял её задуматься о том, сколько историй скрыто под этой поверхностью, как множество жизней, которые когда-то наполняли это место, остались лишь в воспоминаниях. А может, и не только в воспоминаниях — может, они всё ещё здесь, в этих камнях, в этом воздухе, в этой тишине. Старые, высохшие травы обвивали тропинку, словно мёртвая природа не собиралась отпускать свою власть. Они цеплялись за одежду, за обувь, будто хотели остановить пришельцев, не пустить их туда, куда не следовало идти. Рядом с домом, укрытым множеством деревьев, ветер создал завораживающий свист, наполняя воздух загадочными шептаниями — не то плач, не то предупреждение. Это было место, где природа постепенно брала своё, обнимая заброшенное поместье, возвращая его себе. Плющ полз по колоннам, обвивал их, как удав, пробивался сквозь трещины в стенах. Растения, казалось, ждали, когда солнечный свет снова достигнет этого заброшенного участка — но солнце сюда не заглядывало. Только луна, холодная и равнодушная. Окна тряслись от свистящего ветра, будто они собирались вырваться из рам, которые, вероятно, были съедены древесными жуками за годы запустения. Стёкла дребезжали, и в этом звуке было что-то человеческое — жалоба, стон, мольба. Дверь оставалась незакрытой; она, казалось, ждала своего часа, вероятно, оставалась открытой на протяжении многих лет или стала лёгкой мишенью для тех, кто уже здесь был. Чёрный проём зиял, как рана, и Агате не хотелось заходить внутрь. Но они зашли. Переступив порог, Агата ощутила атмосферу полного опустошения, сразу улавливая ту форму заброшенности, которая была одновременно прекрасной и печальной. Это было место, полное тишины — не той спокойной, уютной тишины, а давящей, пульсирующей, в которой слышались лишь отголоски былого. Усталыми вздохами и кажущимися волшебными шептаниями оно словно пыталось рассказать свои истории тем, кто мог услышать. Конечно, многое уже давно разграбили и утащили те, кто искал лёгкую наживу, или лица без определённого места жительства. Мебель была выворочена, ящики разбиты, со стен содраны картины. Но в некоторых комнатах всё же остались умирающие штрихи былого быта: кусок лепнины на потолке, осколок зеркала, забытая перчатка на полу. Огромные высокие потолки поражали пришедших своей утончённой архитектурой, которая граничила на грани унылого отчаяния. Каждая деталь, каждое пятно на стенах, каждая трещина — всё это хранило память о живых событиях, когда здесь кипела жизнь. Казалось, сама архитектура оплакивала свою участь. Многолетние слои пыли, как серый пепел, укутали оставшиеся предметы быта и роскоши своим зыбким коконом, защищая их от посторонних взглядов, от тех, кто недостоин осуждать или спрашивать, что произошло с этим величественным местом. В этом доме осталось что-то большее, чем просто конструкции и вещи — осталась душа, которая, возможно, всё ещё искала понимания и пристанища. Агата шагнула вперёд, и её сердце забилось быстрее. С каждым новым шагом она всё больше погружалась в эту атмосферу, открывая дверь в мир, который ждёт своего исследователя. Дверь в тайны, которые годами оставались незамеченными. Джереми споткнулся о приподнятую половицу. Пол под ним заскрипел — громко, пронзительно, как крик в тишине, — привлекая мгновенное внимание всех присутствующих. Агата дёрнулась в сторону, почувствовав, как сердце подскочило и забилось быстрее, а горячая волна страха прокатилась по её телу, обжигая. Негодующие взгляды обернулись к парню, и Агата не могла не заметить, какое напряжение повисло в воздухе — плотное, почти осязаемое, как перед грозой. — Ну что? — прервал тишину Деймон, пренебрежительно глядя на Джереми. В его голосе не было сочувствия — только раздражение. Они продолжили двигаться вперёд, поглощённые атмосферой дома. Деймон, исследуя каждый угол, вдруг остановился. Он попытался пошевелиться, сдвинуть ногу, руку — но ничего не выходило. Его лицо искажалось от растерянности, смешанной с гневом. — Если это такая шутка, то это не смешно, — произнёс Деймон, и голос его звучал напряжённо — впервые за долгое время Агата слышала в нём нотки паники. — Я ничего не делала, — спокойно ответила Бонни, с выражением невозмутимости наблюдая за вампиром. Но в её глазах Агата заметила тревогу — и понимание. — Я не могу пошевелиться! — в панике выкрикнул он. А потом — хуже. Кожа на его руках начала краснеть, покрываться пятнами, словно кто-то невидимый выжигал её. — А моё кольцо не работает! Сделай что-нибудь! Бонни, мгновенно переключившись, стала снимать заклинание — её пальцы задвигались в сложных пассах, губы зашептали слова на древнем языке. Но её лицо выражало усталость — и страх, потому что она не знала, получится ли. — Ведьмам не нравится твоё присутствие, — с ухмылкой заметила Беннет, и в этой ухмылке было что-то мрачное, почти злорадное. Это лишь подливало масла в огонь напряжения. — Значит, это то самое место? — Джереми улыбнулся, уже предвкушая, что происходит — хотя в его улыбке не было радости, только нервное облегчение. — Я подожду снаружи, — быстро сказал Деймон, когда заклинание наконец отпустило его. Он стряхнул напряжение — буквально, как пыль с плеч — и, не оглядываясь, покинул проклятое место. Его поступок оставлял лёгкое чувство тревоги: если уж Деймон испугался, то насколько же здесь опасно? — Сейчас у меня такое же желание, — тихо произнесла Агата, сложив руки в замок. Она чувствовала, как растёт нервозность — липкая, холодная, невыносимая. Оставшись втроём, Бонни начала использовать магию, чтобы связаться с духами погибших ведьм. Она закрыла глаза, подняла руки, и воздух вокруг неё задрожал — невидимыми волнами, которые Агата чувствовала кожей. В этот момент Агате стало неуютно наблюдать за происходящим. Комната наполнилась тяжестью — не физической, а какой-то другой, давящей на плечи, на грудь, на мысли. «Уходи, — раздались женские голоса в голове Агаты — не её мысли, чужие, древние. — Эти ведьмы не рады нам. Они боятся нас и не будут помогать тебе». Голоса звучали, как шёпот ветра, как треск старого дерева, как плеск воды в бездонном колодце. Они умоляли — нет, требовали, — чтобы она покинула это место. И Агата не могла понять, чего в них больше: страха или злости. — Я подожду вас в машине, — сказала Агата, не в силах смотреть на Бонни в таком состоянии — бледную, с трясущимися руками, с закрытыми глазами, в которых, наверное, сейчас не было ничего, кроме тьмы. У неё возникло нежелание оставаться и наблюдать, как подруга мучается. — Иди, конечно. Я останусь, — ответил Джереми, и голос его звучал решительно, как будто он принял ответственность за ситуацию. Он встал рядом с Бонни, положил руку ей на плечо — тихо, ободряюще. — Спасибо, — быстро проговорила Агата, не оборачиваясь, и выбежала из дома, как пуля. Свежий воздух ударил ей в лицо — холодный, живой, настоящий. Лёгкие наполнились запахом леса, и в этот момент она почувствовала, как напряжение немного отступило. Это было именно то, что ей нужно; она стремилась к свободе, искала возможность уйти от хаоса и страха, которые заполнили её мысли в этом зловещем доме. Она прислонилась к капоту машины, закрыла глаза и глубоко вздохнула. Где-то внутри — в глубине, куда она не хотела заглядывать, — голоса всё ещё шептали. Но здесь, на улице, их шёпот заглушал ветер. Агата ждала, глядя на тёмные окна поместья, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё год назад она сидела в лондонской квартире и переводила книги. А теперь стояла в лесу, у заброшенного дома, где когда-то умирали ведьмы, и ждала, когда её подруга закончит разговор с духами. «Всё будет хорошо, — повторила она слова Джереми. — Всё будет хорошо». Но в глубине души она знала: это не так. И хорошо, возможно, не наступит никогда. Но