Солнце и Луна

Глава 18.

      Агата сидела на уроке, откинувшись на спинку стула, и весело смеялась с Бонни. Они перешёптывались, склонив головы друг к другу, и их смех был таким лёгким, таким беззаботным, что на секунду Агате показалось — всё это время кошмаров, вампиров и проклятий просто не было. Эта атмосфера радости и лёгкости была ей так необходима — особенно после недавних волнений, после леса, после голосов, которые никак не хотели замолкать в голове.       — Так что ты решила? — спросила Бонни, поправляя ручку в пальцах. — Наденешь что-нибудь из вещей твоей мамы?       Агата кивнула, и в глазах её загорелся тот особенный, почти детский огонёк предвкушения. Елена позвала подруг на вечер в стиле шестидесятых, и в голове Агаты уже складывались яркие образы этого праздника: яркие цвета, завышенная талия, платья-трапеции, стрелки на глазах. Она мечтала надеть что-нибудь из коллекции вещей Беллы, которую привезла с собой в Штаты. Те самые платья, которые мать носила когда-то давно, в другой жизни, — теперь могли стать её маленькой победой над временем.       — Я уже написала Кэролайн, — сказала Агата, доставая телефон и показывая переписку Бонни. — Зову её ко мне примерить пару платьев.       — И что она ответила? — Бонни склонилась над экраном.       К её радости, Кэролайн в ответной смс выдала множество эмоций, словно безумная. Сообщение было набрано капслоком, усыпано восклицательными знаками и смайликами, и Агата не могла не улыбнуться, перечитывая его в третий раз. «ТЫ СЕРЬЕЗНО?! Я БЕГУ! КОГДА? У ТЕБЯ ЕСТЬ ЧТО-ТО РОЗОВОЕ? А ПЛАТЬЯ В ГОРОШЕК? О БОЖЕ, Я СХОЖУ С УМА!». Ей не терпелось перемерить весь гардероб подруги.       Агата убрала телефон в карман и откинулась на спинку стула, чувствуя, как внутри разливается тепло. Эта простая мысль о вечере — о примерке, о танцах, о том, чтобы накрасить стрелки и слушать старую музыку, — дарила ей веселье и чувство обычного подростка, который готов насладиться жизнью. Без вампиров, без Первородных, без голосов в голове. Просто танцы. Просто смех. Просто радость.       — Здравствуйте, класс, — раздался знакомый голос.       Аларик Зальцман вошёл в класс своей обычной лёгкой, чуть развязной походкой. Он небрежно бросил сумку на стол — та стукнулась о столешницу, и несколько учеников вздрогнули. Учитель выглядел уставшим, но в глазах его горел тот особенный, профессиональный огонь, который появлялся у него перед хорошей лекцией.       — Что мы сегодня проходим? — спросил он, оглядывая класс.       — Из-за сегодняшних танцев мы всю неделю изучаем 60-е, — произнесла одна из одноклассниц, которую Агата не особо выделяла из толпы. Их отношения оставались чисто поверхностными — привет, пока, как дела? — ничего больше.       Агата кивнула, осознав, что это действительно будет интересно. Она любила историю. Не скучный пересказ дат и событий, а живую, дышащую историю — с лицами, судьбами, маленькими деталями, которые делали прошлое настоящим. И шестидесятые — с их музыкой, политикой, культурным взрывом — всегда привлекали её своей противоречивостью.       Аларик начал рассказывать об этом периоде времени. Он говорил бодро, с энтузиазмом, и казалось, что у него по этому поводу было много идей. Но вскоре Агата начала сомневаться в его словах. Факты не сходились, даты путались, некоторые события он упоминал в таком контексте, который заставлял нахмуриться даже тех, кто историю не особо любил. Агата неплохо разбиралась в истории — отец научил её не просто запоминать, а понимать, анализировать, сопоставлять. И это заставляло её смотреть на Елену, поднимая брови в молчаливом вопросе: «Что тут происходит?»       Елена поймала её взгляд и едва заметно пожала плечами — мол, сама не понимаю.       — 60-е... — Аларик прошёлся перед доской, заложив руки за спину. — Хотел бы я сказать о них что-нибудь хорошее, но это было странное время. Кроме «Битлз», конечно. Они были неплохими. А что ещё? Кубинский кризис, полёт на Луну, Уотергейтский скандал...       Гилберт не выдержала. Елена подняла руку и, когда Аларик кивнул, мягко поправила:       — Уотергейтский скандал был в 1972 году. А в 60-е — первая высадка на Луну, Берлинская стена, Карибский кризис, убийство Кеннеди...       Аларик на секунду замер, потом рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову.       — Точно! — сказал он, вытирая глаза. — Вы уж простите, я не очень люблю этот период. Слишком… нервный, что ли. Война во Вьетнаме, гонка вооружений, политические убийства… Но музыка, да, музыка была прекрасна.       Агата не удержалась и засмеялась вместе с классом. Реакция Аларика — его честное, почти детское признание в собственной нелюбви к целой эпохе — была забавной. Она смотрела, как учитель поправляет очки, как улыбается, как жестикулирует, и чувствовала, что напряжение в плечах отпускает. Всё было так просто. Так по-человечески.       И в этот момент Зальцман посмотрел на неё.       Агата замерла с улыбкой на губах — и увидела в его глазах нечто странное. Аларик смотрел на неё так, будто видел впервые. Мел выпал из его пальцев, стукнулся о пол и покатился куда-то под парты, но учитель не заметил. Он просто пялился на неё несколько секунд — молча, сбитый с толку её весёлым настроением, будто не ожидал, что Агата может смеяться. Что она — вообще — может быть такой.       — Мистер Зальцман? — кто-то из учеников окликнул его.       Аларик моргнул, отвернулся и продолжил говорить — теперь уже спиной к классу, водя указкой по доске, но Агата видела, как напряжены его плечи, как неестественно ровно звучит голос.       Она перевела взгляд на Елену. Та поджала губы и чуть покачала головой — мол, не обращай внимания. Но Агата не могла не обращать. Что это было? Почему он смотрел на неё так, будто увидел привидение? Она знала Аларика достаточно хорошо, чтобы понимать: он не из тех, кто теряется от девичьей улыбки. Значит, причина была в другом.       В ней?       Агата отогнала эту мысль, но осадок остался. Тяжёлый, липкий, невыносимый.       Вскоре до конца урока оставалось не так много времени, и атмосфера словно прогрелась. Класс зашумел, ученики зашептались, кто-то уже начал собирать вещи, поглядывая на часы. Агата ощущала, как маленькие моменты счастья наполняют её радостью — позволяя ей забыть о тревогах и страхах, заполнивших её жизнь в последние дни. С каждой минутой она всё больше чувствовала, что этот вечер шестидесятых станет не только праздником, но и шагом к её новой, более светлой реальности.       — Так что, после уроков ко мне? — тихо спросила она Бонни, когда Аларик отвернулся к доске.       — Конечно, — Бонни улыбнулась. — Я принесу свой любимый лак для волос. И тушь. Буду делать тебе стрелки.       — Обещаешь, что не нарисуешь меня клоуном?       — Обещаю, что это будет незабываемо, — усмехнулась Бонни, и они снова засмеялись — тихо, чтобы не привлекать внимания.       Агата смотрела в окно, на осеннее небо, на облака, которые медленно плыли куда-то вдаль, и думала о том, что, может быть, всё наладится. Может быть, эта светлая полоса — не обман, а настоящая. И может быть, сегодня вечером, в ярком платье и с подведёнными глазами, она почувствует себя той самой Агатой — не той, которую терзают видения, а обычной девушкой, которая просто хочет танцевать и смеяться.       И это желание не казалось ей глупым. Оно казалось необходимым. Как воздух. Как вода. Как надежда.       

***

      После школы Агата, Кэролайн и Бонни устремились прямо в дом к Блэквуд. Они шли быстрым шагом, почти бегом, перекрикиваясь на ходу и распугивая редких прохожих своим звонким смехом. Времени на сборы было в обрез — вечеринка начиналась через пару часов, а им нужно было найти подходящие платья, сделать причёски, подобрать аксессуары. И это предвкушение наполняло их азартом, который невозможно было спутать ни с чем другим.       — Только представьте: мы входим в зал, и все оборачиваются, — мечтательно протянула Кэролайн, когда они поднимались по лестнице.       — Ага, а потом спотыкаются о наши длинные платья и падают, — усмехнулась Бонни, доставая ключи (Агата дала ей свой запасной ещё месяц назад). — Будет весело.       — У тебя всегда самые оптимистичные сценарии, — фыркнула Кэролайн.       Агата открыла дверь, и девушки ввалились внутрь — с рюкзаками, пакетами, криками «Ура!» и «Где всё это добро лежит?».       В комнате пахло пылью, старой тканью и чем-то сладковатым — духами, которые когда-то носила Белла. Коробки с вещами стояли у стены, и Агата, не медля, начала вскрывать их одну за другой, вытряхивая платья, юбки, блузки на диван и на пол.       — Боже, сколько же этого всего! — Кэролайн уже рылась в одной из коробок по локоть, вытаскивая яркие лоскуты ткани и прикладывая их к себе. — Твоя мать была шопоголиком?       — Была, — усмехнулась Агата. — Но у неё был хороший вкус.       — Спорить не буду, — Кэролайн подняла над головой небесно-голубое платье с завышенной талией и пышной юбкой. — Это просто мечта!       Бонни тем временем уже включила магнитофон — старый, ещё отцовский, с кассетами, которые Агата привезла из Лондона. Из динамиков полилась музыка: что-то лёгкое, танцевальное, с ритмом, который сразу заставлял ноги двигаться.       Девушки закружились в ритме, начали весело танцевать, перебирая яркие наряды из коробок. Агата схватила какую-то пёструю юбку, намотала её на голову вместо косынки и закричала:       — Я королева шестидесятых! Приблизьтесь, подданные!       — Ваше величество, у вас юбка на голове, — засмеялась Бонни, делая реверанс.       — Это новая мода, вы просто не понимаете! — парировала Агата.       Кэролайн подхватила её игру, выхватила у неё из рук ярко-розовое боа и накинула на плечи:       — А я — первая леди! И у меня есть боа!       — У первой леди не бывает розовых боа, — заметила Бонни.       — У меня — бывает! — отрезала Кэролайн и, подскочив к зеркалу, начала напевать что-то из старых песен.       — Нам нужны парные наряды! — воскликнула Кэролайн минут через десять, когда коробки были почти опустошены, а диван покрылся разноцветным ворохом тканей. Она рассматривала наряды, которые они уже успели вытащить, и в глазах её горел тот особенный, почти маниакальный огонь, который Агата видела только перед большой примеркой.       — Согласна, — кивнула Агата, разглядывая одежду, поблёскивающую на свету. — Но у нас всех одинаковый размер?       — У нас у всех примерно одинаковый, — Бонни приложила к себе бирюзовое платье с круглым вырезом. — А если что-то будет мало — мы подпояшем, ушьём, на крайняк — подарим кому-нибудь на хэллоуин.       — Деловой подход, — одобрила Кэролайн. — Мне нравится.       Они перебирали вещи, спорили, смеялись, примеряли и тут же снимали. Кэролайн оказалась права: вещи Беллы сидели на них удивительно хорошо, будто были сшиты на все размеры сразу.       — Смотрите! — Кэролайн вытащила из коробки ярко-жёлтое платье в крупный горошек. — Это же то самое! Как у Джулии Робертс в «Стальных магнолиях»!       — Ты уверена, что это оттуда? — усомнилась Бонни.       — Абсолютно. Я знаю всё о моде шестидесятых, — Кэролайн прижала платье к себе и закружилась.       Вскоре они наткнулись на яркие, цветастые вещи, и Кэролайн, словно вдохновлённая, заявила:       — Я буду женой президента! А Мэтт — моим Кеннеди. Только пусть не вздумает ехать в Даллас.       — Ты слишком мрачно шутишь, — Бонни закатила глаза.       — А ты слишком серьёзно ко всему относишься, — парировала Кэролайн.       Вдохновлённая этой фантазией, Агата выбрала пышную розовую юбку и белую блузу, которая прекрасно сочеталась с её выбором. Юбка была почти до колен, с широким поясом и мелкими складками, а блуза — с пышными рукавами и маленьким бантом на вороте. Всё это выглядело очень по-девчачьи, очень невинно и в то же время стильно.       — Ах, какая прелесть! — Кэролайн всплеснула руками. — Ты будешь похожа на куклу Барби на выпускном!       — Эй, — возмутилась Агата. — Я не кукла.       — На самую красивую куклу! — поправилась Кэролайн. — Это комплимент!       Теперь оставалось только найти подходящие аксессуары, чтобы завершить образ. Агата подошла к зеркалу, обдумывая, что именно надеть: бусы? Серьги? Браслет? Взгляд её скользил по столу, по полкам, по коробкам, которые ещё не разобраны.       И вдруг — остановился.       На туалетном столике, в шкатулке из тёмного дерева, лежало ожерелье. Красный камень в серебряной оправе — тот самый, который она носила несколько дней назад, который видела в своих снах на шее у Разерии, который принадлежал когда-то той, другой. Агата взяла его в руки, почувствовала знакомую тяжесть.       — Оно красивое, — тихо сказала Бонни, подходя сзади. — Но не подходит к твоему образу, правда?       Красный камень на ожерелье не подходил к тому пастельно-розово-белому образу, который она создавала. Он был слишком ярким, слишком алым, слишком… древним для весёлой подростковой вечеринки. Но он был настолько аристократичным и прекрасно выделял её, придавая лицу ту самую, почти болезненную загадочность, которую Агата иногда замечала в отражении.       И, несмотря на то, что он казался неуместным для этой нарядной вечеринки, отказаться от него она не желала. С первого момента, когда она надела его, ожерелье стало частью её — частью её новой идентичности, её связи с той, другой, с прошлым, которое она не выбирала, но которое выбрало её. Она просто влюбилась в этот очаровательный аксессуар — в его тяжесть, в его холод, в его алый свет.       — Я надену его, — сказала Агата, застёгивая цепочку на шее. — Не подходит — значит, так и задумано.       — Ты уверена? — Бонни подняла бровь.       — Абсолютно.       Кэролайн, которая всё это время рылась в другой коробке, подняла голову и, увидев ожерелье, присвистнула:       — Ого. Вот это вещь. Откуда оно у тебя?       — Семейная реликвия, — коротко ответила Агата, не вдаваясь в подробности.       Кэролайн кивнула, не стала расспрашивать — и за это Агата была ей благодарна.       Кэролайн, наблюдая за процессом, с улыбкой уставилась на подругу. Она взялась за дело с увлечением, делая Агате пышную причёску с начёсом и кудрями. Пальцы её ловко перебирали пряди, закрепляя волосы в тугой хвостик и оставляя лишь задние пряди распущенными.       — Сиди ровно, не дёргайся! — командовала Кэролайн, когда Агата попыталась повернуть голову. — У меня волосы не самые послушные, а у тебя их вообще в три раза больше, чем у нормальных людей.       — Я не виновата, что у меня густая шевелюра, — пробормотала Агата, но послушно замерла.       — Ой, да я жалуюсь от зависти, — вздохнула Кэролайн, продолжая колдовать. — У самой волосы тонкие, вечно выпадают. А у тебя — джунгли.       — Спасибо за комплимент, — хмыкнула Агата.       — Пожалуйста.       Блондинка периодически ворчала из-за того, что у Агаты волосы слишком длинные, но когда завершила свою работу, она была в таком восторге, что прыгала от счастья, заявляя, что ей нужно стать стилистом.       — Я гений! Гений, говорю вам! — Кэролайн кружилась по комнате, размахивая расчёской. — Мой дар пропадает в этой дыре, меня ждёт Нью-Йорк, подиумы, глянец!       — А как же Мэтт? — поддела её Бонни.       — Мэтт будет носить мои творения, — отмахнулась Кэролайн. — У него тоже есть вкус, просто он пока не знает об этом.       Агата посмотрела на себя в зеркало. Высокая причёска с начёсом придавала ей дополнительных несколько сантиметров, делала её выше, стройнее, взрослее. Кудри мягко обрамляли лицо, а длинные пряди сзади красиво спадали на спину.       — Ты выглядишь потрясающе! — восхищалась Кэролайн, рассматривая подругу с гордостью за свою работу.       — Правда? — Агата повертела головой, разглядывая себя с разных сторон. — Мне нравится.       — Ещё бы не нравилось — я старалась! — Кэролайн упёрла руки в бока.       Агата перевела взгляд на девушек — на Кэролайн, которая сияла как начищенный пятак, на Бонни, которая с улыбкой поправляла свой воротник. И вдруг что-то кольнуло внутри — не страх, не тревога, а что-то другое, почти забытое. Желание быть честной. Хотя бы на минуту.       — Девочки, — начала она, и голос её прозвучал тише, чем обычно. — Вы же от меня ничего не скрываете?       Кэролайн удивлённо моргнула, переглянулась с Бонни.       — Ты о чём? — осторожно спросила блондинка.       — Нет конечно, — серьёзно ответила Бонни, положив руку на плечо Агаты. — Мы всё говорим. Ну, почти всё. Иногда мы скрываем, что съели твои печенья, но это же мелочи.       — И что у меня закончился лак для волос, а я одолжила твой, — добавила Кэролайн виновато.       Агата посмотрела на них — на эти открытые, живые, смеющиеся лица — и почувствовала, как комок в горле растворяется. Не исчезает, но становится меньше. Легче.       — Ну ладно, — выдохнула она, улыбнувшись. — Я просто… проверяла.       — Проверяй, — Кэролайн подмигнула. — Мы чистые как стёклышко. Ну, почти.       — Абсолютно, — подтвердила Бонни, и они все трое рассмеялись — громко, искренне, до слёз.       Агата чувствовала, как радость проникает в её дух, заполняет те уголки, которые так долго были заняты страхом и тревогой. Эти простые моменты — примерка нарядов, причёски, Кэролайн с её коронными фразами, Бонни с её спокойной уверенностью, — были теми самыми нотками, которые она так долго искала. Они не решали её главных проблем, не отвечали на вопросы о видениях и голосах, но они напоминали ей, кто она есть. Настоящая. Без масок, без страхов.       Наступающий вечер обещал быть особенным, а их дружба крепчала, помогая сбросить накопившиеся тревоги. В потоке музыки и ярких нарядов они чувствовали себя не просто подростками, а частичками чего-то большего, что объединяло их, создавая уверенность в том, что впереди ждёт только хорошее.       — Девочки, — сказала Кэролайн, подходя к зеркалу и поправляя свой ярко-жёлтый наряд в горошек. — А давайте сегодня будем звёздами. Пусть все смотрят и завидуют.       — Мы и так звёзды, — пожала плечами Бонни. — Просто иногда это забывают.       — Тогда напомним! — Кэролайн схватила их за руки и закружила по комнате под быстрый ритм старой песни.       Агата кружилась вместе с ними, чувствуя, как юбка взлетает, как камень на шее тяжелеет и светлеет одновременно, как сердце бьётся в такт музыке. И в этот момент — здесь, среди подруг, среди ярких тканей и смеха — ей показалось, что всё будет хорошо.       Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь.       А пока — она просто танцевала. И улыбалась. И была счастлива. По-настоящему, без притворства.       Подруги прибыли на вечеринку с отличным настроением. Выйдя из машины, их у входа встретили Стефан и Елена — уже в ярких нарядах, с причёсками и сияющими улыбками. Четыре девушки на секунду замерли, разглядывая друг друга, и одновременно рассмеялись — так громко и заразительно, что проходившие мимо ученики оборачивались.       — Мы выглядим потрясающе! — заявила Кэролайн, поправляя своё жёлтое платье в горошек. — Просто потрясающе. Весь мир должен нам завидовать.       — Скромнее, — усмехнулась Бонни, но в глазах её плясали искры.       Они направились в спортзал. Школа преобразилась: коридоры были украшены гирляндами из цветной бумаги, на стенах висели плакаты с изображениями музыкантов шестидесятых, а из дверей доносилась приглушённая музыка. Спортзал, куда они вошли, оказался живописно оформлен: разноцветные огни искрились, отражаясь в блестящих шарах, подвешенных к потолку; повсюду висели воздушные шары и бумажные фонарики, а на сцене играла живая группа — ребята из старших классов исполняли каверы на старые хиты. Атмосфера праздника была такой яркой и плотной, что её можно было потрогать руками.       — Ух ты! — выдохнула Агата, крутя головой. — Они постарались на славу.       — Ещё бы, — Елена взяла её под руку. — Организаторы весь месяц готовились.       Танцпол уже заполнился учениками: кто-то танцевал в парах, кто-то в одиночку выкидывал замысловатые па, кто-то просто стоял у стенки, делая вид, что ему всё равно. Но энергия, которая витала в воздухе, была заразительной.       Девушки влились в толпу, и скоро Агата уже танцевала вместе со всеми, чувствуя, как музыка проникает в неё, заставляет ноги двигаться в ритме, а сердце биться чаще. Она смеялась, кружилась, иногда ловила на себе взгляды — то заинтересованные, то просто скользящие — и понимала, что сегодня ей всё равно. Сегодня она — не та, кого преследуют видения. Не та, кто вонзила клинок в Первородного. Она — просто девушка на вечеринке, в розовой юбке и с красным камнем на шее.       Но постепенно её подруг — одну за другой — начали уводить их парни.       