она была здесь. И это уже что-то значило. Её сердце колотилось где-то в горле, тяжело и глухо, а тело покрылось мурашками — от холода, от страха, от того, что она только что видела и слышала. Волнение переполняло её, не находя выхода, и слова голосов — тех самых, чужих, древних — всё ещё звучали в голове эхом, не давая покоя. Они шептали, требовали, предупреждали. Агата не понимала их языка, но чувствовала смысл: «Уходи. Не возвращайся. Здесь не место живым». Сев в машину, она с силой захлопнула дверцу, будто пыталась отгородиться от всего этого — от дома, от леса, от магии, от криков, которые всё ещё мерещились в шуме ветра. Она закуталась в тишину, позволяя себе немного успокоиться и собраться с мыслями. Тишина была обманчивой — снаружи, но не внутри. В её голове всё равно продолжали кружиться тревожные мысли о том, что происходит там, за стенами заброшенного поместья, с Бонни и Джереми. Каждый миг, проведённый с друзьями в этом опасном месте, заставлял её осознавать, как важны настоящие связи и что они готовы поддерживать друг друга даже перед лицом таких страшных тайн. Она не была ведьмой. Не была вампиром. Она была просто человеком — с хрупкой кожей, бьющимся сердцем и страхами, которые не убьёшь заклинанием. Но она была здесь. И это что-то значило. Агата крепко сжала рулевое колесо, вцепившись в него так, будто оно могло удержать её, не дать рассыпаться. Она старалась сосредоточиться только на дыхании — вдох, выдох, вдох, выдох, — но память вновь возвращала к мыслям о Бонни. Воспоминания о том, как она видела, что с подругой кто-то разговаривал — не люди, не духи, а что-то другое, что-то, что не имело лица, но имело голос, — вызывали дрожь в её теле. Темнота, окружающая их, отворяла двери к древним тайнам, которые не оставляли её в покое. Агата не хотела знать, чьи слова доносились до её слуха. Она не хотела понимать их смысл, не хотела запоминать интонации. Её разум инстинктивно игнорировал это, сохраняя последнюю каплю спокойствия, ту самую, которая отделяла её от паники. «Это не моё, — повторяла она про себя. — Это не моя война. Я просто водитель». Но врать себе с каждым разом становилось всё труднее. Хотя машины не было видно из-за поворота, она ощущала себя в окружении непонятного беспокойства, которое сгущалось вокруг, как туман. Размышления о том, что произошло — о голосах, о заклинании, о лице Деймона, искажённом страхом, — заставляли её ощущать себя беспомощной, оставляя чувство, что она запуталась в своих страхах, как в паутине. Она вела себя так, словно была жертвой собственных иллюзий, будто осуждала себя за то, что оставила Бонни одну в этом опасном месте. «Почему я не осталась? — думала она. — Почему выбежала, как трусиха? Бонни нужна была поддержка, а я… я сбежала». Но другой голос — более трезвый, более жёсткий — возражал: «Ты ничего не могла сделать. Ты не ведьма. Твоё присутствие только отвлекало бы её. Джереми остался. Он справится». Агата пыталась успокоить свои страхи, напоминая себе, что они с подругами всё сделают правильно. Бонни знала, что делала. Она готовилась к этому, изучала заклинания, советовалась с бабушкой (даже с того света). Она была сильной. Намного сильнее, чем казалась. Однако страхи не покидали её, словно невидимые руки сжимали её горло, не давая вздохнуть полной грудью. Она понимала, что требуется действовать, но в глубине души боялась последствий. Каждое слово, которое эхо шептало в её голове, только добавляло неопределённости в её сердце. Что, если Бонни не справится? Что, если духи ведьм окажутся враждебными? Что, если они захотят не помочь, а отомстить — всем, кто вторгся в их святилище? Агата представила, как Бонни падает без сил, как Джереми кричит, как они оба остаются там, в темноте, а она — здесь, в машине, бесполезная, далёкая, трусливая. Эта картина была такой яркой, такой болезненной, что она