Мэтт появился из ниоткуда, подхватил Кэролайн за талию и увлёк в центр зала. Та даже не успела пискнуть — только рассмеялась и обвила его шею руками. Бонни, увидев Джереми, который стоял у колонны и делал вид, что рассматривает украшения, покачала головой, но всё же направилась к нему. Елена куда-то исчезла со Стефоном.       Агата осталась одна.       Не то чтобы её бросили — девушки продолжали танцевать рядом, иногда переглядывались, улыбались, махали руками. Но их парни занимали практически всё их внимание, и Агата чувствовала, как постепенно становится лишней в этом кругу. Она немного растерялась, огляделась по сторонам, ища, чем бы занять себя.       Блондинка подошла к столу с пуншем. Большая стеклянная чаша, украшенная ломтиками апельсинов и вишен, стояла в центре стола, окружённая пластиковыми стаканчиками. Агата налила себе небольшую порцию, осторожно поднесла к носу — пахло фруктами и чем-то сладким, но не алкоголем. Она знала, что в такую общую тару могли подлить чего угодно, и на собственном опыте поняла, что нельзя доверять всем напиткам, которые были выставлены на столе. Один раз в Лондоне она отхлебнула из такой чаши и потом час не могла вспомнить, как её зовут.       Она сделала несколько осторожных глотков, прислушиваясь к своим ощущениям. Пунш оказался прохладным, сладким, с лёгкой кислинкой. Ничего подозрительного. Убедившись в безопасности напитка, она с решимостью выпила полный стакан залпом — сладкая жидкость приятно обожгла горло, и по телу разлилось тепло.       Ощущение веселья и желания танцевать пылало в ней с новой силой. Агата поставила стакан на стол, огляделась и вдруг заметила знакомую фигуру у противоположной стены. Аларик Зальцман стоял, прислонившись плечом к колонне, и смотрел на танцующих с лёгкой, чуть меланхоличной улыбкой. Вместо обычного строгого костюма на нём был тёмный пиджак и галстук-бабочка — выглядел он непривычно, почти по-молодёжному.       С весёлой улыбкой Агата направилась к нему, пробираясь сквозь танцующие пары.       — Мистер Зальцман, — она остановилась перед ним, хитро сузив глазки, — не хотите потанцевать со своей ученицей?       Она обвила его рукой — игриво, почти вызывающе, но без тени кокетства. Просто — потому что хотелось. Потому что музыка была слишком хорошей, чтобы стоять у стенки.       Аларик удивлённо поднял брови, но в его глазах загорелся тот особенный, озорной огонёк, который она видела на уроках, когда он рассказывал что-то особенно интересное.       — Сейчас же не белый танец, — произнёс он, игриво подмигнув. — Так почему такая милая леди приглашает меня первой?       — А почему бы и нет? — ответила Агата, и смех её звенел, как колокольчик, наполняя пространство счастьем.       — Я не могу отказать вам, — ответил Аларик, крепко взяв её за талию и проведя в центр зала.       Мужчина кружил свою ученицу в бурном ритме. Музыка была быстрой, энергичной, и они двигались в такт, не заботясь о том, как это выглядит со стороны. Агата смеялась — звонко, заразительно, и Аларик смеялся вместе с ней, сверкая белозубой улыбкой.       — Вы отлично танцуете! — крикнул он ей на ухо, перекрикивая музыку.       — Вы тоже! — ответила она, чувствуя, как её юбка взлетает при каждом повороте.       Он приподнял её — легко, почти невесомо, — и поставил на свои ноги, чтобы ей было удобнее. Агата ощутила, как его забота и тепло окутывают её. Ей было приятно, что он не хотел, чтобы она отстранялась. Наоборот, его руки на её талии были надёжными, уверенными, но не навязчивыми.       — Я рада, что ты не отказал мне, — прошептала она, когда музыка ненадолго стихла, и можно было говорить не повышая голоса.       — А я рад, что ты пригласила, — ответил Аларик, и в его голосе звучала искренность. — Ты прекрасно выглядишь в этом платье. Правда.       — Спасибо, — Агата смутилась, но улыбка не сходила с её лица.       Музыка снова заиграла — медленная, тягучая, полная ностальгии. Аларик притянул её ближе, и они закружились в медленном танце. Разговор на ухо во время танца не слишком получался из-за громкой музыки, но Аларик находил удобным уткнуться носом в её шею, невзначай касаясь её щёкой. Он улыбался, легко вальсируя среди пар, и эта определённая близость, казалось, сближала их ещё больше.       Агата, стоя на его ногах, могла не беспокоиться о том, что может кого-то задеть или упасть — она доверилась ему полностью, позволяя своему сердцу наслаждаться моментом. Ей не казалось, что они были незнакомыми; их связь была такой естественной, словно знакомство длилось много лет. Этот вечер наполнил её радостью, и в его надёжных объятиях она чувствовала, что всё действительно может быть хорошо.       Аларик и Агата вышли в коридор школы, смеясь и делясь впечатлениями. В коридоре было тише, музыка доносилась приглушённо, и можно было наконец поговорить без крика. Мужчина слегка придерживал её за плечо, весело тянул вперёд, и светлая ткань её платья плотно смялась под его грубой ладонью. Это было непринуждённо и уютно, и Агата чувствовала себя защищённой рядом с ним.       — Было весело. Спасибо, Рик, — сказала она, прижимаясь к стене, чтобы и дальше наслаждаться моментом. — Но это не значит, что я не на стороне Дженны. Женская солидарность, знаешь ли.       — А ты тогда кто у нас, дорогая? — подыграл ей Аларик, улыбаясь с лёгким сарказмом. — Может, ангел?       — Хватит меня смешить! — протянула она, радостно улыбаясь, и рассмеялась над шуткой.       — Агата, это тебе спасибо, что развлекала меня, — произнёс он с лёгкой печалью в голосе, и его лицо вдруг стало серьёзным. — А то все какие-то напряжённые из-за Клауса.       Агата замерла. Смех застрял в горле.       — Что прости? Клаус? — она вдруг схватила мужчину за руку и притянула к себе, оглядываясь по сторонам, как будто опасаясь, что кто-то может их подслушивать. — При чём он тут?       — Ты не знала? — Аларик с недоумением посмотрел на неё. — Он сегодня здесь.       — Боже, — выдохнула Агата, чувствуя, как внутри всё холодеет. — И что у нас за план? Опять Бонни будет вмешиваться?       — Можно и так сказать, — Аларик понизил голос. — Но Клаус очень силён. Не думаю, что она справится.       — Что делать нам? — в панике произнесла Агата, сердце стало тяжело, а внутренний страх только нарастал. — Я не могу стоять сложа руки, пока моей семье вредят.       — Ты не должна вмешиваться, — твёрдо ответил Аларик, и его взгляд стал более внимательным, заботливым. — Ты можешь пострадать.       Он перевёл взгляд на её шею, где на цепочке висел алый камень, и на секунду замер.       — Ты его вообще не снимаешь? — спросил он, наклонив голову к плечу. — Очень красивый камень. Отлично подходит хозяйке.       Агата почувствовала, как его внимание отвлекает её от беспокойства о Клаусе. Аларик явно пытался увести разговор в сторону, и она, хотя и понимала это, не могла не ответить.       — Ну, можно и так сказать, — призналась она, ощущая, как тепло от его заботы успокаивает. — Мне оно очень нравится. Я чувствую некую связь с этой безделушкой.       — Памятная вещица? — спросил он, и в его голосе было понимание.       — Если честно, не знаю, — Агата чуть запнулась, взглянула на камень, который тускло поблёскивал в свете коридорных ламп. — У меня есть ощущение, что это очень дорогая вещь для меня. Но я не могу вспомнить почему.       — Я надеюсь, ты вспомнишь, — произнёс Аларик с доброй улыбкой.       — Угу, — ответила она, хотя полностью избавиться от ощущения страха не могла. Но тепло и поддержка, исходившие от Аларика, делали всё намного более терпимым, наполняя её надеждой на лучшее.       Мужчина огляделся вокруг — убедился, что в коридоре никого нет, — прежде чем взять Агату за предплечье. Потом быстро, почти бесшумно, потянул её к кабинету химии. Дверь поддалась с лёгким скрипом, и они скользнули внутрь.       Кабинет был погружён в полумрак. Только уличные фонари пробивались сквозь щели в шторах, отбрасывая на стены причудливые тени. Пахло реактивами, старыми партами и чем-то ещё — металлическим, чужим.       Аларик посадил Агату на учительский стол, взял её лицо в свои ладони и посмотрел прямо в глаза — серьёзно, почти сурово.       — Агата, ты должна оставаться внутри класса, — начал он, и голос его звучал настойчиво, не терпящим возражений. — Если даже услышишь крики или кто-то будет звать тебя — не выходи. Это может быть опасно. Я не хочу, чтобы ты пострадала.       — Как я могу бездействовать? — вырвалось у Агаты. Непокорное чувство бурлило внутри неё, требовало действия.       — Пообещай! — Аларик сжал её плечи, и в его голосе была тревога. — Ты не должна мешать остальным. Пообещай мне.       Агата смотрела в его глаза — такие тёплые, такие человеческие, — и чувствовала, как внутри неё всё сопротивляется. Но она понимала: если она не пообещает, он не уйдёт. И тогда они оба могут оказаться в опасности.       — Хорошо, — сказала она, и голос её прозвучал глухо. — Я не буду лезть на рожон.       — Спасибо, — Аларик выдохнул, и напряжение в его плечах чуть спало. — Я пойду найду Елену и остальных.       — Ладно, я подожду тебя здесь, — ответила Агата, хотя её ум уже искал пути избежать бездействия.       Она не собиралась нарушать обещание. Но и сидеть сложа руки, когда её друзья в опасности, не могла. Значит, нужно было думать. Придумать что-то, что не нарушит слова, но позволит быть полезной.       Ещё раз взглянув на неё с заботой, Аларик погладил её по голове — по-отечески, тепло, — и в следующую секунду уже вышел из класса, оставляя её одну с нарастающим беспокойством.       Дверь закрылась. Щёлкнул замок — Аларик не запер её, просто притворил.       Агата осталась сидеть на учительском столе, болтая ногами, и смотрела на тёмные окна. В коридоре слышались приглушённые голоса, музыка, смех — всё это казалось таким далёким, таким нереальным.       Она сжала в руке алый камень, чувствуя, как он пульсирует в такт сердцу. Тепло от него было сильнее, чем обычно.       — Что мне делать? — прошептала она в пустоту.       Никто не ответил. Только ветер завывал за окном, да где-то вдалеке раздался чей-то крик — или ей только показалось.       Агата знала: сейчас что-то начнётся. Что-то страшное. И она — в центре этого, даже если её просили не вмешиваться.       Она не знала, сколько продержится. Но знала, что обещание — это обещание. И она не нарушит его. По крайней мере, пока не поймёт, что действительно может помочь.       А пока — она ждала. И слушала. И верила, что Аларик справится. Что они все справятся.       А если нет — тогда она сделает то, что должна. Даже если это будет стоить ей всего.       Агата всё же не собиралась просто сидеть и ждать. Тишина кабинета химии давила на неё, как свинцовая плита, и с каждой секундой бездействие становилось невыносимее. Ей казалось, что безопасность — не в том, чтобы прятаться за запертой дверью, а в том, чтобы найти остальных, быть рядом, видеть их глаза, слышать их голоса. Она знала, что Кэролайн сможет защитить её — вампирша всегда была наготове, её реакция, её сила, её умение появляться в самый нужный момент внушали странное, почти иррациональное спокойствие. Кроме того, Кэролайн легко нашла бы и других, потому что в этом хаосе она оставалась тем самым якорем, за который можно было держаться.       Но, потянув за ручку двери, Агата поняла, что Зальцман запер её.       Она дёрнула сильнее — бесполезно. Ручка даже не дрогнула. Девушка в недоумении уставилась на неё, чувствуя, как внутри нарастает глухое, горячее раздражение. Неужели он на самом деле думает, что сможет её удержать? Запереть, как нашкодившего котёнка, пока сам уйдёт воевать с древним вампиром? Агата стиснула зубы. Она не была беспомощной. Не была той, кого нужно прятать.       Замок поддался неожиданно легко — видимо, Аларик не рассчитывал, что она станет взламывать дверь. Агата выскользнула в коридор, бросила последний взгляд на притворённую дверь кабинета и быстро, почти бегом, направилась в сторону спортзала, откуда доносилась приглушённая, но ритмичная музыка. Звуки веселья и смеха достигали её, словно напоминание о том, что жизнь продолжается, даже когда вокруг царит хаос. Где-то там, за поворотом, танцевали люди, которые понятия не имели о Клаусе, о смерти Бонни, о том, что мир снова рушится на куски.       Войдя в зал, Агата на мгновение замерла. Разноцветные огни искрились, отражаясь в блестящих шарах, пары кружились в медленном танце, кто-то смеялся у стены с пластиковым стаканчиком в руке. Вокруг царило оживление, но одновременно её сердце колотилось быстрее. Она сканировала толпу, выхватывая знакомые лица — вот Кэролайн танцует с Мэттом, вот Джереми стоит у колонны и смотрит в телефон, а вот… Стефан.       Она рванула к нему, пробираясь сквозь танцующие пары, не замечая ни удивлённых взглядов, ни того, что её пышная розовая юбка цепляется за чужие ноги. Стефан стоял у выхода на сцену, напряжённый, с каменным лицом, и его взгляд метался по залу.       — Стефан! — Агата схватила его за локоть, заставляя повернуться. — Где все? Почему вы не сказали, что Клаус в школе? Она говорила тяжело дыша, слова вылетали раньше, чем она успевала их обдумать.       — Что? — Стефан уставился на неё с неподдельным изумлением. — Откуда ты узнала?       — Почему вы скрывали это? — Агата не унималась, её голос дрожал от волнения и обиды. — Вы все знали и молчали?       Стефан оглянулся по сторонам — убедиться, что никто не слышит, — и понизил голос:       — Бонни попросила не рассказывать тебе. Она боялась, что ты можешь пострадать. — Он помолчал, потом добавил: — Так кто тебе сказал?       — Аларик! — выпалила Агата. — Он пытался запереть меня в кабинете химии! Сказал, что пойдёт искать Елену и вас, а сам… — она запнулась, не зная, как объяснить ту странную, почти болезненную заботу в его глазах. — Он ушёл.       — Что? — лицо Стефана стало ещё более напряжённым. — Но я не видел его. Я был с Джереми. На нас напали загипнотизированные парни. Клаус пытался нас отвлечь.       Агата почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Клаус. Он был здесь, в школе, в их школе, среди танцующих детей и смеющихся подростков. И никто — никто! — не сказал ей об этом.       Стефан рванул к толпе, бросив на неё непонимающий, почти виноватый взгляд. Агата на мгновение остолбенела — её мысли закружились в хаосе, смешиваясь с музыкой, светом, чужими голосами. Но потом она проследила за его взглядом и увидела Елену.       Подруга стояла у противоположной стены, одна, сжимая в руках пластиковый стаканчик, и смотрела в одну точку. Её лицо было бледным, глаза — слишком широко раскрытыми, и во всём её облике читалось нечто тревожное, почти опасное. Агата бросилась к ней, расталкивая танцующих локтями, не обращая внимания на возмущённые выкрики.       — Елена! — крикнула она, подбегая. — Что случилось?       Но Елена не ответила. Она схватила Агату за руку и потащила к выходу из спортзала. Стефан шёл следом, замыкая их маленький отряд. Агата даже не поняла, как они вышли из вечеринки — всё вокруг перестало иметь значение. Картинки с танцами, смехом и радостью начали тускнеть, словно затянутые плотным туманом, и каждая радость терялась в воздухе.       Они бежали по коридорам школы — в тишину, в полумрак, подальше от музыки и света. Где-то на третьем этаже раздался крик, потом глухой удар, и Агата почувствовала, как её сердце уходит в пятки.       — Бонни может сейчас умереть, — бросила Елена на бегу, и эти слова буквально заколотили Агату по сердцу. Мёртвая хватка паники сжала горло. Она не могла представить, как переживёт потерю своей лучшей подруги. Не могла даже думать об этом.       Мысли о Аларике — или о том, кто сейчас прятался под его лицом, — всплыли в голове. Клаус захватил его тело, и это не давалось ей понять. Как он мог так измениться? Как тот, кто относился к ним так хорошо, кто шутил, учил, защищал, мог стать чудовищем? Это было слишком трудно для восприятия, и Агата отогнала эти мысли прочь — сейчас не время.       Они мчались по коридорам, внимая каждому шороху, каждому крику, надеясь найти Бонни раньше, чем это случится. Стефан старался успокоить их, говорил что-то ободряющее, но его слова терялись в гуле тревожной атмосферы. Агата отпустила руку Елены — пальцы онемели от напряжения — и заперлась в собственных мыслях. Внутри неё звучал голос, чужой и знакомый одновременно: «Не иди туда. Ты не хочешь это видеть».       Но она пошла.       В конце коридора они увидели столовую. Двери были закрыты — не просто притворены, а запечатаны чем-то невидимым, тяжёлым, магическим. Искры летели повсюду, ослепляя, скрывая видимость. Бонни стояла у дверей, раскинув руки, и от её ладоней исходили волны серебристого света. Она отчаянно пыталась остановить Клауса, используя почти всю свою силу. Агата едва могла стоять на ногах — её трясло, и неясно, было ли это от страха или от гнева. Внутри неё смешивались эмоции, утихомирить их было невозможно.       А потом Бонни упала.       Это случилось мгновенно. Свет погас, искры исчезли, и темноволосая ведьма осела на пол, как подкошенная. Агата увидела, как её глаза закрываются, как руки бессильно падают вдоль тела, как голова запрокидывается назад.       — Бонни! Бонни! — закричала Елена, подбегая к подруге. Она упала на колени, схватила её за плечи, попыталась приподнять. — Стефан, она не дышит! Я не могу нащупать пульс! Сделай что-нибудь! Пожалуйста, дай ей крови, сделай что-нибудь!       Стефан замер, не зная, что делать. Агата медленно, словно сквозь вату, приблизилась к телу Бонни, присела рядом, трясущимися руками пытаясь оказать первую помощь. Но она знала — бесполезно. Тело подруги было холодным, безжизненным. Как у куклы, которую бросили на холодный пол.       — Слишком поздно, — прошептала Агата, и голос её прозвучал глухо, чуждо, будто принадлежал не ей. — Прости.       Сдавшись, она закричала. Не слова — просто звук, дикий, полный боли и отчаяния, вырвался из её груди, разорвал тишину и рассыпался на тысячи осколков. Сердце разрывалось, вновь она теряла близкого человека, и мысли о несправедливости происходящего пронзали до глубины души. «За что всё это происходит со мной? Лучше бы я сама умерла, чем кто-то из моих близких», — прокладывалась боль в её сознании.       Она упала на бок, схватила голову руками и зарыдала. Слёзы текли ручьями, будто выплескивая всё горе, которое копилось годами. Она не вытирала их, не пыталась скрыть. Ей было всё равно. Всё потеряло смысл.       В голове снова раздавались голоса — те самые, чужие, но такие родные: «Не плачь, она будет рядом с тобой. Она вернётся, мы обещаем. Защитим твоих близких». Агата вздрогнула, надеясь, что это правда. Надежда на то, что подруга вернётся, давала ей немного сил, но волнение продолжало терзать.       Прикусив нижнюю губу, она несколько раз сглотнула, пытаясь собраться с духом и взглянуть на происходящее в лицо. Но сила словно покинула её. У неё не было вариантов, как продолжать дальше.       В этот момент в комнату вошёл Деймон. Его лицо было непроницаемо, но в глазах — в этих холодных, насмешливых глазах — мелькнуло что-то, похожее на решимость.       — Выходите, — сказал он, и голос его звучал твердо, как камень. — Мне нужно унести Бонни.       Девушки начали протестовать, но, сталкиваясь с его силой, не смогли устоять. Агата чувствовала, как ей не хватает ощущения контроля. Всё происходящее казалось безумством, и желание спасти подругу стало единственной целью, за которой нужно было следовать, даже если это вело в ещё большую тьму.       Она выбежала из столовой с такой стремительностью, что казалось, её ноги едва касались пола. Она мчалась, как пуля, не замечая, куда ведут её шаги. Добежав до коридора, где, как она надеялась, её никто не найдёт, она упала на пол, прижавшись спиной к шкафчикам. Руки тряслись, как у раненого животного. Задыхаясь, она уставилась в дверь, которая вела в класс английского языка. Это было их место — там они всегда сидели вместе с Бонни, обсуждая книги и мечтая о будущем.       В тусклом коридоре у Агаты начало тяжело дышать. Она схватилась за горло, пытаясь успокоиться, но беспокойство захлёстывало с новой силой. Внезапно крепкие руки схватили её и притянули к себе.       — Сконцентрируйся на моём голосе и задержи дыхание, — произнёс тихий, но уверенный голос. Тёплая рука начала поглаживать её волосы — медленно, успокаивающе. Агата мгновенно почувствовала, как её переполнили противоречивые эмоции: страх, облегчение, надежда. Но в конце концов она покорно послушалась.       — Умница, — сказал голос, и она ощутила, как пульс улёгся, как напряжение отступает под натиском этой странной, почти гипнотической заботы.       