едва не завела двигатель и не поехала обратно — чтобы быть рядом, хотя бы для того, чтобы отвезти их в больницу, если понадобится. Но она не поехала. Осталась. Потому что Бонни просила ждать. Собравшись с силами, Агата глубоко вздохнула — медленно, шумно, так, чтобы лёгкие наполнились воздухом до краёв, — и попыталась сосредоточиться на моменте. Она знала: не может позволить страху управлять её решениями. Не сейчас, когда друзья полагаются на неё. В конце концов, её друзья нуждались в помощи — не в магии, не в заклинаниях, а просто в том, чтобы она была рядом, чтобы в нужный момент нажать на газ и увезти их отсюда. И она не могла позволить себе быть слабой. Настроившись, она включила зажигание. Двигатель ожил с тихим, ровным урчанием — привычный, надёжный звук, который всегда действовал на неё успокаивающе. Агата взглянула на дорогу, на тёмный лес, на слабый свет фар, выхватывающий из темноты стволы деревьев. И в этот момент она приняла решение. Она будет сражаться. За свои чувства, за своих близких, за ту хрупкую, почти нереальную надежду, что всё это закончится хорошо. Даже если это означало столкнуться с тёмными голосами в своей голове — теми, что шептали, что она недостаточно сильна, что она чужая здесь, что ей не место среди магии и древних тайн. — Я здесь, — сказала она вслух, и голос её прозвучал твёрже, чем она чувствовала. — Я здесь, и я не уеду без них. Она не знала, сколько ещё придётся ждать. Минуту, час, всю ночь. Но она была готова. Потому что когда-то — давно, в другой жизни — она дала себе слово: больше никогда не бросать тех, кто ей дорог. И она сдержит его. Даже если для этого придётся сидеть в машине посреди леса, слушая, как ветер шепчет о прошлом, а сердце колотится в унисон с чужими голосами. Агата откинулась на спинку сиденья, положила руки на колени и закрыла глаза. Она не спала — просто ждала. И в этом ожидании было что-то почти медитативное, почти спокойное. «Всё будет хорошо», — повторила она, теперь уже вслух, и слова эти не казались ей такими уж пустыми. Где-то вдалеке хрустнула ветка. Агата открыла глаза и посмотрела в сторону дома. Никого. Только тени и луна, которая пробивалась сквозь кроны деревьев. Она сжала руль и приготовилась. К чему — не знала. Но была уверена: скоро они вернутся. И она заберёт их отсюда. Из этого места, которое пахло смертью и старыми тайнами. Из этого кошмара, который, она надеялась, закончится с рассветом. Или хотя бы станет чуть менее невыносимым. Вот обработанный и стилистически расширенный фрагмент — сцена жертвоприношения сестёр, написанная в вашем стиле, с сохранением всех ключевых моментов и добавлением атмосферных деталей. «Тринадцать девушек стояли в кругу на поляне, залитой лунным светом. В их глазах не было страха — ни тени, ни намёка. Они не хотели бежать. Наоборот, их лица светились любовью и нежностью, обращёнными к младшей сестре, стоящей в центре их хоровода. Каждая из них желала ей одного: чтобы она стала сильнее и увереннее в своих силах. Чтобы никогда не сомневалась в себе, в своём праве быть, в своей силе. Их объединяла непередаваемая связь — древнее, почти забытое чувство, которое не нуждалось в словах. Они уверяли её, что навсегда останутся рядом, что будут поддерживать в трудные времена. Обещание, данное не губами, а душами. Разерия стояла в центре круга, и волосы её — чёрные, тяжёлые, как ночь — развевались на ветру. Она улыбалась, счастливая, безмятежная, не понимая, что именно сейчас происходит. Никто не предостерегал её о том, что их тёплый круг единства может обернуться чем-то страшным. Она смеялась — легко, почти по-детски, — делясь своей радостью со всеми, кто был рядом. И говорила, как счастлива знать, что её сёстры её любят. В ответ на их поддержку она чувствовала, что тоже ценит их. Доверяла им — безоглядно, без тени сомнения, не подозревая о надвигающейся