Когда Агата пришла в себя, она обернулась. За её спиной, крепко держа её за плечи, стоял Аларик. В этот момент сердце трепетало от облегчения — но лишь на мгновение. Вспомнив, что в его теле сейчас находился Клаус, она резко отпрыгнула назад. Страх вновь заполнил душу.       — Я не наврежу тебе, — произнёс Аларик, подавая руку, чтобы помочь подняться с пола.       Но Агата, полная отчаяния, ударила его по руке и резко зашипела:       — Не смей меня трогать!       Аларик удивлённо отпрянул, не зная, что ответить. Агата встала, отряхнула юбку, выпрямилась и повернулась к нему. Голос её звучал как предостережение, как приговор.       — За что? — спросила она, и в этом коротком вопросе было столько боли, что даже Клаус на мгновение замер. — Ты поплатишься за это. Думаешь, я приму твою руку, когда ты убил мою лучшую подругу? Ты ошибаешься.       — Дорогая, — Клаус, скрывающийся за лицом Аларика, покачал головой, и в его голосе не было раскаяния — только холодная, безразличная усталость. — Ты не должна вмешиваться в мои дела. Ведьма мертва, и это к лучшему.       — Замолчи! — выпалила Агата, и в её глазах горело пламя гнева. — Что тебе от нас, черт возьми, надо?       — Ты обещала беречь себя, — тихо, но настойчиво произнёс Клаус. — Так что уходи.       — Нет, — Агата сделала шаг вперёд, сокращая расстояние. — Я обещала Рику, а не тебе! Просто оставь нас!       Клаус сделал шаг к ней — она дёрнулась назад, как будто его присутствие было ядовитым. Он дрогнул, скривился, и Агата заметила, как его уверенность начала подтачиваться её сопротивлением. Это было странное, почти невероятное зрелище — Первородный, древний вампир, которого боялись даже его собственные братья, на секунду растерялся перед хрупкой блондинкой в розовой юбке.       — Ты почувствуешь то, что чувствую я! — произнесла Агата, и голос её был полон решимости. — Я клянусь, богом клянусь! Ты испытаешь такие же муки.       — Замолчи, — в голосе Клауса впервые прозвучали угрожающие нотки. — Сейчас же. Уходи, или ещё кто-нибудь пострадает.       Агата ещё раз закричала — на этот раз не от боли, от бессилия. И, не в силах больше стоять на ногах, упала на колени. Перед её глазами всё расплывалось, и она не могла сдержать слёз, которые вновь хлынули из глаз. Она была раздавлена, сломлена, опустошена.       Клаус, наблюдая за её страданиями, не вмешивался. Его разочарованный взгляд скользнул по её лицу — по мокрым щекам, дрожащим губам, покрасневшим глазам. Он не сказал ни слова, только покачал головой — медленно, почти устало.       Агата осталась на коленях в пустом коридоре, одна, без сил, без надежды, с одним лишь алый камнем на шее, который пульсировал в такт её разбитому сердцу. Где-то за стеной всё ещё играла музыка, и кто-то продолжал танцевать, не зная, что этот вечер навсегда разделил их жизнь на «до» и «после».       Клаус — в теле Аларика, с его лицом, его руками, его голосом — стоял в двух шагах и смотрел на неё. Его лицо было непроницаемым, но в глазах — в этих чужих, холодных глазах — мелькнуло что-то, похожее на… удивление? Или разочарование? Агата не могла разобрать. Да и не хотела.       — Ты не понимаешь, что делаешь, — тихо сказал он, и в его голосе не было прежней угрозы. Только усталость. — Твоя боль ничего не изменит. Ведьма мертва, и это… неизбежно.       — Не смей! — прохрипела Агата, поднимая на него заплаканные глаза. — Не смей говорить о ней. Не смей произносить её имя. Ты… ты чудовище.       — Возможно, — Клаус склонил голову к плечу, и этот жест — такой человеческий, такой знакомый по Аларику — заставил Агату содрогнуться. — Но чудовища тоже имеют право на существование. И на защиту.       — Защиту? — Агата горько рассмеялась, и смех её был похож на кашель. — Ты убил мою лучшую подругу и называешь это защитой?       — Я защищал себя, — Клаус сделал шаг назад, будто её ярость была осязаемой. — Она пыталась остановить меня. Она знала, чем это грозит. И всё равно пошла на это.       — Потому что ты заставил её! — Агата попыталась встать, но ноги не слушались. Она осталась на коленях, дрожа всем телом. — Ты ворвался в нашу жизнь, ты разрушил всё, что мы строили, ты…       — Я — часть вашей жизни, — перебил он, и в его голосе прозвучала странная, почти ностальгическая нотка. — Всегда был. Ты просто не знала этого.       — Что это значит? — Агата замерла.       Клаус не ответил. Только посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом — и в этом взгляде было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Не угроза. Не презрение. А что-то другое, почти… понимание.       — Ты слишком похожа на неё, — сказал он тихо, как будто сам себе. — Та же ярость. Та же боль. Та же готовность сгореть дотла ради тех, кого любишь.       Агата почувствовала, как земля уходит из-под ног. Он знал. Он всё знал. О снах, о видениях, о связи, которая тянулась через века.       — Ты… — она не могла подобрать слов.       — Я не враг тебе, Агата, — Клаус сделал ещё один шаг назад, увеличивая расстояние между ними. — По крайней мере, сейчас. Уходи. Пока я не передумал.       — Я не уйду, — выдохнула она, но голос её дрожал.       — Уйдёшь, — он кивнул куда-то за её спину. — Потому что если не ради себя, то ради них.       Агате потребовалось много времени, чтобы успокоиться.       Она сидела на полу, прижавшись спиной к холодным шкафчикам, и смотрела в одну точку — туда, где в полумраке коридора таяла тень Клауса. Слёзы давно высохли, оставив на щеках солёные дорожки, но дыхание всё ещё было прерывистым, неровным. Она сжимала алый камень на шее — единственное, что оставалось тёплым в этом ледяном мире. Где-то вдалеке всё ещё играла музыка, доносились приглушённые крики и смех — но всё это казалось чужим, далёким, ненастоящим. Будто она смотрела на чужую жизнь через мутное стекло.       Она не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Вечность? Но в какой-то момент внутри неё что-то щёлкнуло. Не надежда — скорее, отчаянная, почти животная воля к жизни. «Нельзя оставаться здесь, — подумала она. — Нельзя. Он рядом. Он смотрит. Он ждёт». И это знание придало ей сил.       Агата поднялась — медленно, с трудом, будто каждое движение давалось через боль. Ноги дрожали, руки тряслись, но она выпрямилась. Собрала последние волны духа, сжала кулаки и сделала шаг. Потом другой. Потом побежала.       Она выбежала из коридора, не оглядываясь. Не потому, что не хотела — а потому, что боялась, что если обернётся, то не сможет уйти. Увидит его глаза — эти чужие, холодные, но почему-то такие знакомые глаза, — и что-то внутри неё оборвётся окончательно. Поэтому она бежала, не чувствуя под собой ног, не разбирая дороги, только вперёд — к выходу, к свежему воздуху, к свободе, которая пахла дождём и увядшими листьями.       Клаус не двинулся с места. Он стоял в тени, прислонившись плечом к стене, и смотрел ей вслед. На его лице — лице Аларика, таком родном и таком чужом — не было ни гнева, ни торжества. Только тихая, почти человеческая печаль. Что-то неуловимое промелькнуло в его глазах — может быть, сожаление, а может быть, усталость от этой бесконечной игры, где нет победителей. Он не окликнул её. Не попытался остановить. Просто смотрел, как её светлые волосы исчезают за поворотом, как розовая юбка мелькает в последний раз — и пропадает.       Агата выскочила на улицу. Ночь ударила в лицо свежестью, и она глубоко, жадно вдохнула, чувствуя, как лёгкие наполняются холодным, чистым воздухом. Звезды мерцали где-то высоко-высоко, равнодушные к её боли, к её потерям, к тому аду, который остался за спиной. Она постояла несколько секунд, прижав ладонь к груди — туда, где билось сердце, — и медленно пошла к машине. Шаги были нетвёрдыми, но она не останавливалась.       Она унесла с собой частичку надежды — ту самую, которую дали ей незнакомые голоса: «Она вернётся». Агата цеплялась за эту мысль, как утопающий за соломинку, потому что если бы не она — если бы не вера в то, что Бонни ещё можно спасти, — то не было бы смысла вообще ни в чём. Ни в этой ночи, ни в этом городе, ни в ней самой.       Но в её сердце осталась тень беспокойства. Она чувствовала её под рёбрами — тяжёлую, липкую, невыносимую. Беспокойство о том, что то, что она оставила позади, не будет забыто так легко. Что Клаус не исчезнет. Что боль не утихнет. Что эта ночь — лишь начало чего-то более страшного, того, с чем ей придётся столкнуться лицом к лицу.       Агата села в машину, завела двигатель и, не глядя в зеркало заднего вида, выехала с парковки. В зеркале отражалась только темнота. И в этой темноте ей почудилось — или не почудилось? — два холодных, зелёных огонька. Глаза. Которые смотрели вслед. И которые, она знала, увидят её снова.       

***

      Когда Агата вернулась домой, она даже не помнила, как открыла дверь. Ключи выпали из рук, звякнули о пол, но она не обратила внимания. Внутри всё кипело, рвалось наружу, и единственным желанием было избавиться от этих проклятых вещей — розовой юбки, белой блузы, туфель, которые жали, от всего, что напоминало о сегодняшнем вечере, о танцах, о смехе, о том, как всё было хорошо ещё несколько часов назад.       Она сорвала с себя одежду — резко, почти с ненавистью. Ткань затрещала, пуговица отлетела и покатилась по полу. Следом полетела блуза, юбка, туфли, которые с глухим ударом упали на паркет, оставив беспорядок в прихожей. Агата осталась в тонкой сорочке, дрожащая, бледная, с алым камнем на шее, который горел, как живой. Она не пошла в спальню — упала прямо на пол, прислонившись спиной к стене, и дала волю тому, что копилось внутри.       Истерика накатывала на неё волнами — сильное эмоциональное возбуждение, которое остро ощущалось, как только она осталась одна. В доме было тихо, только холодильник гудел на кухне да где-то за окном шумел ветер. Агата выла, не сдерживаясь, не закрывая лицо руками. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с соплями, с остатками туши, с той горькой, выматывающей болью, которая не знала выхода.       «За что? — думала она, сжимая кулаки. — За что всё это?»       В эти мгновения ей казалось, что желание исчезнуть из этого мира навсегда стало единственной реальностью. Тишина давила, темнота сжимала, и в какой-то миг — страшный, почти невыносимый — она представила, как было бы легко просто перестать дышать. Просто закрыть глаза и не открывать их больше. Ни боли, ни страха, ни этих голосов в голове.       Но в глубине души она понимала: этого не сделает. Не потому, что была сильной — нет, она чувствовала себя сломленной, раздавленной, никчёмной. А потому, что где-то там, в этом огромном, жестоком мире, остались те, кто нуждался в ней. Елена. Кэролайн. Джереми. Дженна. И Бонни… Бонни, которую, возможно, ещё можно спасти. Навредить себе не было вариантом. Обвинять кого-то тоже не имело смысла — в этом хаосе, в этой бесконечной войне вампиров и проклятий не было правых и виноватых. Были только выжившие и мёртвые.       Чувства срывались в страх и беспокойство, задыхаясь от плохих мыслей, Агата вдруг резко встала. Словно кто-то щёлкнул переключателем внутри. Она не знала, что делать, но знала — оставаться здесь, в этой пустой квартире, среди разбросанных вещей и собственных слёз, она не может. Ей нужно к Елене. Только Гилберт сможет помочь разобраться с этой болью, только она поймёт.       Агата быстро бросилась в машину — даже не переоделась, натянула поверх сорочки первую попавшуюся куртку, сунула ноги в старые кеды и вылетела на улицу. Двигатель взревел, и чёрная «Субару» рванула в ночь, оставляя позади белый дом с синими ставнями.       Она ехала на предельной скорости, не замечая красных сигналов светофоров, не думая о патрулях. В голове пульсировала одна мысль: «Скорее. Скорее. Скорее». Дорога до поместья Сальваторе заняла не больше пятнадцати минут, но Агате они показались вечностью.       Когда она увидела этот проклятый дом — старый особняк с высокими окнами и тяжёлыми дверями, — внутри неё зашевелилось недовольство. Не было особого желания находиться здесь. Что-то в этом месте вызывало неприятные, почти физические ощущения — холод, который пробирал до костей, и давящую, гнетущую тишину. Агата не могла понять, почему этот дом вызывает у неё столь неприятные чувства. Возможно, он напоминал ей об Англии. В похожем поместье жили её бабушка с дедушкой, и там она тоже терпеть не могла находиться — в огромных, пустых комнатах, где каждый шаг отдавался эхом, а тяжёлые портьеры скрывали не только окна, но и солнечный свет. Там она чувствовала себя в капкане чужой неизвестности, в клетке из чужих правил и ожиданий.       — Елена? — позвала она, выходя из машины и захлопывая дверцу.       Гилберт уже стояла на крыльце, бледная, с тёмными кругами под глазами, но живая. Она прижала палец к губам — жест, который не требовал слов, — схватила Агату за руку и стремительно потянула за собой, не обращая внимания на её протесты. Пальцы Елены были холодными, но хватка — железной. Агата не сопротивлялась — не было сил, да и желания спорить.       Она вела её в подвал. Вниз, по узкой каменной лестнице, где с каждой ступенькой становилось всё темнее и холоднее. Воздух пах сыростью, плесенью и чем-то ещё — металлическим, чужим. Агата ощутила, как весь её организм напрягся. Сердце забилось чаще, дыхание перехватило.       — Что ты задумала? — спросила она, когда в их поле зрения появился Элайджа.       Он лежал на каменном полу — неподвижный, бледный, почти прозрачный в тусклом свете единственной лампы. Глаза закрыты, руки сложены на груди, и в этом странном, почти библейском положении было что-то жуткое. Агата почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она не знала, жив он или мёртв, и боялась узнать.       — Он должен знать, как убить Клауса, — произнесла Елена, и её голос звучал с искренней, почти пугающей решимостью. — Мы сами должны избавиться от него, а не Бонни.       — Бонни? — Агата резко повернулась к подруге, в глазах — дикий, почти животный ужас. — Елена, ты сошла с ума! Она…       — Она жива, — перебила Елена, и её голос дрогнул — то ли от боли, то ли от облегчения. — Это был план Деймона. Чтобы Клаус потерял бдительность.       Агата почувствовала, как тяжело дышать становится легче. Облегчение — огромное, невыносимое, почти болезненное — разлилось по груди, вытесняя страх и отчаяние. Оно было самым приятным чувством за долгую сегодняшнюю ночь. Слёзы снова навернулись на глаза, но на этот раз — не от горя. Бонни жива. Её лучшая подруга жива.       «Она вернётся», — вспомнила она слова голосов. Теперь, когда правда открылась, эти голоса уже не казались такими пугающими. Но хотя они ослабили свою хватку, внутри всё равно оставалось беспокойство. Иногда Агата не могла доверять даже себе, а о каких-либо голосах из головы и говорить нечего. Не сейчас — может, чуть позже она сможет им поверить. Когда всё закончится. Когда они найдут способ убить Клауса и спасут тех, кого можно спасти.       — Ладно, — произнесла Агата, и голос её звучал с новой силой. — Тогда начнём. Но никто не должен знать.       — Конечно, — подтвердила Елена с лёгким движением головы. Её уверенность, спокойная и несокрушимая, придавала Агате сил. Она смотрела на подругу и видела в ней ту самую стойкость, которой так не хватало ей самой.       Они сконцентрировались на неподвижном теле. Элайджа лежал перед ними — беззащитный, хрупкий, совсем не похожий на того могущественного Первородного, который когда-то отрывал головы предателям. Сейчас он был просто мужчиной — бледным, красивым, почти мёртвым. И от этого зрелища у Агаты разрывалось сердце.       Она крепко сжала в руках клинок — тот самый, холодный, тяжёлый, который уже однажды входил в его тело. Пальцы дрожали от напряжения, но она не позволила себе усомниться в своих действиях. Сделала глубокий вдох — такой глубокий, что заболело в груди, — и вытащила клинок из грудной клетки мужчины, который ей нравился.       Металл вышел с тихим, почти невесомым звуком — не тем влажным хрустом, который она ожидала, а скорее шелестом, будто клинок нехотя отпускал свою жертву. Агата замерла, боясь дышать. Она смотрела на лицо Элайджи, пытаясь уловить хоть какое-то движение — дрожь век, вздох, биение пульса на шее. Время растянулось в бесконечность.       Это был её шанс. Шанс спасти своих друзей и, возможно, себя. Шанс изменить ход этой бесконечной, кровавой игры, в которой они все были пешками. Шанс, который она не имела права упустить.       Внезапно всё вокруг затихло. Даже ветер за окном притих, будто природа затаила дыхание. Только сердце Агаты колотилось — глухо, тяжело, как будто предвкушая те изменения, которые вот-вот произойдут. С каждым мгновением она осознавала, что стоит на грани нового этапа в своей жизни, когда всё может сильно измениться. Не может — изменится.       Она смотрела на Элайджу и ждала. Ждала, когда он откроет глаза. Когда увидит её — ту, которая вонзила в него клинок, и ту, которая вытащила его. Когда спросит: «Зачем?» — и она не сможет ответить. Или сможет — но будет ли этого достаточно?       — Элайджа, — прошептала она, не осознавая, что произносит его имя вслух. — Пожалуйста. Проснись.       Тишина не ответила. И только алый камень на её шее пульсировал в такт сердцу — горячий, живой, почти нетерпеливый. Будто знал то, чего не знала она. Будто ждал — как и она.       Элайджа был повсюду. В её мыслях, в её снах, в каждом вздохе, который она делала в этом сыром, холодном подвале. Он был таким красивым — даже сейчас, бледный, неподвижный, с закрытыми глазами и беспомощно раскинутыми руками. И одновременно совершенно неосязаемым — как призрак, как воспоминание, которое нельзя удержать. Время до их встречи стремительно сокращалось, и, как ни странно, Агата хотела, чтобы оно летело быстрее. Она боялась того, что должно было произойти, но ещё больше боялась, что это «должно» так и не наступит.       Вдруг он не простит её? Что он скажет? Как посмотрит — с ненавистью, с презрением, с той ледяной пустотой, которая была страшнее любых слов? Агата сжимала руки, сидя на холодном каменном полу, и вопросы в её голове не оставляли её в покое: как именно им вести себя друг с другом? Что теперь между ними? Смогут ли они смотреть друг другу в глаза после того, как она вонзила клинок в его сердце?       Глупые мысли терзали её, вызывая волну нервного напряжения. Елена, которая стояла рядом, положила руку ей на плечо и уверяла, что это лучшее развитие событий — что Элайджа поймёт, что он не станет мстить, что они смогут всё исправить. Но почему тогда Агата не могла в это уверовать? Почему внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок?       С Элайджей было невыносимо сложно. Его молчаливость, его умение уходить от ответов, его способность смотреть сквозь неё, будто она была стеклянной, — всё это сводило с ума. Но и без него жизнь казалась до боли невозможной. Пустой. Ненастоящей. Их отношения были странными и запутанными, полными непостоянства, страсти и глубокого чувства, которое никто из них не решался назвать вслух. Агата без конца ощущала ревность — к его прошлому, к его секретам, к тем женщинам, которые были до неё. И тревогу — оттого, что он слишком много знал, а она — слишком мало. Элайджа, казалось, терял контроль, следуя за её настроением, подстраиваясь под её капризы, и это было так не похоже на него — холодного, расчётливого, всегда держащего себя в руках. Он скрывал от неё свои мысли и правду, даже когда та могла быть губительна, и это вызывало в ней чувство беспокойства. «Почему он не доверяет мне? — думала она. — Почему не говорит, что у него на уме?»       Оба были глупыми и отчаянно влюбленными — хотя никто из них не произнёс этого слова вслух. Отчаянно стремящимися разгадать свою загадку. Гордая и вспыльчивая Агата, которая бросала вызов даже Первородным, и холодный, умный Элайджа, который видел века и терял всех, кого любил. Невозможно разные — и безусловно одинаковые в своей неспособности признать то, что у них на сердце.       Сейчас она сидела возле тела Элайджи в подвале, и её сердце тяжело колотилось. Примерно час назад она приехала к дому подруги, в поместье Сальваторе. Внутри было трудно находиться — каждый уголок, каждый скрип половиц напоминал о том, что произошло в этом доме, о крови, о боли, о той страшной ночи, когда она впервые взяла в руки клинок. Воспоминания не отпускали её: как она стояла на коленях, как смотрела в его глаза, как видела там шок и предательство. Она ожидала Елену, чтобы освободить мужчину, которого заколола собственными руками. Агата чувствовала, что, возможно, если Элайджа вернётся, если он откроет глаза и посмотрит на неё — пусть даже с ненавистью, — то всё станет легче. Или хотя бы понятнее.       