трагедии, которая уже кралась по пятам, затаив дыхание. Внезапно атмосфера изменилась. Сначала никто не понял, что произошло. Просто одна из девушек — та, что шла по кругу, напевая тихую, древнюю мелодию, — вдруг остановилась. Её рука, плавно двигавшаяся в танце, резко изменила траекторию. И в ней блеснул нож. Разерия не успела закричать. Лезвие перерезало горло — быстро, почти небрежно, как будто речь шла о чём-то обыденном, будничном. Красный фонтан брызнул в стороны, окропляя окружающих. Тёплая, липкая кровь попала на лицо Разерии, на её платье, на руки, которые она протянула вперёд, будто пытаясь остановить неизбежное. Крики радости и веселья сменились на оглушающие вопли ужаса. За первой девушкой последовала вторая. Потом третья. Потом ещё одна, и ещё, и ещё. Брызги крови разлетались, оставляя тёмные пятна на одежде, на траве, на лицах тех, кто ещё держался. Девушки падали одна за другой, как подкошенные, и в их глазах — даже в последний миг — не было страха. Только любовь. Только нежность. Только жертвенность, которая не укладывалась в голове. Разерия стояла в центре, вся в крови, и не могла пошевелиться. Она видела, как лица, которые только что улыбались ей, застывают в предсмертных гримасах. Как тела оседают на землю, обагряя её алым. Как круг сужается — не потому, что кто-то сбегал, а потому, что некому было держаться. — Остановитесь! — закричала она, и голос её тонул в хаосе, в хрипах, в звуке падающих тел. — Остановитесь, прошу вас! Её сердце оглушительно колотилось где-то в горле. Страх — острый, ледяной — овладел ею, когда она осознала, что её сёстры не слышат её мольбы. Или слышат, но не могут остановиться. Они продолжали жертвовать себя — одну за другой, — погружаясь в мрак, в ту самую тьму, которую они поклялись победить. В то время как Разерия оставалась среди них, окружённая кровью, непониманием и ужасом, который не находил выхода. Слёзы катились по её щекам — горячие, солёные, смешиваясь с чужой кровью. Ей казалось, что она теряет себя. Каждое падение, каждый крик, каждый взгляд — всё это вырывало кусок из её души, оставляя только пустоту. Чувство беспомощности росло, давило, сжимало горло, пока она смотрела на те лица, которые были для неё так важны. Это было не просто зрелище — это было предательство. Предательство всего, во что она верила. Всех обещаний, которые они давали друг другу. Всех надежд, которые они строили. Это было так, будто все клятвы были свергнуты навсегда, растоптаны, уничтожены. Разерия кричала — снова и снова, — её душа разрывалась от боли, от отчаяния, от невозможности ничего изменить. Но всё было тщетно. Девушки падали, и воздух наполнялся медным запахом крови, тяжёлым, невыносимым. Луна скрылась за тучами, будто не желала смотреть на эту бойню. Она стояла, беззащитная, в бездне отчаяния. Невидимое святое начало — та самая любовь, которая связывала их, — превращалось в слёзы и крики. В кровь и боль. В бесконечный, душераздирающий вопрос: «Почему?» — Остановитесь! — хрипела она уже не голосом, а одной лишь волей. — Остановитесь, умоляю! Но её слова оставались неуслышанными. В этот момент она осознала: она одинока. Одинока среди своих сестер, которые шли к неминуемой гибели — не во имя спасения, не во имя мести, а в поисках чего-то, что оставалось невидимым для неё. Может быть, они искали покой. Может быть, искупление. А может быть, просто хотели уйти вместе, не оставляя никого — и в этом уходе было своё, страшное единство. Последняя девушка упала. В круге осталась только Разерия — вся в крови, с посеревшим лицом, с глазами, в которых больше не было света. Только пустота. Только вопрос: «Почему не я?» Тишина опустилась на поляну — тяжёлая, густая, почти осязаемая. Ветер стих. Луна выглянула из-за туч, и её холодный свет упал на тринадцать тел, на траву, пропитанную кровью, на одну живую девушку в центре. Разерия опустилась на колени, прижала руки к лицу и завыла — не плакала, а выла, как зверь, потерявший стаю. И этот звук разносился по лесу, пугая птиц, заставляя деревья вздрагивать. Она осталась одна.» Резкое видение заставило Агату отпрянуть от руля, будто её ударило током. Всё тело напряглось, сердце пропустило удар, и мир вокруг на секунду померк, уступив место кровавым образам, которые всё ещё пульсировали перед глазами. Она моргнула, пытаясь вернуться в реальность, но не успела — за первым видением пришло второе, ещё более яркое, ещё более беспощадное. «Разерия сидела на мокрой от крови земле. Вокруг неё — тела, тишина, запах смерти. Но на её лице уже не было той гримасы ужаса, которая искажала черты минуты назад. Не было крика, не было слёз, не было мольбы. Только усталость — глубокая, вековая, почти спокойная. Она сидела, сгорбившись, смотрела в одну точку — на траву, в которой застыли алые лужи, на руки, перепачканные чужим теплом. Она уже не кричала. Не плакала. Не звала на помощь. Разерия спокойно вытирала ладонями лицо, стирая кровь — или пыталась её стереть, потому что это получалось плохо. Кровь уже подсохла, прилипла к коже коркой, и от неё пахло медью и чем-то сладковатым, тошнотворным. Она не морщилась, не отворачивалась. Просто делала, что могла. Рукава платья были тёмными, тяжёлыми, пропитанными влагой, и каждое движение давалось с трудом. Небольшая улыбка появилась на её лице, когда к ней подошла женщина — неслышно, ступая по окровавленной траве, будто шла по ковру в собственном дворце. Она была прекрасна — той холодной, аристократической красотой, которая не нуждается в украшениях. Лет на вид тридцать пять, тёмные волосы, собранные в низкий пучок, голубые глаза — прозрачные, как лёд, и такие же безжалостные. Идеальные черты лица, прямая осанка, платье из тёмного бархата — ни единого пятнышка крови, будто она шла совсем не по полю боя, а по паркету бала. Женщина протянула руку — тонкую, белую, с длинными пальцами, унизанными перстнями. Разерия подняла на неё глаза, и в этом взгляде не было ни страха, ни благоговения. Только усталая благодарность. — Ты хорошо справилась, дитя моё, — прошептала женщина. Голос её был тихим, певучим, как колыбельная, и в то же время в нём чувствовалась сталь. — Спасибо, матушка, — ответила Разерия, беря протянутую руку и поднимаясь с земли. — Но это было так обязательно? — Да. Это знак преданности. Разерия кивнула, отряхивая подол платья — бесполезное занятие, кровь уже въелась в ткань. Женщина смотрела на неё с той особенной, почти материнской гордостью, которая не знает сомнений. — Но Ник и так достаточно много ведьм убивает, — произнесла Разерия, и в её голосе проскользнула лёгкая, едва уловимая нотка вопроса. — Зачем трогать наших? — Ты думаешь, что они могут сравниться с тем, что будет получено? — Матушка приподняла бровь, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку. — Конечно, нет, — ответила Разерия, и на её губах снова заиграла та самая улыбка — не девичья, не нежная, а спокойная, почти хищная. Улыбка человека, который знает цену всему. И всем. — Вот, — матушка кивнула, удовлетворённая. — А твой муж, Ник, слишком грязно убивает. Нет в этом ни искусства, ни благодати. Только жестокость ради жестокости. Разерия лишь кивнула — без спора, без возражений. Её лицо снова стало непроницаемым, как маска. И только в глазах, на самом дне, теплилось что-то… неуловимое. То ли понимание, то ли принятие, то ли та самая пустота. Они стояли вдвоём среди мёртвых, окружённые кровью и тишиной, и смотрели друг на друга с той странной, почти мистической близостью, которая бывает только у тех, кто разделил страшную тайну. — Иди, дитя, — сказала матушка, отпуская её руку. — Отдохни. Завтра будет новый день. — И новые жертвы? — спросила Разерия, не скрывая иронии. — Возможно. Всё зависит от тебя. Разерия ничего не