Кинжал был вынут. Она сделала это — пересилила себя, переборола дрожь в руках, переступила через страх. Но ничего не происходило. Элайджа оставался неподвижным — красивая, мраморная статуя в этом склепе из камня и сырости. Время медленно тянулось, минуты превращались в часы, и девушка сидела неподвижно, напряжённо всматриваясь в его лицо. Она боялась пропустить момент — малейшее движение, дрожь ресниц, вздох. Они провели в молчании уже несколько часов, и Агата начала сомневаться — а не ошибка ли всё это? А вдруг он не проснётся? А вдруг она убила его окончательно, вопреки всем обещаниям?       Но вдруг Элайджа начал шевелиться.       Это было жутко и тревожно. Сначала — едва заметная дрожь в пальцах. Потом — судороги, пробежавшие по всему телу, будто электрический разряд. Он бился, метался, его глаза распахнулись — широко, невидяще, — и он смотрел по сторонам, пытаясь сконцентрироваться, словно искал зацепку к реальности. Зрачки расширены, дыхание прерывистое, и в этом его пробуждении было что-то животное, почти страшное.       Агата вскочила на ноги, не помня себя. Сердце колотилось где-то в горле.       — Элайджа! — голос Елены разрезал тишину, резонируя в воздухе, сжимая сердце Агаты.       Он повернул голову на звук, но взгляд его всё ещё блуждал. Узнавание не приходило — только паника, только дезориентация, только вопрос, застывший в глазах: «Где я? Что происходит?»       — Катерина? — вырвалось у него. Голос был хриплым, чужим, будто он не пользовался им веками. Он схватил Агату за руку — крепко, почти до боли, — вцепившись в её пальцы, как утопающий в соломинку.       — Разерия! Что тут происходит? — его взгляд снова терялся, перескакивал с её лица на лицо Елены, на стены подвала, на тусклую лампу, которая отбрасывала причудливые тени.       Агата не успела ничего ответить. Силы покинули его так же внезапно, как и вернулись. Элайджа обмяк, его веки дрогнули и закрылись, рука разжалась, и он снова упал — в темноту, в забытье, в ту самую бездну, из которой только что вынырнул.       Агата ощутила, как внутреннее напряжение вновь стремительно растёт, обдавая её холодным страхом. Она не могла просто сидеть и ждать — больше не могла. Теперь ей необходимо было взять ситуацию под контроль. Она должна была спасти его — даже если это означало столкнуться со своими страхами и переживаниями, даже если это означало признать то, что она так долго отрицала.       — Мы с тобой, — произнесла она тихо, наклоняясь к нему. Голос дрожал, но она старалась, чтобы он звучал ровно — чтобы хоть капля тепла проникла в этот холодный, мрачный подвал. — Мы здесь. Ты не один.       Она взяла его руку в свои — холодную, безжизненную — и сжала. Не больно, а скорее в попытке передать ему частицу своей жизни, своей надежды, своей глупой, отчаянной веры в то, что всё ещё можно исправить.       «Я не отпущу тебя опять», — подумала Агата, и в этот момент поняла, что готова бороться за их будущее. Какое бы оно ни было — страшное, непредсказуемое, полное опасностей и потерь. Она готова. Потому что без него — даже с этим странным, запутанным, невысказанным чувством — жизнь казалась не жизнью. А только ожиданием. Только темнотой. Только бесконечным вопросом «а что, если?».       Она сидела рядом, сжимая его руку, и ждала. И в этом ожидании не было больше страха. Только решимость. Только надежда. Только тихая, почти невыносимая нежность к тому, кто лежал перед ней — беспомощный, красивый, и такой нужный.       «Разерия быстрыми шагами ходила по комнате, её шёлковое платье шелестело при каждом движении, а туфли оставляли едва слышные следы на паркете. Взгляд её постоянно метался к двери — туда, где, как она знала, вот-вот должен был появиться он. С каждой секундой ожидания она чувствовала всё большее нетерпение. Ей казалось, что уже через минуту — нет, через мгновение — в комнату войдёт Элайджа. Но минуты тянулись, и её раздражение росло.       Она была не на шутку зла на него. Только что, выглянув в окно, она видела, как он гулял с Катериной — этой польской авантюристкой с чёрными, как смоль, волосами и притворной улыбкой. Они ходили по саду, о чём-то говорили, и Катерина касалась его локтя, запрокидывала голову, смеялась — будто весь мир принадлежал ей. А он — Элайджа, который должен был быть здесь, с ней, — не отстранялся. И это бесило Разерию до дрожи в пальцах.       Она не могла взять себя в руки. Гнев клокотал где-то в груди, мешая дышать. Как он смеет? Как смеет гулять с этой женщиной в их общую с ним комнату? В ту самую, где они проводили ночи, где её шепот смешивался с его дыханием, где время переставало существовать?       Разерия подошла к балкону, распахнула стеклянную дверь и шагнула в прохладу ночи. Нежные лучи яркой луны окутали её, серебрясь на плечах, на волосах, на тонких бретелях платья. Внизу, в саду, уже никого не было — только тени деревьев и далёкий свет фонарей. Луна создавала иллюзию уединённости, будто она была одна во всём мире. Но это было обманчивое спокойствие.       В этот момент дверь открылась.       Элайджа вошёл в комнату — бесшумный, плавный, как хищник, который не торопится. В полумраке его фигура казалась выточенной из мрамора. Он закрыл дверь за собой и повернулся к ней.       Но Разерия не отступила. Она скорее обернулась к нему, чувствуя, как гнев поднимается в груди, как жжёт горло, как требует выхода. Её пальцы сжали край балконной решётки, и она замерла — статуя в серебряном свете луны.       — Почему ты не присутствовала на ужине? — спросил Элайджа, и в его голосе звучала лёгкая настороженность. Он смотрел на неё, пытаясь прочитать её лицо, но она не давала ему этой возможности.       — У тебя есть компания, — ответила Разерия, опираясь на засов балкона, с недовольством глядя на него. — Так зачем мне идти?       Она видела, как он напрягся — неуловимое движение, дрожь в уголках губ, которую он тут же подавил. Он понял, что она видела. Он знал.       Но Разерия не собиралась отступать. Она вдруг улыбнулась — не той мягкой, притворной улыбкой, которую носила для гостей, а другой — хитрой, почти опасной. И поманила его рукой. Один жест — лёгкий, небрежный, — и Элайджа, не в силах сопротивляться, сделал шаг вперёд.       Он подошёл ближе — аккуратно, будто боялся спугнуть. Наклонил голову, и его взгляд скользнул по её лицу, остановился на губах, на глазах, в которых горел огонь. Он искал в её глазах поддержку и понимание — но находил только вызов.       Разерия, не унимаясь, хмыкнула — тихо, почти беззвучно, — и прошептала ему на ухо, так близко, что он почувствовал её дыхание на своей щеке:       — Зачем я тебе, если есть она?       Голос её был мягким, почти ласковым, но в каждом слоге чувствовалась сталь. Она не спрашивала — она требовала ответа. Или не ответа — признания.       Практически сразу же на эти слова по спине Элайджи пробежали мурашки. Он почувствовал их — холодные, колючие, как иглы. Но вместо того чтобы отступить, он приобнял её за талию — крепко, по-хозяйски, — и наклонился ещё ближе. Их разделяли миллиметры.       — А зачем я тебе, — произнёс он, отстранившись ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза, — если есть Никлаус?       Он смотрел на неё — пристально, жадным, почти голодным взглядом, в котором смешались ревность и надежда. Разерия заметила этот интерес — острый, невыносимый, — и он смягчил её внутреннюю ярость. Лёд внутри начал таять.       Этот обмен фразами — колкостями, за которыми пряталось нечто большее, — создал атмосферу напряжённости и ожидания. Она осознала, что их отношения наполнены чувствами, и теперь это уже стало чем-то большим, чем просто лёгкая игра слов. Это была правда. Та, которую они оба боялись произнести вслух.       Обстановка вокруг них стала тёплой — как этот вечер, овеянный ласковым ветром и звуками ночной природы. Где-то внизу, в саду, запел соловей, и его песня смешивалась с тихим дыханием двоих, стоявших на балконе.       Разерия не могла отрицать: несмотря на её недовольство, в сердце снова вспыхнуло ощущение влекущего притяжения. Она хотела злиться, хотела толкнуть его, сказать, что он не имеет права, что она не игрушка. Но вместо этого стояла, чувствуя тепло его руки на своей талии, и слушала, как бьётся её сердце.       Она пыталась понять, как их чувства могут столкнуться друг с другом, что будет, когда наконец наступит момент истины. Смогут ли они выбрать? Кого выберут — друг друга или тех, кто ждёт их в тени? Или этот выбор уже сделан, просто никто не решается его озвучить?       Луна смотрела на них холодным, равнодушным глазом, и ветер играл с её волосами. Разерия подняла голову, встретилась с ним взглядом — и поняла, что не хочет знать ответа. Не сейчас. Не этой ночью. Сейчас она хотела только одного — чтобы он остался. Чтобы не отпускал. Чтобы этот вечер длился вечно.       Но вечности не было. Было только здесь и сейчас. Только он и она. И тишина, в которой растворялись все обиды.»       — Я не могу дышать, — произнёс Элайджа, резко вставая с места. Его голос звучал как вызов — низкий, вибрирующий, наполненный гневом и нездоровой решимостью. Глаза его горели, хотя тело ещё слабо держалось после долгого забытья.       — Ты не был приглашён в дом… — напомнила Елена, делая шаг вперёд, словно пытаясь загородить ему путь. Но её слова не остановили его. Элайджа даже не взглянул на неё — смотрел куда-то в пустоту, сквозь стены, сквозь время.       В этот момент он рванул из подвала наверх, стремительно, почти не касаясь ступеней. Его шаги гулко отдавались в тишине поместья, и через секунду входная дверь с грохотом распахнулась. Агата и Елена остались стоять в подвале, глядя друг на друга. В глазах Елены плескалась тревога, смешанная с досадой. В глазах Агаты — растерянность и страх.       — Пойдём за ним, — сказала Елена, хватая Агату за руку. Пальцы её были холодными, но хватка — железной. Она потянула подругу за собой, не оставляя ей времени на раздумья.       Они вышли на улицу. Ночной воздух был свежим и влажным — видимо, прошёл дождь. Луна пряталась за тучами, и двор Сальваторе тонул в густой, почти осязаемой темноте. Элайджа сидел на асфальте в нескольких метрах от крыльца, сжав голову руками, и тяжело, прерывисто дышал. Его плечи ходили ходуном, будто внутри него боролись две силы — одна тянула обратно в дом, другая — прочь, в ночь. Он пытался войти обратно, но что-то не пускало его.       — Что случилось? — спросила Агата, ощущая, как тревога снова охватывает её сердце. Она сделала шаг к нему, но Елена остановила её.       — Тише, — шепнула Елена, поднимая палец к губам и наклоняясь к Агате. Она говорила очень тихо, почти беззвучно, чтобы Элайджа не услышал. — Я расскажу тебе, но не здесь. Тебе могу доверять.       — А вам можно доверять? — вставила Агата, и в её голосе сверкало недовольство. Образ Элайджи, обжимающий её сердце, ещё не оставил её в покое. Она переживала к нему смешанные чувства — и злость, и жалость, и ту самую, невыносимую нежность, от которой хотелось плакать. Она ещё не простила его. И себя — тоже.       — Они в доме, — сказала Елена, глядя в сторону Элайджи, но обращаясь к Агате. — В поместье. Нам нужно уехать отсюда. Сейчас.       Элайджа поднял голову. В его глазах — тёмных, глубоких, полных боли — мелькнуло понимание. Он медленно, с трудом поднялся на ноги. Пошатнулся, но устоял. Елена уже открывала дверцу своей машины — старой, но надёжной, которую она взяла у Дженны.       — Садитесь, — коротко бросила она.       Трое уселись в машину. Елена за руль, Элайджа на пассажирское сиденье спереди, Агата — сзади. Двигатель ожил, и шум движущегося транспорта ненавязчиво наполнил пространство, заглушая тяжёлое дыхание. Агата смотрела в окно на проплывающие мимо огни Мистик Фолз, погружаясь в свои мысли. Она не знала, куда они едут, но спрашивать не хотела — боялась услышать ответ.       Они доехали до дома Локвудов. Старое поместье возвышалось перед ними — тёмное, молчаливое, с заколоченными окнами и тяжёлыми дверями. Никто здесь не жил, но ключи у Елены были. Напряжённость витала в воздухе — густая, почти осязаемая.       Они не стали заходить внутрь — остались в машине. Так было безопаснее. И проще.       Элайджа достал из бардачка пакет с кровью — Елена, видимо, подготовилась заранее — и сделал несколько жадных глотков. Его движения были уверенными, почти хищными, но лицо выдавало усталость. Тени залегли под глазами, губы сжаты в тонкую линию, на лбу — глубокая складка. Он пил, не отрывая взгляда от тёмного окна.       — Выглядишь лучше, — заметила Агата, стараясь найти слова, которые бы хоть немного разрядили обстановку. Она смотрела на его профиль, на то, как кадык двигается при каждом глотке, и внутри неё смешивались облегчение и боль.       Элайджа оторвался от пакета, вытер губы тыльной стороной ладони и резко перевёл взгляд на Агату. В глазах его — холодная, почти пугающая острота.       — Где ты взяла клинок? — спросил он. Голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь.       Агата замерла. Она открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Она не знала, что сказать. Правду? Какую? Что клинок достался ей от отца? Что он лежал в коробке с вещами Беллы? Что она просто взяла его, не зная зачем?       — Я всё тебе расскажу, — ответила Елена вместо Агаты, стараясь сохранить спокойствие, несмотря на давление. Её голос был ровным, почти безэмоциональным, но в нём чувствовалась скрытая решимость. — Но мы должны работать сообща. Элайджа, дай мне слово.       — Ты потеряла дар выдвигать требования, — произнёс он, и его глаза блеснули от эмоций — гнева, боли, чего-то ещё, чему Агата не могла найти название.       — Ну, я… — Елена на секунду запнулась, но потом выпрямилась и посмотрела на него в упор. — Поверь мне, я не врала. У нас не будет никаких требований. Только предложение.       — Мы предлагаем тебе помощь, — вдруг сказала Агата, внезапно оказавшись на переднем плане. Она сама не ожидала, что скажет это, но слова вырвались сами. — А взамен нам нужна твоя.       Элайджа перевёл взгляд на неё. В его глазах — вопросительное, почти удивлённое выражение.       — Вы уверены, что мне нужна помощь? — спросил он, и голос его напоминал тонкий лёд — острый и осторожный, готовый треснуть в любой момент.       — Определённо, нужна, — ответила Агата, и даже сумела изобразить ироничную усмешку, подняв бровь. — Ты бы убил нас на месте, если бы не нуждался в чём-то большем, чем месть.       Он не ответил. Только сжал челюсти, и желваки заходили под тонкой кожей.       — Я нужна тебе, чтобы убить Клауса, — заявила Елена, и в её голосе зазвучала гордость и непоколебимость. — А нам нужен ты.       Она произнесла это так просто, будто речь шла о погоде, а не о древнем Первородном, которого боялись даже вампиры.       В этот момент телефон Елены зазвонил. Резко, пронзительно, нарушая тишину. Она взглянула на экран, и лицо её изменилось — стало бледнее, напряжённее.       — Он здесь, — произнесла она, и в её голосе не было вопроса — только констатация факта.       — Клаус здесь? — подтянулся Элайджа, и его голос стал напряжённым, как струна перед тем, как лопнуть. Он подался вперёд, вцепившись в спинку сиденья.       — Он пришёл в теле Аларика, — указала Елена, и Агата ощутила, как холодный страх наполнил её сердце. Аларик. Учитель. Друг. Который теперь был марионеткой монстра.       — Ну конечно, — усмехнулся Элайджа, и в этой усмешке была такая горечь, что Агата поёжилась. — Его любимый трек. Вселяться в тела тех, кто дорог его врагам.       Он придавал себе уверенность даже в такой критической ситуации, но Агата видела, как дрожат его пальцы, как напряжены плечи.       — Есть и другие? — спросила Агата, и её голос дрогнул. — Чего от него ждать? Ты единственный, кто знает его.       Она смотрела на Элайджу — и видела в его глазах ту самую бездну, которую боялась. Тысячелетнюю усталость. Боль, которую не залечить кровью.       — Да, знаю, — с горькой улыбкой произнёс Элайджа, и в этой улыбке было столько сожалений, что Агата на секунду забыла, как дышать. Он погрузился в свои мрачные мысли, и лицо его стало отрешённым, будто он видел что-то, недоступное другим.       Между ними вновь повисло напряжение. Тишина в машине стала плотной, почти осязаемой. Каждый думал о своём, но мысли их сходились в одной точке — о Клаусе, о том, что будет дальше, и о том, выживут ли они вообще. Им всем предстояло выяснить, что именно будет дальше, и какие мелкие детали их ждут впереди. Но сейчас, в этой тишине, они были просто людьми — испуганными, злыми, отчаянно цепляющимися за надежду.       Агата посмотрела на Элайджу. Он сидел, уставившись в тёмное окно, и в отражении стекла она увидела его лицо — бледное, красивое, такое родное. И вдруг поняла: что бы ни случилось, она не позволит Клаусу забрать его. Никогда. Даже если для этого придётся снова взять в руки клинок.       Когда они пришли в дом мэра Локвуда — оказалось, что Элайджа остановился именно там, в этом старом, пахнущем воском и деревом особняке, — разгорелся оживлённый разговор. Гостиная была просторной, с высокими потолками и камином, в котором потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие тени. Элайджа, едва переступив порог, направился переодеваться — его одежда была испачкана кровью и пылью подвала. Но даже в этом, небрежном и уставшем, его привлекательность слегка расслабила обстановку. Агата поймала себя на том, что смотрит ему вслед дольше, чем следовало, и отвела глаза.       Пока его не было, он успел внушить матери Тайлера, Кэрол — женщине властной, с острым взглядом и вечно поджатыми губами, — что вербена уже давно не действует на неё. Это было внушение, лёгкое, почти незаметное, но действенное. Кэрол благодарно улыбнулась, хотя сама не понимала, за что именно благодарит. Агата и Елена переглянулись, но промолчали.       Девушки, пока ждали его возвращения, бродили по дому, осматриваясь в поисках места, куда можно было бы устроиться. Гостиная была большой, но чужой — холодной, несмотря на камин. Агата провела пальцем по полированной поверхности стола, оставив на пыли тонкую полоску. В этом доме пахло застоявшейся роскошью, деньгами, которые не приносят счастья, и чем-то ещё — неуловимым, почти забытым.       — Я так понимаю, ведьмы Мартен больше не с нами, — произнесла Агата, садясь на край дивана. Она всё ещё осознавала груз событий, что происходили вокруг, и каждое новое знание ложилось на плечи тяжёлым камнем.       — Точно, — Елена опустилась рядом, сложив руки на коленях. — Мне жаль. Они были сильными. И… они верили в то, что делали.       — А Катерина? — спросил Элайджа, возвращаясь в комнату. Он успел переодеться в свежую рубашку и тёмные брюки, и выглядел почти как прежде — собранным, уверенным, неуязвимым. Но в глазах его всё ещё плескалась та усталость, которую не скрыть никакой одеждой. Его голос казался полным надежды — странной, почти неуместной надежды на то, что его враг мёртв. — Она освободилась от моего внушения, когда я умерла.       — Она у Клауса, — ответила Елена, и в её голосе не было сомнений. — Возможно, она мертва. Но я считаю наоборот. Она жива. Клаус не стал бы убивать её так просто.       — Я надеюсь, что первый вариант, — произнесла Агата, но её сердце наполнилось тревогой. Катерина была злом, но даже зло заслуживало быстрой смерти, а не тех мук, которые мог приготовить для неё Клаус.       — Сомневаюсь, — покачал головой Элайджа, подходя к камину и опираясь плечом о каменную кладку. — Это не в его стиле. Смерть была бы слишком лёгким наказанием для неё.       — Я не понимаю, — Агата нахмурилась, переводя взгляд с Елены на Элайджу.       — Она ведь не только помешала обряду своими побегами, — объяснил Элайджа, и в его глазах отразилось разочарование — древнее, выжженное, почти спокойное. — Но и предала подругу Клауса. Женщину, которая пыталась её спасти. Которую, возможно, он любил. Катерина была… инструментом. Инструментом, который сломался и поранил своего хозяина.       Агата почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она вспомнила те слова, которые говорила Катерина в склепе, — о подруге, которую предала, о сожалении, которое не могло искупить вину. Теперь всё вставало на свои места.       — Ты сказал, что хочешь смерти Клауса, но мстишь Кэтрин за что-то, что произошло давным-давно? — спросила Агата, скрестив руки на груди. В её голосе не было осуждения — только любопытство, смешанное с недоумением.       — У меня есть на то свои причины, — Элайджа повернулся к ней, и в его взгляде мелькнула тень той самой боли, которую он так тщательно скрывал. — Было время, когда я бы всё сделал ради него. Ради брата. А она… она разрушила то, что оставалось между нами.       — Клаус — мой брат, — повторил он для Елены, словно объясняя всё с нуля. Словно хотел, чтобы она поняла ту глубину предательства, которое он носил в себе.       — Я слышу… — Елена кивнула, и её взгляд был полон понимания. — Просто перевариваю слова.       — Я слышал, что вы, американцы, немного старомодны, — Элайджа вдруг усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что-то почти мальчишеское. — Но мне кажется, что ты хочешь сказать: «Боже мой».       Он в шутливой манере подмигнул ей, и на секунду напряжение в комнате спало. Агата почувствовала, как уголки её губ непроизвольно дрогнули. Даже в такой момент он умудрялся сохранять ту самую, особенную лёгкость, которая притягивала к нему.       В этот момент в воздухе возникло напряжение — иное, нежели прежде. Они собирались обсудить более глубокие вещи, те, что прятались за слоями намёков и недомолвок. Но Элайджа вдруг встал, провёл рукой по лицу и сказал:       — Мне нужен воздух. Я всё ещё чувствую себя чуточку мёртвым.       Он схватил руку Агаты — резко, почти нетерпеливо, — и потянул её к выходу. Его пальцы были холодными, но в этом холоде не было отстранённости — только желание удержать, не отпускать.       — Пойдём, Елена, — бросил он через плечо, Елена двинулась с места.       Они вышли на свежий воздух — в большой двор, где к вечеру постепенно становилось прохладно. Солнце уже поднялась высоко, заливая траву золотистым светом. Элайджа отпустил её руку, но не отошёл — стоял рядом, глядя на небо.       Здесь, на улице, им предстояло обсудить множество вопросов и ответов, которые они только что получили. Вопросов, которые мучили их обоих, и ответов, которые могли изменить всё. Но самое главное — они узнали, что проклятие Солнца и Луны, которое так мучило многих, на самом деле было фальшивкой. Ложью, созданной, чтобы управлять. Чтобы разделять. Чтобы убивать.       — Как видишь, ничто не может убить Первородного, — сказал Элайджа, поворачиваясь к Агате. В его голосе звучала решительность — холодная, как сталь, и твёрдая, как камень. — Только древесина одного дерева. Которого моя семья когда-то сожгла.       — Вот откуда пепел белого дуба в клинке, — заметила Агата, и понимание плавно, как масло по воде, растекалось по её сознанию. Всё вставало на свои места.       — Да. Нельзя, чтобы на земле ходил кто-то совсем неуязвимый, — произнёс он, и в его голосе послышалась горечь. — Даже среди нас есть пределы.       — Тогда почему Клаус так одержим проклятием Солнца и Луны? — спросила Агата, её руки крепко сцепились за спиной, будто она боялась, что они начнут дрожать. — Если оно ненастоящее, зачем вся эта игра?       — Его просто не существует, — ответил Элайджа, и его голос звучал уверенно и чётко, как приговор. — Это ложь. Ложь, в которую он поверил. В которую заставили поверить всех.       — Но всё равно какое-то проклятие есть? — вновь спросила Агата, сомневаясь в его словах. В мире, где она жила, не могло быть ничего просто так.       — Да, есть, — Элайджа посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — И оно ещё страшнее. Оно как раз на Клаусе. И на всех нас.       Он не стал объяснять, что это за проклятие. Только отвернулся к лесу, оставляя после себя налёт интригующей загадки, которая висела в воздухе, как туман перед рассветом.       Повернувшись к Елене, которая всё это время стояла у двери, он сказал:       — Твой телефон так и будет звонить, если ты не ответишь…       Елена взглянула на экран, и её лицо изменилось. Стефан. Она быстро взяла трубку, и через несколько секунд её глаза расширились от ужаса.       — Клаус у Дженны, — сказала она, сжимая телефон в дрожащей руке. — Он в доме. С ней.       Элайджа кивнул, не задавая лишних вопросов. Он отпустил Елену, и та уже бежала к машине, на ходу крикнув:       — Агата, оставайся здесь!       — Елена, я останусь с Элайджей, — сказала Агата, смотря вслед подруге. В её голосе не было сомнений — только твёрдая, холодная решимость.       Елена на секунду замерла у дверцы машины, потом кивнула:       — Хорошо, я быстро вернусь.       Её голос был полон доверия, и Агата вдруг почувствовала, как тяжесть на плечах становится чуть легче. Она не одна. У неё есть те, кто верит в неё, даже когда она сама в себя не верит.       Машина Елены рванула с места и скрылась за поворотом, оставляя Агату и Элайджу одних в лунном свете, в тишине старого поместья, где время, казалось, остановилось.       Агата повернулась к нему. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на дорогу, по которой уехала Елена. В его профиле, освещённом луной, было что-то древнее, почти нечеловеческое — и в то же время такое родное, что у Агаты перехватило дыхание.       — Ты боишься? — тихо спросила она.       Он не ответил сразу. Помолчал, потом произнёс:       — Я боюсь не за себя.       Агата сделала шаг к нему. Потом ещё один. Их разделяло всего полшага, и она чувствовала его дыхание — холодное, ровное, почти невесомое.       — Я не позволю ему забрать тебя, — сказала она, и голос её не дрогнул.       Элайджа посмотрел на неё — и в его глазах, в этих тёмных, бездонных глазах, мелькнуло что-то, похожее на удивление. Или на надежду.       — Ты слишком самоуверенна для человека, который держит в руках клинок, — усмехнулся он, но усмешка была мягкой, почти ласковой.       — Знаю, — ответила Агата. — Но это не значит, что я не права.       Они стояли так, глядя друг на друга, и солнце светило им сверху, и ветер играл с волосами, и где-то вдалеке снова запел соловей. Тишина между ними была плотной, но не тяжёлой — скорее той, которая бывает перед важным разговором, когда слова ещё не сказаны, но всё уже понятно без них.       Агата знала: впереди их ждут испытания, о которых она даже не догадывается. Но сейчас, здесь, в эту секунду, она чувствовала только одно — он рядом. И этого было достаточно.       Агата осталась стоять рядом с Элайджей во дворе, когда тишина опустилась на них, как лёгкое покрывало. Её сердце всё ещё стучало от тревоги — не той острой, панической, которая сжимает горло, а глухой, тянущей, которая поселяется под рёбрами и не отпускает. Она знала, что впереди их ждали большие перемены, но не отпускала из виду надежду, что они смогут справиться с оборотнями и опасностями, которые угрожали им. Смогут — вместе.       Агата и Элайджа остались наедине, и девушка почувствовала, как её охватывает стеснение. Это было странное, почти незнакомое чувство — она привыкла быть резкой, дерзкой, даже грубой, но сейчас, рядом с ним, все её защитные механизмы давали сбой. Сначала она не пыталась заговорить с ним, терзаемая внутренними противоречиями и страхами. Что сказать тому, кого ты пронзила клинком? Как смотреть в глаза, когда в них — твоё предательство?       Но, подождав некоторое время — минуту, пять, десять, — она наконец сглотнула и робко повернулась к нему. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на луну. В его профиле было что-то отстранённое, почти печальное.       — Элайджа, я… — начала она, но, опустив взгляд в пол, слова застряли в горле. Как же тяжело было произнести их, особенно учитывая, что она убила его. Он был с ней добр и нежен — даже сейчас, после всего, что она сделала. Это осознание делало её ещё более уязвимой, почти беззащитной.       — Я знаю, что ты не хотела мне вредить, — произнёс он тихо, и его голос был полон понимания, а не упрёка. — Ты просто пыталась защитить друзей.       Агата подняла голову, встретилась с ним взглядом — и увидела там не ненависть, не ледяную пустоту, а тепло. Тёплую, живую боль, которая была обращена не на неё, а на ситуацию, в которой они оба оказались.       Собравшись с силами, она выдохнула — глубоко, почти болезненно, — и произнесла:       — Прости меня. Я правда жалею о том поступке. Ты мне действительно… — она запнулась, но заставила себя договорить: — Ты мне нравишься. И я честно… больше никогда не наврежу тебе. Клянусь. Если ты не захочешь меня больше видеть, я это пойму и всё приму.       Из её глаз потекли слёзы — не громкие, не истеричные, а тихие, прозрачные, солёные. Она не вытирала их, не прятала. Пусть видит. Пусть знает, как ей больно и стыдно.       Элайджа, не выдержав, потянулся к ней и крепко обнял. Его руки сомкнулись вокруг её плеч, прижимая к груди, и в этом объятии было столько силы и одновременно нежности, что Агата на секунду забыла, как дышать. Это мгновение стало для неё неслыханным облегчением — будто кто-то снял с её плеч много килограммовый груз.       — Я никогда не пожелаю того, что расстроит тебя, — прошептал он, уткнувшись губами в её макушку. — Твоя грусть и слёзы приносят мне невыносимую боль, Агата. Прошу тебя, не печалься из-за меня.       Он улыбнулся ей — из глубины сердца, той улыбкой, которую она видела только во сне, когда Разерия стояла на балконе, а он смотрел на неё снизу вверх.       — Почему ты так добр ко мне? — спросила Агата, всматриваясь в его глаза, пытаясь понять, как он может оставаться таким тёплым и отзывчивым после того, что она сделала.       — Ты прекрасна, — произнёс он с искренностью, которая не оставляла места для сомнений. — Я хочу, чтобы ты сияла. Ты — солнце в моей тёмной жизни. Мне хочется каждую минуту быть с тобой.       Агата ощутила, как её сердце наполняется нежностью — той самой, которую она так долго от себя прятала. Она поднялась на цыпочки, трепетно коснулась его губ. Это было так мягко и соблазнительно — лёгкое, почти невесомое прикосновение, соединяющее их дыхания в единую гармонию. Их поцелуй стал лёгким, робким, почти невинным — как первый снег, как утренняя роса, как обещание, которое ещё предстоит сдержать.       С небывалой для него застенчивостью Элайджа коснулся её талии, робко прижимая к своему телу, не оставляя даже промежутка между ними. Она чувствовала его сердцебиение — ровное, спокойное, такое надёжное.       — Пойдём в дом, — произнёс он, отрываясь от её губ, и лёд в его голосе уступил место заботе. — Ты замёрзла.       — Элайджа… — прервала его Агата, вновь напоминая о тревожных мыслях, которые не давали покоя. Она чуть нахмурилась, и улыбка сползла с её лица.       — Нам ведь много нужно обсудить, — добавила она, и в её голосе зазвучала та самая настойчивость, которую он уже знал.       — Ты решила ответить мне на мои вопросы? — спросила она, надеясь на честный разговор.       — Не думаю, — ответил он, и в его голосе звучало лёгкое снисхождение, смешанное с игривостью. — Твоя светлая головка может не принять всю сегодняшнюю информацию. Ты устала, Агата. Тебе нужно отдохнуть.       — Мне интересно всё узнать о тебе, — призналась она, вновь ловя его взгляд. — И я хочу рассказать о себе! О том, как каждую минуту думаю о тебе. О снах и наших воспоминаниях. О том, что видела — о Разерии, о Никлаусе, о той девушке, которую… которую убили на моих глазах.       Голос её дрогнул, но она не отвела глаз.       — Мы всё это обсудим, — убеждённо произнёс Элайджа, крепко прижимая её к себе. — Обещаю, у нас ещё много времени на разговоры и новые воспоминания. Но не сегодня. Сегодня — просто побудь со мной.       В этот момент всё вокруг затихло — даже ветер, даже листья на деревьях. Они оба были погружены в свои мысли, в ожидание того, что ждёт их впереди. Эта нежная атмосфера дарила надежду, и в сердце Агаты расцветали новые чувства, которые обещали стать основой чего-то великого.       Когда они вернулись в дом, Агата огляделась по сторонам, погружаясь в атмосферу, полную воспоминаний. Гостиная поместья Локвудов была тёплой, с камином, в котором догорали дрова, и мягкими диванами, куда можно было упасть и забыться. Именно здесь у них произошёл первый нормальный разговор — когда они могли открыто говорить друг с другом, без клинков и предательств. И в этом пространстве она чувствовала себя защищённой, как за каменной стеной.       Сейчас она сидела на коленях Элайджи, устроившись в кресле у камина, и нежно гладила его по волосам — тёмным, мягким, чуть вьющимся на концах. Он закрыл глаза, и она чувствовала, как его спокойствие передаётся ей, как будто они были связаны невидимой нитью, которая тянулась через время и пространство.       — Кто такая Разерия? — спросила она, и её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но с неким внутренним напряжением.       — Что? — Элайджа внезапно оторвался от своих мыслей, его внимание переключилось на неё. Глаза его распахнулись, и в них мелькнуло что-то — удивление, тревога, может быть, страх. — Прости?       — Ты назвал её имя в подвале после своего пробуждения, — напомнила Агата, чувствуя, как в душе нарастает желание узнать правду. — Ты назвал меня Разерией. А потом — спросил, что происходит. Я не ослышалась.       — Агата, это не так важно, — ответил он, стараясь уйти от ответа, отводя взгляд к камину.       — Это девушка Клауса? — не унималась она, жаждая услышать больше. Её пальцы замерли в его волосах.       — Агата…       — Я хочу знать! — её голос стал более настойчивым, напоминал порыв шторма на горизонте. — Я устала ничего не знать! Устала, когда мне что-то недоговаривают! Я не спрашиваю, кем она приходилась тебе. Я просто хочу узнать, кто она и почему её сравнивают со мной! Тревор назвал меня копией леди Майкелсон. Катерина сказала, что я похожа на подругу Клауса. А теперь ты — ты назвал меня её именем. Кто она, Элайджа?       Она говорила горячо, сбивчиво, почти задыхаясь. Слёзы снова были близко, но она сдерживала их — не хотела выглядеть слабой.       — Катерина тебе рассказала? — спросил Элайджа, и его лицо изменилось — стало серьёзным, почти суровым. В глазах появились тени воспоминаний, которые он, казалось, хотел навсегда похоронить.       — Частично, — Агата кивнула. — Но я хочу знать всё. От тебя.       Он помолчал, потом произнёс — медленно, будто выталкивая каждое слово из глубин веков:       — Разерия — это возлюбленная Никлауса. Мы с ней познакомились в 1489 году. Ей было тогда всего шестнадцать. Она была приезжей леди из Франции, приехавшей к своему отцу — графу Джеймсу Блэквуду. Да, она твой предок, Агата. Та самая, чьи дневники ты читала. Та, чьё имя ты видела в семейных хрониках.       Он произнёс это, как будто это было лишь общее историческое событие, но Агата видела, как дрожит его голос, как напряжены плечи. Это было не просто «общее». Это было его прошлое. Его боль.       Агата почувствовала, как её сердце сжалось в тугой комок.       — То есть она та самая… и Клаус — это её жених? — уточнила она, и её голос звучал почти шёпотом.       — Да. Они любили друг друга очень сильно, — Элайджа смотрел в огонь, но видел, наверное, совсем другое — те лица, ту ночь, ту потерю. — Но она покончила с собой. Я нашёл её умирающее тело. В саду, под старым дубом. В белом платье, в крови. Она улыбалась, Агата. Улыбалась, будто была рада уйти.       В его голосе звучала печаль и тяжесть, которая напоминала о давно ушедших временах. Агата почувствовала, как по её спине пробежал холодок.       — И ты… ты думаешь, что я на неё похожа? — спросила она, хотя ответ уже знала.       — Не только внешне, — тихо сказал он, наконец поворачиваясь к ней. — Вы обе — сломленные. Но не согнутые. Вы обе готовы сгореть дотла ради тех, кого любите. И вы обе… вы обе заставляете меня забывать о том, что я монстр.       Агата смотрела в его глаза — тёмные, глубокие, полные тысячелетней боли — и чувствовала, как внутри неё что-то переворачивается. Страх, надежда, любовь — всё смешалось в один тугой, невыносимый комок.       — Я не она, — сказала она твёрдо. — Я Агата. И я не покончу с собой. Я буду бороться.       Элайджа посмотрел на неё — и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение. Или на надежду.       — Знаю, — сказал он. — Поэтому ты мне и дорога.       Размышляя над его словами, Агата осознавала, что в её жизни, в её наследии есть нечто большее, чем просто имя или история. Это были связи, которые уводили её в глубокое прошлое, полное своей печали и трагедии. Её мысли путались, внутренние чувства обрывались на краю понимания, но она знала: должна узнать больше, чтобы разобраться в этом запутанном клубке эмоций и ожиданий, который её окружал. Должна — не ради прошлого, а ради будущего. Ради них.       Она прижалась к нему ближе, чувствуя, как тепло его тела согревает её, как его дыхание — ровное, спокойное — успокаивает хаос в её голове. И в этой тишине, в этом доме, в этой ночи, она позволила себе просто быть. Быть с ним. Быть собой. Быть — несмотря ни на что.       «В комнату вошёл мужчина. Его шаги были бесшумными, но в воздухе висела тревога, которую он не мог объяснить. Заметив пустоту вокруг — неприбранную постель, распахнутый шкаф, брошенное на пол платье, — он уже хотел выйти обратно, решив, что её здесь нет. Но внезапно он услышал звук из ванной — тихий, прерывистый, похожий на всхлип или на капли воды, падающие с большой высоты. Этот звук заставил его насторожиться.       Взглянув на дверь, за которой царил полумрак, он направился туда. С каждым шагом в воздухе ощущался всё более резкий запах крови — свежей, горячей, почти сладковатой. Этот аромат мгновенно насторожил его, не предвещая ничего хорошего. Элайджа замер на секунду, надеясь, что там, за дверью, никого не окажется. Что это просто его воображение, игра света, остатки кошмара, который никак не отпускал. Но запах становился сильнее, и он с трепетом, почти со страхом, открыл дверь.       В ванной, на холодном каменном полу, в луже тёмной, почти чёрной крови, лежала Разерия. Её ночная рубашка пропиталась влагой, волосы рассыпались вокруг головы, как чёрные крылья, а глаза были закрыты. Она была неподвижна, безжизненна — как сломанная кукла, которую бросили в угол. На её руках — глубокие порезы, и кровь из них ещё сочилась, смешиваясь с водой, которая тонкой струйкой текла из большой ванной.       Сердце Элайджи забилось быстрее от ужаса. Он подбежал к ней, упал на колени прямо в липкую жижу, и дрожащими пальцами прижался к её шее, ища пульс. Секунды тянулись как вечность. И вдруг — слабый, едва уловимый толчок. Потом ещё один. Её сердце всё ещё билось — очень медленно, почти останавливаясь, но билось. Элайджа почувствовал такое необыкновенное облегчение, что на секунду у него закружилась голова.       — Разерия! — произнёс он, опускаясь на колени и осторожно поднимая её с пола. Он прижал её к груди, чувствуя, как её тело — такое хрупкое, такое холодное — дрожит в его руках. Никакие слова не могли выразить ту панику, что охватила его. Он закричал, зная, что должен позвать слуг, что не справится один.       — Кто-нибуть! Помогите! — его голос звучал отчаянно, разрывая тишину особняка.       Служанки прибежали почти сразу — они были рядом, всегда рядом. Но их крики, их суета, их испуганные лица — всё это было где-то далеко, за стеной его собственного ужаса. Элайджа осторожно уложил Разерию на кровать, подоткнул подушку, укрыл одеялом. Его руки дрожали, но он заставлял себя двигаться, думать, действовать.       В его голове крутились вопросы: «Зачем? Почему? Как это могло произойти?» Она была такой живой ещё вчера — смеялась, спорила, требовала, чтобы он поцеловал её в лоб перед сном. Что случилось? Что толкнуло её на этот шаг? Он чувствовал, что время уходит — каждая секунда приближала её к смерти, — и ему нужно было действовать.       Одна из служанок — та, что была преданнее других, — вбежала в комнату и закричала от ужаса, увидев свою госпожу в таком состоянии. Она закрыла лицо руками, и слёзы хлынули из её глаз.       —Господин Элайджа! Что произошло?! — её голос дрожал от страха.       — Позови Никлауса! Быстрее! — отрывисто приказал он, даже не взглянув на неё. Все его мысли были сосредоточены на Разерии — на её бледном лице, на слабом биении пульса, на том, как медленно поднималась и опускалась её грудь.       Служанка выбежала, и он остался с ней наедине. Он ждал — ждал, когда она очнётся, когда придёт Никлаус, когда случится чудо. Между ними оставалось то невидимое, но сильное влечение, которое всегда их связывало — тонкая нить, которой он доверял больше, чем любым клятвам.       Уткнувшись лбом в её холодную руку, он позволил себе немного отвлечься от нарастающего панического чувства. Погрузился в свои мысли и страхи, в те тёмные уголки сознания, куда никогда никого не пускал. «Я не дам тебе умереть», — повторял он про себя, как молитву. — «Я не позволю. Ты будешь жить. Даже если для этого мне придётся отдать всё, что у меня есть».       Внезапно — после долгого, мучительного молчания — черноволосая девушка очнулась. Она резко схватила воздух ртом, закашлялась — сильно, надрывно, всем телом. Кашель сотрясал её хрупкую фигуру, и из горла вырывались хрипы, которые разрывали сердце.       