ответила. Только отвернулась и пошла прочь — от поляны, от тел, от матушки. Её шаги были твёрдыми, ровными, несмотря на усталость. Она не оглядывалась. Не плакала. Шла, как идут к неизбежному — с гордо поднятой головой и пустотой в глазах.» Видение растаяло, оставляя после себя только холод и тяжесть. Агата снова была в машине — одна, в темноте, сцепив пальцы на руле так, что костяшки побелели. Она поняла. Всё поняла. Та Разерия, которую она видела в первых снах — милая, хрупкая, нежная, — была маской. Личиной для тех, кто не должен был знать правды. А настоящая Разерия — та, что сидела в крови и спокойно вытирала лицо, та, что улыбалась, когда матушка называла убийство «знаком преданности», — была другой. Она не была жертвой. Никогда не была. Она была частью этого. Соучастницей. Может быть, даже вдохновительницей. Агата почувствовала, как внутри неё что-то переворачивается — страх, отвращение, непонимание. Как можно улыбаться после того, как твои сёстры перерезают себе глотки у тебя на глазах? Как можно называть это «знаком преданности»? Как можно смотреть на кровь и не чувствовать ничего, кроме усталости? Она сжала руль и закрыла глаза, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Но голоса — те самые, чужие, — снова зашептали в голове: «Теперь ты знаешь. Теперь ты видишь. И назад дороги нет». Агата не стала спорить. Она знала: это правда. И с этой правдой ей придётся жить. Она просто вскрикнула. Этот крик вырвался из груди сам собой — глухой, надрывный, полный боли и ужаса, которые нельзя было сдерживать ни секундой дольше. Агата выбежала из машины, не помня себя, и дверца с грохотом захлопнулась за её спиной. Её взгляд бешено метался по окрестностям — по тёмному лесу, по силуэтам деревьев, по луне, которая равнодушно смотрела на неё с высоты. Ноги подкашивались, но она не упала — вцепилась в капот, сжимая холодный металл так, будто он мог удержать её, не дать рассыпаться на миллион осколков. Шумные голоса, доносившиеся из её воспоминаний, снова начали заполнять разум. Они были громкими, настойчивыми, чужими — и в то же время такими знакомыми, что хотелось выть. «Не плачь, мы с тобой, — шептали они. — Не смотри, отстраняйся от видений. Не позволяй им управлять тобой». Но эти слова, полные заботы и нежности, лишь усиливали панику. Они казались зловещим откликом в её душе — тёплым ядом, который вливался в вены и разъедал изнутри. Кто они? Почему приходят именно сейчас? Почему не оставляют её в покое? Девушку трясло — мелко, нервно, неудержимо. Она пыталась успокоиться, делала глубокие вдохи, считала до десяти, но напряжение нарастало, как вода в переполненном сосуде. Эти голоса не были новыми. Они приходили к ней после ночных кошмаров, после особенно ярких снов, интриги её сна, а теперь всплывали на поверхность ещё раз — в самый неподходящий момент, охватывая её паникой, которая не знала границ. Агата почувствовала, как слёзы брызнули из уголков её глаз — горячие, солёные, бессильные. Она не вытирала их, не пыталась скрыть. Ей не хотелось думать, что с ней что-то не так. Не хотелось признавать, что эти голоса, эти видения, эта связь с женщиной из прошлого — всё это было реальным, а не плодом её воображения. Но у неё не получалось успокоиться. Истерика накатывала с яростной силой — как волна цунами, которая сметает всё на своём пути. Дыхание сбивалось, грудь ходила ходуном, и каждый вдох давался с трудом. Мысли вились в голове, как змеи, шипящие от внутренней боли. Они переплетались, душили, жалили. Ей было сложно сосредоточиться — на чём-то одном, на хорошем, на том, что могло бы её успокоить. Но всё, что приходило в голову, было тёмным, тяжёлым, невыносимым. Впервые она так сильно переживала из-за того, что Элайджа мёртв. Неужели его больше нет? Эта мысль была острее ножа. Острее тех воспоминаний, где она вонзала в него клинок. Элайджа был