Элайджа сразу же почувковал, как её тело стало горячим — неестественно, опасно горячим. Температура поднималась, и он понимал: это начинается лихорадка. Он помог ей приподняться, поддерживая за плечи, стараясь внушить хоть каплю уверенности.       — Всё будет хорошо, — произнёс он, глядя ей в глаза — полные ярости и страха, боли и отчаяния. — Я здесь. Я не позволю тебе уйти.       Она смотрела на него — и в её взгляде было столько вопросов, столько мольбы, столько невысказанных слов. «Почему ты не пришёл раньше? Почему я так одинока? Почему боль не уходит?»       Элайджа знал, что должен защитить её. Что должен сделать всё возможное, чтобы спасти свою возлюбленную и поддержать её в этот критический момент. И он знал, что обратив её — влив свою кровь, древнюю, полную силы и проклятий, — он спасёт её. Единственный способ.       Он не колебался. Разорвал вену на запястье, прижал к её губам и прошептал:       — Пей.       Она не хотела сначала. Отворачивалась, слабела, теряла сознание. Но он был настойчив — мягко, но твёрдо. И когда её губы коснулись его крови, когда она сделала первый глоток, Элайджа почувствовал, как внутри неё что-то меняется. Перерождается.       — Теперь ты будешь жить, — сказал он, отстраняясь. — Но лучше всего тебе сейчас быть с Никлаусом. Он позаботится о тебе.       Он поднялся, шатаясь, и вышел из комнаты — искать брата, чтобы отдать ему самое дорогое, что у него было.»       Картинка поменялась.       «Элайджа знал: Разерия должна быть в комнате с Никлаусом, когда она окончательно обратится. Он возвращался с охоты на Катерину — той самой, что предала их, что сбежала, что разрушила все планы. Но, войдя в особняк, он увидел иную картину — своего брата, кричащего на прислугу, с перекошенным от ярости лицом.       — Где моя жена? — рычал Никлаус, и его голос сотрясал стены. — Где она? Отвечайте, или я убью каждого из вас!       Слуги вжимались в стены, тряслись от ужаса, не зная, что ответить. А когда Никлаус заметил Элайджу, его гнев обрушился на брата.       — Ты потерял двойника! — закричал он, делая шаг вперёд. В его глазах горело пламя, которое могла погасить только кровь. — Ты обещал, что Катерина будет у нас! А теперь обряд провален, и моя жена… моя жена исчезла!       Элайджа не знал, что ответить. Он сам только что вернулся, сам не понимал, что произошло. Но когда они бросились в комнату Разерии, её там уже не было. Исчезла. Как сквозь землю провалилась. И дочь Ника — маленькая девочка, что спала в колыбельной, — тоже пропала. Пеленки смяты, игрушки разбросаны, но ребёнка нет.       Особняк погрузился в хаос. Слуги обыскивали комнату за комнатой, сад за садом, лес за лесом. Все искали пропавших госпож — женщину и дитя. Но никто не мог их найти.       Элайджа знал, где их можно искать. В саду, под большим старым дубом, где Разерия любила сидеть с Кларрисой, и своими верной служанками и подругами. И также она часто уходили туда вдвоём с дочерью, чтобы поговорить о чём-то, скрыться от чужих глаз. И это оказалось правдой.       Он нашёл её под дубом.       Разерия была в белом платье — том самом, которое надевала на балы и приёмы, когда хотела казаться счастливой. Но сейчас платье было залито кровью. Её собственной кровью. На руках — те же глубокие порезы, а на губах — застывшая улыбка. Она улыбалась. Даже мёртвая, даже в луже алой влаги, она улыбалась — будто наконец обрела покой, которого не знала при жизни.       Резкая боль пронзила грудь Элайджи. Его крик — такой сильный, что, казалось, деревья содрогнулись — вырвался из горла. Он упал на колени рядом с ней, не в силах поверить, не в силах принять. Она была так близко, и так далеко. Так жива ещё минуту назад — и так мертва сейчас.       Когда появился Никлаус, он не закричал. Не заплакал. Он молча подошёл к телу жены, поднял её на руки и прижал к груди — бережно, почти нежно, будто она была спящей принцессой, которую можно разбудить поцелуем. А потом, всё ещё держа её в руках, он начал убивать.       Тех, кто был рядом. Тех, кто не уберёг. Тех, кто посмел остаться в живых, когда она ушла. Слуги падали один за другим, их крики смешивались с тихим шелестом ветра. Элайджа стоял в стороне, глядя, как брат превращается в монстра — того самого, которого все боялись. И не мог его винить.       Он сам чувствовал ту же боль. Ту же пустоту. То же желание уничтожить всё вокруг, только чтобы не чувствовать.       Но он не убивал. Он стоял и смотрел, как мир рушится на куски, и знал: ничего уже не будет, как прежде. Никогда.»       Агата сидела на диване в гостиной поместья Локвудов, поджав под себя ноги и обхватив колени руками. Свет в комнате был приглушён — горел только торшер у кресла и камин, в котором мягко потрескивали дрова. Уютная, почти домашняя атмосфера помогала погрузиться в разговор, в те далёкие, пропитанные вековой пылью воспоминания, которыми Элайджа делился так неохотно — и так щедро сейчас.       — Она была удивительной, — начал Элайджа, и его голос наполнился теплотой, которой Агата никогда раньше не слышала. Он сидел напротив, в кресле, положив локти на колени и сплетя пальцы. В его глазах, устремлённых в огонь, отражались пляшущие языки пламени. — Её глаза были такими поглощающими, тёмными, как смола. Она много улыбалась — не той дежурной, светской улыбкой, а настоящей, искренней, которая появлялась, когда она была по-настоящему счастлива. А смех… её смех был просто заразительным. Он заполнял комнату, будто солнечный свет после долгой зимы.       Агата слушала, затаив дыхание. Элайджа казался таким живым, таким открытым, когда говорил о своём прошлом, о Разерии. Она сама улыбалась в ответ — невольно, не замечая того, как уголки её губ приподнимаются.       — Чтение и музыка были нашим общим хобби, — продолжал он, и его голос стал тише, почти мечтательным. — Мы могли говорить целыми сутками напролёт — о книгах, о стихах, о тех маленьких, ничтожных вещах, которые на самом деле и составляют жизнь. Вечерние прогулки, о которых она просила меня, были прекрасны. Иногда мы гуляли до самой ночи, когда луна уже поднималась высоко, а звёзды высыпали на небо, как блёстки на бархате. Когда праздновали балы, все мужчины — да и не только они, — хотели пригласить её на танец. Она была центром внимания, не прилагая к этому никаких усилий. Просто… была собой.       — Я вполне понимаю, как вы её любили, Элайджа, — тихо сказала Агата. — Она звучит как… светлый человек. Но что случилось? Почему она… почему всё так печально?       Она спросила это мягко, почти боясь разрушить ту хрупкую доверительность, что возникла между ними.       — Было время, когда я мечтал хотя бы быть рядом с ней, — признался он, и в его взгляде, всё ещё устремлённом в огонь, отразилась ностальгия. — Не касаться. Не обладать. Просто — дышать с ней одним воздухом. Но она была полностью предана моему брату — как и он ей. Их любовь была одержимостью, болезнью, проклятием. Они не могли жить друг без друга. И всё же, — он помолчал, подбирая слова, — у неё была особая связь со мной. Ей нужно было моё внимание. Она была избалованной аристократкой — выросла в роскоши, в любви, в поклонении. И слишком любила заботу о себе. Не могла позволить, чтобы кто-то отстранился от неё, потерял к ней интерес.       Агата нахмурилась. В этом описании — избалованная, требующая внимания — было что-то неожиданное. Но она не стала перебивать.       — Но? — попыталась уточнить она, когда Элайджа замолчал. — Дай угадаю: или Клаус всё испортил, или она умерла из-за него? Ведь самоубийство просто так не происходит. К нему доводят жертву. Годами. Постепенно.       — Ты права. Отчасти, — Элайджа повернулся к ней, и в его глазах — тёмных, глубоких, отражающих века боли — мелькнуло удивление. — Она умерла не только из-за Клауса. Мы все несли ответственность. Я, Ник, Катерина, те, кто был рядом и не заметил, как гаснет её свет. Она покончила с собой по нашей вине. Когда я узнал об этом — о том, что она сделала, о том, что мы все так или иначе подтолкнули её, — я решил оставить её с нами навек. Обратить. Даровать бессмертие, которое она заслужила.       — Но не получилось? — тихо спросила Агата.       — Ведьмы не позволили, — горько усмехнулся Элайджа. — Они не хотели видеть свою подругу чудовищем. Они предпочли для неё смерть, чем вечную жизнь в нашем мире.       — Откуда ты знаешь? — спросила Агата, и её любопытство незаметно росло, смешиваясь с тревогой.       — У Клауса всегда были связи с ведьмами, — сказал Элайджа, и его голос стал глубже, почти мрачным, а описание растянулось над обстановкой, добавляя ещё больше теней в комнату. — Разерия была с ними дружна, очень близка. Они собирались в лесу, в старых домах, в подвалах, где никто не мог их услышать. Они доверяли ей свои тайны. А она — им. Когда я пришёл к ним с просьбой… они отказали. Сказали, что лучше мёртвая, но свободная, чем живая, но заточённая в теле монстра.       — Так из-за чего она это сделала? — участливо спросила Агата, чувствуя, как внутри неё всё сжимается.       Элайджа вздохнул, долго обдумывая свои слова. Потом произнёс — тихо, почти беззвучно:       — Я не знаю. Поначалу считал, что это из-за меня — из-за того, что я не сдержал себя, не спрятал свои чувства, что ей стало невыносимо это бремя. Но потом понял: она не оставила бы Клауса. Тем более из-за какой-то симпатии ко мне. Они были одержимы любовью друг к другу. Одержимы настолько, что это уничтожало всё вокруг. Может быть, она просто устала. Может быть, не выдержала тяжести их общей одержимости. Или… или были другие причины, о которых мы никогда не узнаем.       — Так получается, она использовала тебя? — Агата почувствовала, как в груди поднимается волна негодования. — Вот гадина! Я никогда так не поступлю с тобой! Ты моя первая… — она запнулась, покраснела, но договорила: — Ты моя первая любовь. Я не умею играть чужими чувствами.       Элайджа усмехнулся — горько, но с теплотой.       — Ха, у неё было наоборот. Она сначала встретила Клауса, — сказал он, и его улыбка была полна той самой вековой горечи, которую не вытравить ни временем, ни кровью.       — Это очень печально… — Агата помолчала, переваривая услышанное. — Но как это связано со мной? Если она даже моя родственница? Я понимаю, что мы похожи внешне, но… почему это так важно?       — Ты очень похожа на неё, — произнёс Элайджа с лёгкой, едва заметной улыбкой. — И внешне, и какими-то мелкими, неуловимыми жестами. Иной раз ты улыбнёшься или поправишь волосы — и я вижу её. Но характер у тебя другой. Ты более раскрепощённая. Более… настоящая, что ли. Она пряталась за маской даже от себя. А ты — ты даже когда боишься, остаёшься собой.       Он замолчал, собираясь с мыслями.       — И это не значит, что я полюбил тебя из-за вашей схожести, — продолжил он, и его голос стал твёрже. — Возможно, в самом начале ты и привлекла меня этим неуловимым сходством. Но когда я узнал тебя — твою дерзость, твою боль, твою несправедливую, почти детскую веру в то, что мир можно изменить, — я понял: ты — самое прекрасное создание, которое я встречал за всю свою жизнь. Ты не её копия. Ты — это ты. И этого более чем достаточно.       — Боже, — выдохнула Агата, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Не рановато для признания? Мы даже не… ну, ты понял.       Она смущённо потянулась и чмокнула его в нос — быстро, почти невесомо. Элайджа удивлённо моргнул, а потом улыбнулся — той самой, тёплой улыбкой, которую она так любила.       — Стоп, только сейчас поняла! — Агата вдруг выпрямилась, и её глаза расширились. — Ты мне сейчас говоришь, что я — прям как Елена? Что у меня тоже есть какая-то отдалённая родственница, связанная с Первородными? Что я — чей-то двойник из прошлого?       Она закрыла лицо руками, раскачиваясь вперёд-назад в шутливом отчаянии.       — Ха, смешно. Просто смешно. Я уехала из Лондона, чтобы спокойно жить, а оказалась в эпицентре древней семейной драмы, где моя пра-пра-пра-бабушка была возлюбленной древнего вампира, а я на неё похожа. Это какой-то абсурд!       — Сам я не знаю, — признал Элайджа, и в его голосе зазвучали серьёзные нотки. — Но такая схожесть даёт возможность сделать предположение. И ожерелье, которое ты носишь… — он кивнул на алый камень на её шее, — было подарено ей Клаусом. Я сразу его заметил, когда ты только начала носить. Откуда оно у тебя?       Агата провела пальцами по гладкой поверхности камня, чувствуя, как он пульсирует в такт сердцу.       — Нашла в вещах отца, — ответила она, и голос её стал тише, с ноткой грусти. — Он хранил его в бархатной коробочке, среди старых писем и фотографий. Я не знаю, откуда оно у него. Может быть, передавалось по наследству. А может, он просто… любил красивые вещи.       — Как его звали? — уточнил Элайджа. — Твоего отца?       — Виктор Моран, — произнесла она, и внутри неё растёкся тёплый, но горький комок воспоминаний.       — Жаль, что я не знал его, — сказал Элайджа с искренностью, которая тронула её сердце. — Хороший мужчина, если воспитал такую прекрасную дочь. Сильную, смелую, с чистой душой, несмотря ни на что.       — Элайджа! — Агата почувствовала, как краска заливает лицо. — Ты меня смущаешь. Ты должен взять ответственность! Ты ведь старомоден. Нельзя просто так раздавать комплименты, это… это распущенность!       — Что? Прости? — Элайджа приподнял брови, играя на её доверии, и в его глазах зажглись озорные искры.       — Да, теперь не отвертишься от меня ни за что! — подметила она, и в её голосе появилась игривость. — Ты сказал, что я — самое прекрасное создание. Это аванс. Ты теперь мой, понял?       — Понял, — серьёзно кивнул он, но уголки его губ дрожали от сдерживаемой улыбки.       В этот момент он, смеясь, уронил её на диван — легко, почти невесомо, — и начал целовать её щёки, лоб, нос, подбородок, играя с её вниманием как с открытой книгой.       — А ну, хватит! — закричала она, смеясь и пытаясь вырваться. — Щекотно! Я сейчас заору на весь дом! Твоя репутация будет разрушена!       — Моя репутация давно разрушена, — прошептал он ей на ухо, и от его дыхания по спине пробежали мурашки.       Но смех и счастье, которые они разделяли, замедлили время. Агата поняла, что эти моменты — лёгкие, почти детские, — они будут хранить в сердце навсегда. Не проклятия, не битвы, не кровь. А вот это — когда он смеётся, а она пытается вырваться из его объятий, и в комнате пахнет дровами и чем-то сладким, и за окном тихо шумит ночной лес.       Они разговаривали ещё долго, делясь тихими, нежными моментами. Элайджа улыбался, и его внимательный взгляд — тёплый, почти материнский в своей заботе — не оставлял Агату равнодушной. Она ощущала, как между ними зреет что-то более глубокое, чем просто страсть или привязанность. Что-то, что росло из общих секретов, из принятия теней друг друга, из той особенной, хрупкой близости, которая возникает только тогда, когда двое решают быть честными — несмотря ни на что.       В этот момент всё казалось невероятно простым и естественным. Не было Первородных, проклятий, клинков и предательств. Были только они — двое, которые нашли друг друга в хаосе. И этого было достаточно.       Вдруг Елена вернулась.       Она вошла в гостиную так стремительно, будто за ней гнались, и в ту же секунду уютная, почти интимная атмосфера, которая царила между Агатой и Элайджей, рассыпалась на осколки. На лице Елены читалась тревога — не та, лёгкая, которую она иногда носила, а глубокая, почти паническая, которая бывает, когда мир рушится на глазах, а ты не можешь ничего остановить.       — Агата! — воскликнула она, устремляясь к подруге и крепко обняв её. Пальцы Елены вцепились в плечи Агаты, будто она боялась, что та исчезнет.       — Что случилось? — Агата обняла её в ответ, чувствуя, как дрожит подруга.       — Ты не представляешь… — Елена отстранилась, но руки не убрала. — Дженна всё знает. Клаус был у неё. Он сказал ей… он угрожал. И теперь она боится всего. Всего, Агата! Она не знает, кому верить, кого бояться, что делать. Она смотрит на меня другими глазами, будто я чужая.       Агата почувствовала, как сердце сжалось. Дженна — добрая, тёплая, заботливая Дженна, которая стала ей почти семьёй, — теперь погружена в этот кошмар. Она не должна была знать. Не должна была страдать. Но Клаус не щадил никого.       — Я позвоню ей, — сказала Агата, уже набирая номер. — Сейчас. Дай мне минуту.       Она отошла к окну, и в трубке послышались гудки. Один, второй, третий. Агата уже боялась, что Дженна не ответит, но на четвёртом раздался тихий, почти сломленный голос:       — Алло?       — Дженна, это я, — Агата говорила быстро, но мягко, стараясь вложить в голос всю ту теплоту, которую чувствовала. — Ты как?       — Я… — Дженна запнулась. — Я не знаю, Агата. Я не знаю, что происходит. Клаус… он сказал такие вещи… он…       — Послушай меня, — перебила Агата, и её голос стал твёрже. — Ты ничего не сделала. Ты не виновата. И что бы он ни говорил, что бы ни угрожал, ты не одна. У тебя есть мы — я, Елена, Джереми, Бонни. Мы тебя не бросим. Никогда.       Дженна всхлипнула — тихо, почти беззвучно, но Агата услышала.       — Ты правда думаешь, что всё будет хорошо? — спросила Дженна шёпотом.       — Я знаю, что будет, — соврала Агата, но голос её прозвучал убедительно. — Просто переживи эту ночь. Завтра будет новый день. Мы что-нибудь придумаем.       Они поговорили ещё несколько минут — о пустяках, о том, что у Дженны на ужин был суп, а у Агаты — кофе, и как глупо, что в такое время они обсуждают еду. Но этот разговор, такой обычный, почти будничный, помог. Дженна начала успокаиваться, её дыхание выровнялось, голос перестал дрожать.       — Спасибо, — сказала она на прощание. — Ты… ты хорошая подруга.       — Я просто делаю то, что должна, — ответила Агата и сбросила звонок.       Она повернулась к Елене, которая всё это время стояла, вцепившись руками в спинку дивана, и выдохнула:       — Всё будет хорошо. Она справится.       Елена кивнула, но в её глазах всё ещё плескалась тревога. Она перевела взгляд на Элайджу, который сидел в кресле, сложив руки на коленях, и смотрел на неё с той спокойной, почти безмятежной отстранённостью, которая была его защитой от мира.       — Скажи мне, — произнесла Елена, и в её голосе звучало отчаяние, вразрез с тишиной, царившей между Агатой и Элайджей, — в чём проклятие Клауса?       Элайджа выпрямился. Его лицо стало серьёзным, почти суровым.       — Прошу, — сказал он, и голос его был решительным, не терпящим возражений, — сядь. Это будет долгий разговор.       Елена опустилась на диван. Агата подошла к Элайдже, встала рядом, почти касаясь его плеча.       — Моя семья была довольно дружной, — начал Элайджа, глядя в огонь. — По крайней мере, я так думал. Мы были едины — против отца, против врагов, против всего мира. Но Клаус не слишком ладил с отцом. Это началось задолго до того, как мы стали вампирами. Отец всегда чувствовал в нём что-то чужое. И не ошибался.       Он помолчал, собираясь с мыслями.       — Когда мы обратились, оказалось, что Клаус не был сыном моего отца. Моя мать изменила ему много лет назад, но сохранила это в тайне. У Клауса — другая родословная. Другая кровь.       Его слова навевали тяжесть. Агата вдруг почувствовала, как её сердце сжалось от горечи, которую она не могла объяснить. Это была не её боль — древняя, чужая, но она отзывалась в ней, будто была своей собственной.       — Конечно, когда отец узнал об этом, он выследил и убил любовника моей матери, — голос Элайджи стал глуше, темнее. — И всю его семью. А заодно начал войну между видами, которая продолжается по сей день.       — Война между видами? — переспросила Елена, и её глаза расширились от шока. — Какими видами?       — Вампиры и оборотни, — добавила Агата, подходя ближе к Элайдже и прильнув к его спине. Ей стало комфортно — это простое прикосновение придало уверенности, напомнило, что она не одна.       — Значит, у настоящего отца Клауса — кровь оборотней? — Елена подала вперёд. — И кто он вообще? Что это за человек?       — Он не человек, — Элайджа покачал головой. — Он был оборотнем. Один из первых. И Клаус унаследовал его сущность. Он — гибрид. Ипостаси обеих сторон. Вампир и оборотень в одном теле.       — Боже, — выдохнула Елена.       — Он намного сильнее любого оборотня или вампира, — продолжил Элайджа. — Природа не вынесла бы такого существа. Равновесие было бы нарушено. Поэтому ведьмы наложили проклятие, чтобы запечатать волчью сторону моего брата. Пока проклятие действует, он — просто вампир. Сильный, древний, но не неуязвимый. Если же он снимет его…       — Он создаст новую расу, — тихо сказала Агата, и её голос дрогнул. — Гибридов. И тогда многим не поздоровится. Оборотни перестанут подчиняться луне, вампиры потеряют свою силу, и Клаус станет… богом.       