единственным, кто мог объяснить, что происходит с ней, кто мог помочь разобраться с этими терзающими видениями и призраками из её сознания. Он был связующим звеном — между ней и той, другой, между прошлым и настоящим, между сном и явью. И теперь, когда он лежал в забытьи — или хуже, — она осталась одна со своими кошмарами. К Бонни она тоже не хотела обращаться. У подруги уже было много своих проблем: место силы, духи ведьм, Деймон с его вечными интригами. В очередной раз обременять её своими страхами казалось эгоистичным. Бонни и так отдавала последние силы, борясь за Елену, за Стефана, за всех. А Агата… Агата была просто человеком с голосами в голове. Разве это сравнится с магией и проклятиями? Но Элайджа… он мог бы оказать ей поддержку, даровать утешение, чтобы она смогла справиться с давлением, которое её душило. Он бы не стал задавать лишних вопросов. Просто был рядом — молчаливый, спокойный, надёжный. И этого было бы достаточно. Агата сделала глубокий вдох — прерывистый, шумный, почти болезненный — и попыталась сосредоточиться. Вокруг воздуха было слишком много тревоги, она висела в воздухе тяжёлым, сырым туманом. Но, самостоятельно сражаясь с собственными демонами, она знала, что должна найти силы, чтобы справиться с этим. Осознала, что ни один магический дар или заговор не сможет помочь, если она не начнёт с себя. Снова почувствовав необходимость взять себя в руки, она сжала кулаки — так, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы. Боль была отрезвляющей, возвращающей в реальность. Она была готова покопаться в своей памяти, в своих чувствах, в своих страхах — и попытаться разобраться в хаосе, который окружал её. Но в этот момент она вздрогнула. Чья-то рука легла на её плечо — тяжёлая, прохладная, чужая. Агата резко обернулась, готовая защищаться, и увидела перед собой Деймона Сальваторе. Он стоял вполоборота, в своей обычной ленивой позе, но в глазах его мелькнуло что-то, похожее на… недоумение? Или даже беспокойство? Она не разбирала. Слёзы потекли по её щекам — неудержимо, беззвучно, и она знала, что выглядит жалко. Эти слёзы не могли показать даже частичку её боли. Только малую толику того, что творилось внутри. — Эй, ты чего? — спросил Деймон, и в его голосе не было обычной насмешки. Только растерянность. — Не твоё дело, Деймон, — ответила Агата, отворачиваясь. Голос её прозвучал хрипло, почти грубо, но она не могла говорить иначе. Не сейчас. — Тебе ведьмы напугали? — он не отставал, сделал шаг ближе, и Агата почувствовала его холод — тот самый, вампирский холод, от которого обычно бежали мурашки. — Ну да, они могут. Особенно в таком месте. — Нет, — она вытерла лицо тыльной стороной ладони, хотя слёзы не останавливались. — Я просто устала. Так что не переживай. Лучше спроси, сколько ещё ребята будут в этом жутком месте. Деймон посмотрел на неё долгим, пристальным взглядом — не тем, которым обычно смотрел на жертв или на врагов, а каким-то другим, почти человеческим. Агата не знала, что он ищет в её лице, но ей было всё равно. Пусть смотрит. Пусть видит. Она не собиралась ничего объяснять. — Скоро, — наконец сказал он, отводя глаза. — Бонни заканчивает. Думаю, минут десять-пятнадцать. — Хорошо, — Агата кивнула и отвернулась к лесу, давая понять, что разговор окончен. Деймон не настаивал. Он отошёл к дереву, прислонился спиной к стволу и замер — неподвижно, как статуя, — но его взгляд то и дело возвращался к ней. Агата стояла, глядя на тёмные окна заброшенного дома, и ждала. Сжимала кулаки, пыталась дышать ровно, прогоняла голоса, которые снова шептали о чём-то своём. И внутри неё, где-то глубоко, теплилась маленькая, почти невидимая искра надежды — что всё это закончится. Что Бонни и Джереми выйдут. Что они уедут. Что она сможет забыть этот день, как страшный сон. Но она знала — не забудет. Никогда. И голоса останутся с ней. Навсегда.