Она сказала это — и сама поразилась тому, как спокойно это прозвучало. Будто она говорила о погоде, а не о конце света.       — Но ты помогал ему, — Елена посмотрела на Элайджу в упор. — Ты помогал снимать проклятие. Почему? Зачем ты был на его стороне?       — Потому что я любил его, — просто ответил Элайджа. — Он — мой брат. Даже если не по крови. Я верил, что он изменится, что его жажда власти утихнет, когда он получит то, что хочет. Но всё меняется. И любовь — тоже.       В его глазах заиграла тень печали — такая глубокая, что Агате захотелось обнять его, спрятать от всех этих воспоминаний.       — Мы все хотим одного, — сказала она, чувствуя, как страх охватывает её, но заставляет говорить громче. — Смерти Клауса.       — Его может убить только ведьма, — добавил Элайджа, и разговор практически стал делом насущным, полным надежды на спасение — Бонни, Елены, всех, кто остался в живых. — Только магия, способная преодолеть его бессмертие. И нужен особый клинок.       — Есть способ спасти двойника, — вдруг сказал Элайджа, обрывая мысли в воздухе. Он посмотрел на Елену, и его голос стал более уверенным, почти спокойным. — Я нашёл способ спасти Кэтрин. Год назад. Он был сложным, почти невозможным, но он существовал.       — И что случилось? — спросила Елена.       — Кэтрин решила всё сделать сама, — горько усмехнулся Элайджа. — Она не доверилась нам. Не стала ждать. И ты уже знаешь, чем всё это закончилось. Она сбежала, обряд провалился, и Клаус остался проклятым.       Эти слова повисли в воздухе, как грозовые облака, оставляя в душе напряжение и ожидание. В глазах Агаты мелькали вопросы и чувства, которыми она не могла поделиться, но понимала: должна быть готова к тому, что её жизнь, возможно, изменится навсегда. Уже изменилась.       Елена не могла понять. Мысли крутились в её голове, искали ответ на этот непростой вопрос. Почему Элайджа, брат Клауса, тот, кто должен был быть на его стороне, хотел спасти Кэтрин? Ту самую женщину, которая предала их всех, которая манипулировала, лгала, притворялась? Мрачные мысли о предательстве и непонимании заполнили её разум, но наученное осторожностью сердце стремилось найти логическое объяснение.       — Ты был влюблён в Кэтрин? — спросила она, и в её голосе прозвучала нотка отвращения. — Ты хотел защитить её? Она же… она принесла столько боли.       — Нет, — ответил Элайджа, и в его тоне не было стрессового напряжения — только спокойная, почти равнодушная уверенность. Он подошёл к сидящей Агате, заметив, как этот разговор вызывает у неё дискомфорт. — Она была мне симпатична, но не более. Не любовь. Не страсть. Просто… понимание.       — Тогда зачем ты хотел её спасти? — Елена не отступала.       — Один человек был против её убийства, — тихо сказал Элайджа, и его взгляд ушёл куда-то вдаль — туда, где время сплелось в тугой клубок. — Одна женщина, которая всеми силами пыталась разубедить Клауса. Она говорила, что месть не выход, что убийство не решит проблем. Что Кэтрин, какой бы она ни была, заслуживает шанса.       Агата смотрела на него, и вдруг поняла. Не потому, что он сказал. А потому, как он замолчал. Как дрогнули его ресницы.       — Разерия, — прошептала она.       Элайджа кивнул, не поворачиваясь.       — Она не хотела смерти Кэтрин. Даже после всего, что та сделала. Даже после того, как Кэтрин предала её доверие. Разерия верила в искупление. В то, что любой человек может измениться, если дать ему шанс. И это был первый раз за всё время, когда Клаус отказался её слушать.       Он замолчал. Тишина стала тяжёлой, почти невыносимой.       — Тогда зачем ты сейчас хочешь убить Клауса? — тихо спросила Елена. — Если когда-то вы были близки?       — Потому что он убил её, — просто сказал Элайджа. — Не руками — безразличием. Своей одержимостью. Своим отказом видеть, что она умирает у него на глазах. Он выбрал месть вместо неё. И я никогда ему этого не прощу.       Агата почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Она не вытирала её. Пусть течёт. Пусть этот момент станет частью их истории — той, которая теперь принадлежала не только Элайдже, но и ей.       Агата терпеливо сидела, закинув ноги на диван, и слушала. Слова Элайджи, перемешанные с тревожными репликами Елены, погружали её в странное, полусонное состояние. Голоса то приближались, то отдалялись, будто она слушала их сквозь толщу воды. В её голове возникали разные картинки — обрывки лиц, теней, танцующих пар, — которые сливались в неясные, непонятные звуки. Она ощущала себя как в трансе, когда реальность смешивается со сном, темнота и свет на мгновение растворяются, и всё вокруг превращается в сплошное мельтешение и запутанность.       Сложные эмоции накатывали на неё волнами. Этот разговор был наполнен тяжёлыми воспоминаниями, чужой болью, древними обидами, но в то же время он пробуждал в ней жгучее желание разобраться в этой неведомой истории, которая, как она всё больше понимала, была неотъемлемой частью её собственной крови. Её чувства к Элайдже, и без того сложные, начинали колебаться между восхищением и страхом, добавляя ещё одну грань к её растущему внутреннему конфликту.       Она подняла голову, и её взгляд встретился с его. В глазах Элайджи — тёмных, глубоких, с золотистыми искрами, пляшущими в отблесках камина, — она увидела ту же самую смесь боли и надежды, что уносила её в опасные размышления. Можно ли было доверять ему, учитывая тёмное прошлое, которое они вместе исследовали? В этот момент она понимала, что ответы могут быть настолько запутанными, как и их взаимосвязь. И где-то на грани сознания, за гранью слов, реальность начала истончаться, уступая место другому времени, другому веку…       «Горящие свечи освещали почти всю комнату, создавая атмосферу уюта и праздника. Тёплый, живой свет струился по стенам, отражался в хрустале и золоте, превращая обычный зал в нечто волшебное. Ясная луна и сияющие звёзды за большими окнами укрощали эту ночь, придавая ей таинственность и покой. Но внутри самой Разерии бушевала настоящая буря эмоций.       Танцы, музыка, яркие праздничные костюмы и платья мелькали повсюду, сливаясь в пёстрый, бесконечный хоровод. Она стояла в углу комнаты, в тени тяжёлой портьеры, и внимательно наблюдала за всем происходящим. Её взгляд — холодный, оценивающий — скользил по гостям, по парам, по смеющимся лицам. И остановился на ней — на молодой незнакомке, которая общалась с её кавалерами.       Разерия видела, как та смеётся, запрокинув голову, как касается локтя Ника, как ловит взгляды Элайджи. И в груди её кипела ревность — острая, незнакомая, почти болезненная. Однако безразличное выражение лица — маска, которую она носила годами, — не позволяла понять её истинные чувства. Даже хорошо знавшие девушку люди, даже те, кто считал себя близкими, не могли проникнуться её внутренним миром. Она стояла — статуя в белом платье, с алым камнем на шее, — и смотрела, как мир вращается без неё.       Среди весёлого хаоса, темноволосый мужчина почувствовал на себе чей-то взгляд — тяжёлый, пристальный, почти осязаемый. Обернувшись, он увидел Разерию. Её лицо ничего не выражало, но глаза… глаза говорили слишком много. Попрощавшись с незнакомкой, он направился к этой безразличной, холодной девушке. Подходя ближе, он почувствовал всю силу её бездушия — атмосфера страха и тревожности вокруг неё была почти осязаема, и это ему не понравилось.       — Что-то случилось? — спросил он, пытаясь разглядеть за её холодным выражением лица хоть проблеск живого чувства. — Тебе не нравится сегодняшний вечер?       Разерия долго молчала, собирая в голове слова, прежде чем сжалиться и ответить. Она нахмурилась, и в её глазах мелькнула тень грусти.       — Нет, — произнесла она коротко. — И нет.       Её глаза искали понимания. Она взглянула на мужчину — так похожего на Элайджу, но не им, — затем обернулась на Ника, который весело общался с незнакомкой, и добавила с горечью:       — Почему ты спрашиваешь? Со мной всё хорошо. Как и со всеми остальными.       Мужчина сразу же понял, что у девушки нет настроения, но не мог уловить причину. В ней сочетались холод и едва сдерживаемое негодование, и в этот момент он увидел на её лице столько эмоций, сколько за последнее время не замечал. Она была похожа на вулкан, который вот-вот извергнется, но никто не верил в его существование.       Элайджа — это был он, конечно, он, — взял руку Разерии в свои. Жест был уверенным, почти собственническим, но в то же время — комфортным для обеих. Её пальцы были холодными, и он сжал их, стараясь передать тепло.       — Я спрашиваю, потому что переживаю за тебя, — произнёс он, стараясь вложить в слова всю ту заботу, которую не решался показывать при других. — Если ты себя плохо чувствуешь или тебе здесь некомфортно, мы можем уйти. А если я — причина твоего плохого настроения, то я могу уйти.       Он говорил искренне, и в его глазах не было ни тени лукавства. Разерия колебалась, вновь сталкиваясь с собственными противоречиями. Она не хотела обижать Элайджу — он был единственным, кто понимал её без слов, — но в то же время понимала, что он тоже неравнодушен к той незнакомке. И это разрывало её изнутри.       — Просто забудь, — наконец ответила она, оглядываясь по сторонам, будто искала спасения. Её взгляд снова упал на Ника. — Я устала. С кем он разговаривает? Я эту леди не помню.       Элайджа отвёл глаза от Разерии к брату и тихо ответил:       — Это Катерина.       — Мне кажется, она понравилась вам обоим, — сказала Разерия, и в её голосе прозвучала печальная, почти меланхоличная улыбка. Она понимала: эта девушка — с чёрными волосами и смеющимися глазами — теперь могла занять место в жизни Ника и Элайджи. Но это понимание не мешало ей страдать от собственных чувств, которые терзали её изнутри, как острые когти.       Элайджа чувствовал, как напряжение между ними нарастает, становясь почти физическим. Хотя он пытался сохранить спокойное выражение лица, внутри него также боролись боль и гнев против самой ситуации. Он пытался убедить себя, что не должен обращать внимания на Разерию — она была женой его брата, его прошлым, его вечной загадкой, — но в то же время она притягивала его ещё сильнее. Как пламя, которое манит мотылька, зная, что это приведёт к гибели. Как загадка, которую нужно разгадать, даже если ответ окажется страшнее, чем сама тьма.»       Агата моргнула. Видение растаяло, оставив после себя только привкус чужой ревности и запах воска от давно погасших свечей. Она снова была в гостиной Локвудов. Рядом, у камина, Элайджа и Елена о чём-то спорили — их голоса доносились приглушённо, будто издалека.       Агата смотрела на Элайджу — на его профиль, освещённый огнём, на его руки, спокойно лежащие на коленях, — и чувствовала, как внутри неё разрастается странное, щемящее чувство. Она видела его глазами Разерии. Понимала её боль. И понимала, что эта история — их история — ещё далека от завершения.       «Кто из нас копия? — подумала она. — И имеем ли мы право на свою собственную любовь, не омрачённую призраками прошлого?»       Она не знала ответа. Но знала, что будет искать его — сколько бы времени это ни заняло.       

***

      Агата сидела в машине рядом с Элайджей и крепко держала его за руку. Ночь за окном сгустилась, фары выхватывали из темноты мокрый асфальт и стволы деревьев, которые проносились мимо, как призрачные стражи. Она чувствовала, как тепло его ладони — такое живое, такое настоящее — успокаивает её волнение, разгоняет те тревожные мысли, что копились весь вечер. Елена, сидевшая сзади, не выражала недовольства по поводу того, что её подруга сидела так близко к Первородному. Наоборот, в её молчании чувствовалось что-то похожее на одобрение. И это лишь добавляло уверенности Агате.       Эта ситуация, какой бы странной и опасной она ни казалась, была отличным шансом защитить себя и остальных. Элайджа точно не навредит тем, кого любит Агата. Он это совершенно чётко продемонстрировал — своим молчанием, своей готовностью идти на компромисс, своей болью, которую не прятал. И это было видно по его глазам, когда они иногда отрывались от дороги и встречались с её взглядом. Они искрились добротой и заботой, живыми и полными эмоций, которых она раньше не замечала — или не хотела замечать.       Когда они приехали в дом Сальваторе, обстановка мгновенно изменилась. Воздух в гостиной стал плотным, почти осязаемым, наполненным годами обид и невысказанных претензий. Деймон встретил их на пороге с таким выражением лица, будто проглотил что-то очень кислое. Стефан стоял у камина, заложив руки за спину, и его поза была напряжённой.       Братья начали спорить, едва Элайджа переступил порог. Их голоса нарастали, переплетаясь в шумный, хаотичный конфликт, в котором старые обиды смешивались с новыми подозрениями. Деймон жестикулировал, его голос звенел металлом. Стефан отвечал спокойнее, но в каждом его слове чувствовалась скрытая угроза.       Не в силах больше это выносить, Елена вмешалась. Она выступила в центр комнаты, встала между братьями, и её голос — твёрдый, как сталь, — заставил их замолчать.       — Ты пригласил его сюда! — с возмущением произнёс Деймон, обращаясь к Стефану, но глядя при этом на Элайджу. В его голосе звучал протест — глухой, почти детский.       — Мы обновили с Элайджей условия нашей сделки, — ответила Елена, даже не колеблясь, и в её уверенности было что-то почти пугающее.       — Я не причиню вам никакого вреда, — сказал Элайджа, и его голос — низкий, спокойный, почти убаюкивающий — прозвучал как обещание. — Взамен я прошу лишь об одном…       — О чём? — спросил Деймон, и в его голосе недоумение росло, смешиваясь с подозрением.       — О прощении, — произнёс Элайджа, и его слова окрасились лёгкой, почти неуловимой печалью.       — Что?! — изумился Деймон, словно не мог поверить в то, что слышит. Он даже отступил на шаг, будто Элайджа ударил его.       — Прости и ты за то, что участвовал в её смерти, — вмешался Стефан, и его голос был твёрдым, хотя в глазах плескалась боль. — Я защищал Елену, и я всегда буду о ней заботиться. Но это не значит, что я не понимаю твоей потери.       — Я понимаю, — ответил Элайджа, и в его голосе читалась усталость от постоянного конфликта — многовекового, бесконечного, выматывающего. Он смотрел на Деймона без враждебности, только с тихой, почти философской грустью.       — Жертвоприношение состоится, Деймон, — произнесла Елена, и её решимость выросла в разы. Она говорила так, будто обращалась не к вампиру, а к непослушному ребёнку. — Бонни сможет убить Клауса, не навредив себе. Элайджа знает, как спасти мне жизнь. Я же сказала, что найду другой способ.       — Это правда? — Деймон перевёл пристальный взгляд на Элайджу.       — Да, — подтвердил тот, и, казалось, весь груз взаимных недоразумений повис в воздухе, тяжёлый, как свинцовое одеяло.       — И ты ему веришь? — Деймон снова повернулся к Елене, и его тон был полон скепсиса.       — Да, — ответила Елена, и её голос стал твёрдым, как камень.       Но тут Агата не выдержала.       — Елена, если ты думаешь, что твоя подружка очаровала Первородного, и он на нашей стороне, то ты ошибаешься! — выпалила она, и сама удивилась тому, как резко прозвучал её голос.       Все обернулись к ней. Деймон смотрел с лёгким удивлением, Стефан — с беспокойством, Елена — с недоумением. А Элайджа… Элайджа смотрел с такой болью, что Агата почувствовала, как комок горечи подступает к горлу. Она скривила губы, сжала кулаки и, уже не контролируя себя, закончила:       — Просто идите вы все к черту.       — Тебе лучше замолчать и не грубить, Деймон, — вмешался Элайджа, его голос стал жёстче, но не потерял спокойствия. — Я пришёл сюда не для того, чтобы начинать конфликт, а чтобы помочь Елене. И тебе, даже если ты этого не заслуживаешь.       Он произнёс это с явным раздражением — тем самым, которое копилось веками и теперь готово было выплеснуться. И, не дождавшись ответа, просто развернулся и вышел из комнаты. Его шаги застучали по паркету, потом стихли — дверь за ним закрылась без звука, будто он был призраком.       — Он сейчас очень зол на меня, — произнесла Елена, глядя на дверь, и в её словах звучала надежда, смешанная с лёгкой, почти незаметной нотой беспокойства. — Но он вернётся.       — Надеюсь, — ответила Агата, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Она знала, что трудные разговоры всё равно будут — неизбежные, как рассвет. Но сейчас ей хотелось только одного: тишины. — Я могу остаться здесь?       — Да, конечно, — сказала Елена, и её глаза выражали понимание. — Агата, ты переночуешь у меня?       — С радостью, — выдохнула Агата, и впервые за вечер ей захотелось улыбнуться. — Будет легче наблюдать за тем, как у Деймона прекратится истерика.       Она говорила это с лёгкой иронией, надеясь разрядить обстановку. И, кажется, это сработало — Деймон фыркнул, Стефан покачал головой, а Елена слабо улыбнулась. Агата чувствовала, как напряжение начинает спадать, и, находясь в обществе друзей, понимала, что именно здесь — среди этого хаоса, споров, недомолвок — она может найти поддержку. В очередной раз её дружба с Еленой и остальными помогала справиться со всеми тёмными мыслими, обрушившимися на неё в последнее время.       Когда Елена привела Агату в свободную комнату и помогла заправить постель, она, не говоря ни слова, оставила подругу наедине с её мыслями. Дверь закрылась с тихим щелчком, и Агата осталась одна.       Комната была просторной, с высокими потолками и массивной деревянной мебелью, выполненной в стиле семнадцатого века. Тяжёлые портьеры на окнах, старинный комод с резными ножками, кровать под балдахином — всё здесь дышало историей, причём не той, что пишут в учебниках, а той, что чувствуется кожей. Агата не знала, сколько лет этому дому — сто, двести, триста, — но интерьер вызывал у неё странные, почти противоречивые эмоции. Он одновременно притягивал и отпугивал своей стариной, своей памятью о тех, кто жил здесь задолго до неё.       Пол скрипел под ногами при каждом шаге, и Агате казалось, что за ней кто-то идёт — невидимый, беззвучный, но присутствие его было почти осязаемым. Она обернулась несколько раз, но, конечно, никого не увидела. Только тени, которые плясали на стенах от одинокой свечи, зажжённой Еленой перед уходом.       Агата подошла к окну, раздвинула тяжёлую портьеру. За стеклом — ночь, луна, спрятавшаяся за облаками, и силуэты деревьев, которые качались на ветру, как призраки. Где-то там, в этой темноте, был Элайджа. И где-то там — Клаус, Бонни, опасность, война. А здесь — тишина. Временная, хрупкая, как лёд на весенней реке.       Она отошла от окна, села на край кровати и долго смотрела на пламя свечи, пока оно не начало расплываться в глазах. Мысли путались, перемешивались с обрывками снов, с голосами, которые шептали что-то неразборчивое. Агата легла, не раздеваясь, и уставилась в потолок — тёмный, с лепниной, покрытой слоями пыли и времени.       «Что будет завтра? — думала она. — Что будет с нами?»       Она не знала ответа. Но знала, что завтра — новый день. И что она встретит его — с надеждой, с болью, с алым камнем на шее и с именем человека, который стал для неё чем-то большим, чем просто вампир из древних легенд.       Агата закрыла глаза и позволила себе провалиться в темноту — ту самую, где не было ни страха, ни сомнений, только тишина и усталость. И, может быть, во сне она увидит его. Или их — тех, кто жил до неё. Или просто отдохнёт.       Вот художественно расширенная сцена — ночной разговор Агаты и Элайджи, её сомнения, его поддержка, приём снотворного и их совместный сон, написанные в вашем стиле.       В этот момент в дверь тихо постучались. Звук был мягким, почти неслышным, будто тот, кто стоял за дверью, не хотел нарушать тишину, но не мог удержаться.       — Агата, ты ещё не спишь? — раздался знакомый голос. В нём слышалась лёгкая хрипотца, которая появляется у человека, пережившего долгий, тяжёлый день.       — Ну да, — ответила Агата, приподнимаясь на локте. Свеча на тумбочке догорала, отбрасывая на стены танцующие тени. — Скоро собираюсь ложиться. Что-то случилось?       Она ощутила в голосе Элайджи нотку тревоги — ту самую, которую он, казалось, умел прятать от всех, но не от неё.       — Нет, — дверь приоткрылась, и он вошёл — неслышно, плавно, как тень. — Я просто хотел навестить тебя. Убедиться, что ты в порядке.       Он сел на край кровати, и Агата почувствовала, как под её тяжестью прогнулся матрас.       — О чём думаешь? — спросил Элайджа, и его интерес был искренним, почти детским в своей непосредственности.       — Думаю, что я бесполезна, — произнесла Агата, укрывшись в своих мыслях, как в старом, потрёпанном пледе. Она отвела взгляд в сторону, на пламя свечи. — Чем я могу помочь друзьям в беде? Ответ прост — ничем. Я не ведьма, не вампир. Я просто человек, который иногда видит странные сны. И всё.       — Это не правда, — возразил Элайджа, и его лицо выражало такую искреннюю, тёплую поддержку, что Агата на секунду забыла, как дышать. — Агата, ты удивительная девушка. Твой ум помогает решать множество проблем! Ты видишь то, чего не замечают другие. Ты не боишься говорить правду в лицо. Это дорогого стоит.       — Ты какой-то бледный, — Агата вдруг заметила, как утомлённо выглядит мужчина. Тени залегли под глазами, лицо казалось осунувшимся, а губы — чуть синеватыми. — Ты ел?       — Вот смотри, — Элайджа слабо улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что Агата почувствовала, как внутри неё что-то оттаивает. — Ты сейчас пытаешься перевести тему, заботишься о моём состоянии. Какой бесполезный человек так может? Ты легко решаешь задачи в трудную секунду. Кто, если не ты, может не бояться вампиров и так ставить их на место? Кто, если не ты, заставил Деймона замолчать одним взглядом?       — Скажешь тоже, — ответила Агата, смущаясь от этого положительного взгляда, от того, как он смотрел на неё — будто она была самым ценным, что у него есть. — Да я толком ничего не умею. Только языки знаю да рисую немного. Невелика ценность в мире, где убивают древние монстры.       — Тебе точно надо поесть, — добавила она уже серьёзно, — а то говоришь какую-то чушь. Комплименты раздаёшь, которых я не заслуживаю.       Агата хотела встать с кровати, чтобы сходить на кухню, но Элайджа остановил её, мягко, почти невесомо коснувшись её руки.       — Не скромничай, — сказал он, беря её ладонь в свои. Его пальцы были прохладными, но не холодными — в их прикосновении чувствовалась та особенная, бережная нежность, которую он, казалось, дарил только ей. Ему, как никогда, хотелось её присутствия; она была ему необходима, как воздух. Казалось, если она уйдёт сейчас, исчезнет с его поля зрения, он не сможет дышать.       — Могу поспорить, что если ты просто посидишь со мной рядом, то сможешь исцелить меня лучше всяких лекарств, — произнёс он с искренностью, которая задела её сердце, заставила его биться чаще.       — Даже так! — засмеялась Агата, и её смех был лёгким, непринуждённым, как звон ручья весной. — Ну, ты и льстец! Ладно, если тебе станет хуже, не буду нести тебе кровь. Но всё же, ты должен сейчас как следует отдохнуть.       — Сон — лучшее лекарство, — согласилась она, высвободив свою ладонь из его руки и начав рыться в своей сумочке, которая всё это время лежала у неё на коленях.       — Что ты ищешь? — спросил Элайджа с интересом, наклоняясь ближе.       — Снотворное, — призналась Агата, и её голос звучал слегка устало, с той особенной, почти детской беспомощностью, которую она редко кому показывала. — Мне не особо нравится этот дом. Слишком много воспоминаний, слишком много голосов. Так что я просто выпью и крепко усну. Без снов.       — Тебе снятся кошмары? — спросил он, и его тон стал заботливым, почти отеческим.       — Бывает, — прошептала она, и её глаза мгновенно наполнились тёмной тенью упоминания о тех видениях, которые преследовали её по ночам. — Я просыпаюсь посреди ночи и долго не могу уснуть. А когда засыпаю — снова вижу их. Кровь, крики, лица… Или, наоборот, пустоту. Иногда пустота страшнее крови.       Агата осознавала, что эта ночь может нести с собой что-то важное — может быть, новый ключ к разгадке, может быть, новый кошмар, — но в то же время старалась не думать о неведомом, полагаясь на тепло и поддержку, которые исходили от Элайджи. Заботясь о себе, она понимала, что сейчас ей нужна была не только физическая, но и эмоциональная опора. И он был рядом.       Она достала упаковку маленьких таблеток, которые были голубоватого цвета, и они сразу бросились в глаза — такие яркие, почти неестественные на фоне старинной, тёмной спальни. Взяв одну таблетку, она быстро освободила её от блистера, потом схватила стакан воды, стоявший на тумбочке рядом с кроватью, и бросила пилюлю внутрь. Несколько секунд она ждала, глядя, как таблетка медленно, неохотно растворяется. Только маленькие пузырьки поднимались к поверхности, напоминая о скором облегчении.       — Сейчас выпью это и сразу усну, — проговорила она, уверенно поднося стакан к губам и осушая его одним долгим, почти мучительным глотком. — Ух, — выдохнула она, ставя стакан обратно. — Осталось только отнести стакан на место и лечь.       Пауза застыла в воздухе. Агата посмотрела на стакан, потом на дверь, потом на Элайджу. Ей не хотелось покидать этот уют — эту маленькую, хрупкую тишину, в которой они находились вдвоём. Но мысли о том, что она должна уйти, давили на её разум, напоминали о правилах, о приличиях, о том, что они ещё не до конца разобрались в своих чувствах.       — Может, сделаем это завтра? — пробормотала она, хотя совсем не была уверена, хочет ли покидать его. Её голос звучал неуверенно, почти жалобно.       Внутри Элайджи также бушевали разочарования — он хотел, чтобы она осталась, хотел чувствовать её тепло рядом, но решил, что, поддерживая её желания, постарается отвести свои чувства в сторону.       — Ладно… — произнёс он, но завершить фразу так и не смог, его голос застрял в горле от волнений.       — Давай тогда спать, — сказала Агата, и в её голосе появилась та особенная, игривая нотка, которая иногда проскальзывала, когда она была по-настоящему счастлива. — Ты ведь останешься? — с надеждой спросила она. Улыбка тронула её губы, и в тот момент она почувствовала, что мир вокруг наполняется мягким, тёплым светом.       — Так-то лучше! — шутливо добавила она, укрывая его пледом. Её движения были лёгкими, почти танцующими. — Надо же, ты на удивление послушен. Дай угадаю: сказывается тысячелетний опыт?       Она рассмеялась, прежде чем вернуться на своё место. Это было игривое движение, полное той особенной, почти детской радости, и их близость наполнила комнату комфортом, вытеснив холод и тревогу.       Устроившись на своей половине, Агата взобралась на кровать прямо с ногами, положила голову на подушку и повернулась к Элайдже. Ложиться спать у неё не было ни малейшего желания — сонное зелье ещё не подействовало, да и просто хотелось смотреть на него, слушать его дыхание, чувствовать тепло. Она ощущала, как за окном ветер немного утих, но его периодические завывания всё ещё резали слух и напоминали о беспокойствах, которые ждали их за стенами этой комнаты.       Они лежали на кровати, погружённые в спокойствие, которое не нуждалось в словах. Со стороны они выглядели как любимая пара, которая провела вместе много лет — жесты отточены, движения понятны без объяснений, взгляды говорят громче фраз. Агата уткнулась лицом в плечо Элайджи, чувствуя, как его рука мягко обнимает её, прижимает ближе. Она не держала его за руку — её ладони лежали на одеяле, расслабленные, безвольные, — но он, в свою очередь, крепко обнимал её, словно боялся, что этот хрупкий момент эмоций может ускользнуть, раствориться в воздухе, как утренний туман.       Во сне — ещё не в глубоком, а на грани, — она ощущала тепло и защищённость, которые, казалось, обходили её бдительность. В этой вечной тишине, окутанной нежностью, все тревоги и страхи оставались за пределами их маленького мира. Этот момент, укрытый в объятиях Элайджи, становился символом того, как важно держаться за то, что приносит радость, даже когда всё вокруг кажется непостоянным, хрупким, готовым рассыпаться в любой момент.       Вдохновлённая этой близостью, Агата погружалась всё глубже в сладкий мир сновидений. Снотворное начинало действовать — веки тяжелели, мысли замедлялись, сердце билось ровно и спокойно. Она чувствовала, как её сердце расправляется с обретённой лёгкостью, как уходят куда-то далеко все страхи и сомнения.       И последнее, что она осознала перед тем, как провалиться в темноту, — это его дыхание, ровное и тёплое, которое щекотало её макушку. И его рука, которая всё ещё обнимала её. И чувство, что в этом мире, полном хаоса и боли, есть хотя бы одно место, где она в безопасности.       Агата улыбнулась во сне — и заснула. Без кошмаров. Без криков. Без крови. Впервые за долгое время ей снилось что-то светлое — луг, солнце, и она бежит по траве, а рядом бежит он. И они смеются. И всё хорошо.       В реальности Элайджа долго смотрел на её спящее лицо, освещённое догорающей свечой, и думал о том, как странно устроена судьба. Он прожил тысячу лет, видел империи, рождающиеся и умирающие, любил и терял. И вот — лежит рядом с девушкой, которая спит, уткнувшись ему в плечо, и чувствует, что это — самое правильное, что случалось с ним за все эти века.       Он поправил одеяло, укрывая её плечи, и прошептал в темноту:       — Сладких снов, Агата.       А потом закрыл глаза. И позволил себе отдохнуть — впервые за долгое время — рядом с тем, кто не боялся его. Рядом с тем, кто был его светом в этой вечной темноте.       

***

      «Агата стояла в центре круга. Её руки были окровавлены — тёмная, густая кровь стекала с пальцев, капала на землю, впитывалась в траву, оставляя алые пятна. Пламя семи свечей — семь языков живого, трепещущего огня — вспыхивало вокруг неё, создавая зловещую, почти потустороннюю атмосферу, переполненную напряжением и страхом. Тени плясали на стенах несуществующей комнаты, и воздух был тяжёлым, густым, пропитанным магией и болью.       Семь девушек окружали её. Их лица были бледными, глаза — широко раскрытыми, заворожёнными. Они смотрели на Агату, и в их взглядах не было ни жалости, ни сочувствия — только ожидание. Только древняя, почти священная решимость. Их губы шевелились, произнося какие-то слова — шёпот, который был приглушён и неразборчив, как будто до неё доносились звуки из далёкого, почти забытого мира.       Уверенность и жажда силы наполнили её голову, обжигая мысли и погружая в хаос. Она не знала, почему она здесь, не знала, чего хотят эти девушки, но где-то глубоко, в самой сердцевине её существа, пульсировало знание: это было важно. Это — ключ. Это — начало.       Кровь была повсюду. На её руках, на одежде, на траве, на лицах тех, кто стоял вокруг. Агата не могла понять, чья это кровь — её собственная или кого-то другого. Она сделала шаг — но её ноги словно приросли к месту, не желая слушаться. Земля под ней застыла, будто превратилась в камень, и страх — острый, ледяной — пронзил её сердце.       Вдруг всё вокруг изменилось. Мир качнулся, и она переместилась.       Комната, в которую она попала, была затянута бордовыми оттенками. Тяжёлые портьеры на окнах, тёмное дерево мебели, пляшущие тени от свечей — этот цвет напоминал ей сны, которые она видела раньше. Те сны, где Разерия смотрела в зеркало, а её лицо превращалось в холодную маску. Те сны, где кровь смешивалась с лунным светом, а крики умирающих сестёр звучали как музыка.       Рядом с кроватью сидел Элайджа. Он крепко держал её за руку — его пальцы были прохладными, но живыми, и уверял, что всё будет хорошо. Его голос звучал как спокойный маяк в море её тревог, как единственная нить, которая связывала её с реальностью.       — Тише, — шептал он. — Я здесь. Ты не одна.       Но вдруг она почувствовала сильную боль — острую, режущую, пронзающую её тело, будто кто-то вогнал в грудь раскалённый клинок. Ощущение захватило её, лишило дыхания, и она захлебнулась — собственной кровью. Она чувствовала её вкус — солёный, металлический, тошнотворный, — и понимала, что умирает.       В этот момент в комнату вошёл Ник. Он не спросил, что случилось, не выразил удивления — его лицо было напряжённым, но собранным. Он сразу же обратился к Элайдже, не глядя на Агату.       — Катерина сбежала, — сказал он, и в его голосе звучало явное напряжение. — Жива. Найди её.       Элайджа замер. Его рука сжала пальцы Агаты — сильнее, почти до боли, — но потом он посмотрел на брата, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на сожаление. Он не хотел покидать её. Каждая клетка его тела кричала о том, что нужно остаться, что она умирает, что её нельзя оставлять. Но Ник настаивал — словами, взглядом, всей своей волей.       — Ты нужен мне, брат. Катерина — ключ. Если она сбежит, всё пропало.       Элайджа колебался секунду, не больше. Потом он отпустил руку Агаты, и она почувствовала, как его тепло покидает её, как холод пробирается внутрь, заполняя пустоту. Он ушёл. Молча, не оглядываясь. Дверь за ним закрылась с тихим, почти неслышным стуком.       Агата осталась одна. С Ником.       Ник сел на место Элайджи — матрас прогнулся под его тяжестью, и Агата почувствовала, как он осторожно, почти нежно, гладит её волосы. Его пальцы были тёплыми, живыми, и в этом прикосновении было что-то странно успокаивающее, даже несмотря на то, что она знала — этот человек — чудовище. Он смотрел ей в глаза, и его взгляд прояснялся от понимания её страха. Не жалость — понимание.       — Всё исправлю, — сказал он, и в его голосе была уверенность, граничащая с жестокостью. — Ты будешь жить. Обещаю.       Но в этот момент кашель — сухой, надрывный, полный боли и отчаяния — вырвался у неё из груди. Агата приподнялась, схватившись за горло, и кровь — алая, тёплая — брызнула изо рта, заливая подбородок, платье, руки.       — Прекратите! — закричала она, ощущая, как её голос срывается от ужаса. — Пожалуйста! Мне очень больно!       Ник обнял её, прижал к себе, стремясь удержать, успокоить, внушить ту самую надежду, которую она уже почти потеряла. Его руки сомкнулись вокруг её плеч, и она почувствовала, как его сердце бьётся ровно, спокойно — будто ничего страшного не происходило. Будто она не умирала у него на глазах.       Но Агата была полна страха. Не того, холодного, который парализует — а того, горячего, который заставляет бороться. Она так сильно желала уйти отсюда — в любое место, где не было бы боли и тьмы. В любое место, где она могла бы просто дышать, не захлёбываясь собственной кровью.       Как всегда, вокруг начала собираться тишина — нарастающая, тяжёлая, невыносимая. А затем — темнота, накрывающая её, как непроницаемый покров. Беззвучный, бесконечный, поглощающий всё — и боль, и страх, и саму надежду.       И в отчаянии она закричала.       В её голосе звучало всё: страсть, страх, ярость и желание освободиться от этого зловещего кошмара. Крик разорвал тишину, разбил её на осколки, заставил стены содрогнуться. Но в этот момент, среди затихшего мира, среди теней и крови, её крик остался только эхом в пустоте.       Эхом, которое напоминало о том, как отважной может быть юная душа перед лицом бездны. Как хрупкое тело может сопротивляться тьме. Как один крик — даже если его никто не услышит — может стать началом победы.       А потом — пустота. Тишина. И никого рядом.       Только алый камень на её шее, который пульсировал в такт умирающему сердцу, и имя, которое она прошептала перед тем, как потерять сознание:       — Никлаус…       Ник услышал. И его рука, всё ещё гладившая её волосы, дрогнула. Но он не остановился.»       Агата закричала.       Её голос раздался в ночи, как вспышка искры в тёмном безмолвии — внезапный, пронзительный, полный того животного, первобытного ужаса, который не подвластен контролю. Крик вырвался из груди сам собой, разорвал тишину спальни, заставил стены содрогнуться. Капельки пота текли по её лбу, скатывались по вискам, щекотали кожу, как предвестники мучительных снов, которые она только что пережила. Слёзы застилали ей глаза — горячие, солёные, беспомощные, — мешая увидеть, где она находится: в старинной комнате, на кровати под балдахином, или всё ещё там, в том страшном круге, среди семи девушек и алой крови.       Каждая ночь, как будто наполненная ужасом, превращалась в настоящую борьбу с невидимыми врагами. С теми, кто приходил из глубин её сознания, из древних воспоминаний, из крови, текущей в её жилах. Агата боролась с ними — отчаянно, без оружия, без магии, только голой волей. И иногда — проигрывала.       Порой она ловила себя на том, что кричит посреди ночи, и ей было трудно поверить, что способна издавать такие громкие звуки. Этот крик — не её, чужой, но вырывающийся из её горла, — пугал её саму. Была лишь небольшая отдушина — всего несколько часов в день, когда страх не овладевал ею, и она могла надеяться, что кошмары не вернутся. Утро, раннее, с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь шторы. Или время перед сном, когда она ещё не провалилась в темноту. Но ночь — ночь принадлежала им.       — Что случилось? — спросила она, неожиданно повернувшись к Элайдже. Голос её дрожал, срывался, но в нём слышалась та отчаянная, почти детская мольба, которую она редко кому показывала. Она вцепилась в него, как в спасательный круг в бурном море своих чувств, — пальцы сжали его предплечье, ногти впились в кожу, оставляя маленькие полумесяцы. Она не чувствовала боли. Только страх.       Элайджа даже не шелохнулся. Он оставался стойким и уверенным — скала, о которую разбивались волны её паники. Его глаза — тёмные, спокойные — смотрели на неё с той особенной, почти материнской заботой, которая была сильнее любых слов.       — Пообещай мне, что не оставишь меня! — голос её был полон умоляющей просьбы, почти молитвы. — Пообещай, мне страшно. Очень. Я не хочу быть одна!       Слова вырывались сбивчиво, перемежаясь с всхлипами. Она не стыдилась своей слабости — не сейчас, когда тьма ещё не отступила, когда в ушах всё ещё звучали те шёпоты, а перед глазами плясали кровавые тени.       — Я всегда буду рядом, — произнёс он спокойно, и его слова наполнили её надеждой — той самой, которую она почти потеряла. Не громко, без пафоса, но в этой тихой уверенности было что-то нерушимое, как клятва, данная не губами, а душой.       Элайджа качнул её лицо к себе — осторожно, почти невесомо, — и бережно прижался губами к её лбу. Поцелуй был долгим, тёплым, полным той нежности, которую он, казалось, дарил только ей. Через это прикосновение — губы к коже — он словно передавал тепло своих обещаний, вливал в неё свою силу, свою веру.       Приобняв её за талию, он мягко потянул её обратно на подушки — медленно, будто боялся спугнуть. Агата не сопротивлялась. Её тело, ещё минуту назад напряжённое, как струна, начало расслабляться под его тёплыми объятиями. Мышцы отпускали, плечи опускались, дыхание выравнивалось.       Она положила голову ему на плечо, чувствуя, как его рука — тяжёлая, надёжная — обнимает её, прижимает ближе. И тихонько засопела, стремясь вновь заснуть, оставаясь с ним рядом. Не одна. В безопасности. Под защитой.       В этот момент Агата ощущала защиту и покой, которых так давно искала. Они не были громкими, не кричали о себе — они просто были. Тихими, как дыхание. Тёплыми, как его рука. Настоящими, как этот миг.       Переживая все страхи — древние, чужие, свои, — она знала: может доверять Элайдже. Его присутствие было как единственный свет в густом мраке, который окутывал её последние недели. Не ослепительный, не яркий — просто ровный, постоянный, не гаснущий. Как маяк. Как путеводная звезда.       Как только её глаза начали закрываться — веки тяжелели, ресницы слипались, — она почувствовала, что ночь становится немного легче. Поток тревог медленно уходил, отступал, как вода после шторма. Тени на стенах больше не казались зловещими, скрип половиц — угрожающим. Всё возвращалось на свои места.       Каждый раз, когда Элайджа был рядом, она вновь находила ту уверенность, которую потеряла в своих смятениях. Ту самую, детскую, когда мир был понятным и безопасным. Она не знала, надолго ли это. Не знала, что будет завтра, когда солнце поднимется и им снова придётся столкнуться с реальностью — с Клаусом, с проклятиями, с войной. Но сейчас — сейчас это не имело значения.       Теперь, с ним, она чувствовала, что даже мрак может быть побеждён. Не исчезнуть — нет, тьма всегда будет рядом, — но стать не таким страшным. И что вместе они смогут преодолеть все страхи. Вместе — держась за руки, дыша в унисон, веря в то, что свет всё-таки победит.       Агата вздохнула — глубоко, ровно, — и позволила себе провалиться в сон. Не в тот, где кровь и крики, а в другой — тёплый, спокойный, где не было никого, кроме них двоих. И где его рука всё так же обнимала её, не отпуская.       — Спи, — прошептал Элайджа, и она послушалась. Уснула. И не кричала больше. Этой ночью — точно.