Глава 19.
27 мая 2026 г., 11:27
Глава 19.
Сонное настроение сделало своё дело: Элайджа беззаботно проспал практически до самого утра. Такого крепкого сна — глубокого, спокойного, без сновидений о крови и потерях — у него не было давно. Может быть, вечность. А может быть, никогда. В объятиях Агаты время теряло свой привычный, тягучий ход, превращаясь в нечто иное — мягкое, тёплое, почти невесомое. Сновидения мелькали перед его глазами, как калейдоскоп — яркие и красочные, создавая короткие, но запоминающиеся сюжеты, которые сменяли друг друга, как кадры старой киноленты. В одном из этих чудесных сновидений он увидел себя и Агату. Не в прошлом, не в настоящем — в том самом, идеальном мире, где не было ни вампиров, ни проклятий, ни вековой боли. Они находились в каком-то прекрасном месте, заполненном буйством природных красок. Зелёные холмы уходили к горизонту, где небо сливалось с землёй в золотистой дымке. Цветы — полевые, яркие, пахнущие мёдом и летом — росли повсюду, и ветер играл с их лепестками, разнося аромат по всей долине. Девушка светилась от счастья — не того, наигранного, которое она иногда показывала на людях, а настоящего, глубокого, которое вырывалось из самой души. Её смех звенел в воздухе, как тысяча маленьких колокольчиков, когда она кружилась вокруг себя, словно сама природа поддерживала её веселье, вторила её радости. На ней было красивое расклешенное платье ярко-голубого цвета, как летнее небо в полдень — чистое, без единого облачка. Тонкая ткань струилась при каждом движении, подхватываемая ветром, и казалось, что она парит над землёй. Волосы, распущенные, завивались в аккуратные локоны, которые ярко переливались на солнечном свете, отливая золотом и серебром. Она была прекрасна — той особенной, неброской красотой, которая не нуждается в украшениях. Элайджа стоял в стороне, прислонившись плечом к старому дубу, и не мог отвести взгляд от неё. Сердце его — то самое, которое тысячу лет считалось мёртвым, — билось ровно и сильно, наполняя грудь теплом. Эмоции переполняли его: восхищение, радость, умиротворение и, что важнее всего, огромная любовь. Да, именно любовь — та, о которой он забыл, которую похоронил под слоями веков и крови, которая теперь воскресла, не спросив разрешения. Любовь к этому удивительному месту, к жизни, которая, оказывается, ещё могла радовать, и к той, что сейчас кружилась в безудержном счастье, не замечая ничего вокруг. Неожиданно Агата остановилась. Её юбка опустилась, волосы упали на плечи, и она посмотрела прямо ему в глаза. В этот миг Элайджа ощутил, как между ними возникла какая-то невидимая связь — тонкая, хрупкая, но неразрывная, как нить, сотканная из их общих снов, общих страхов и общей надежды. Они понимали друг друга без слов, словно обменивались чувствами и мыслями через взгляд, через то, как она улыбалась, и как он сжимал кулаки, сдерживая желание подойти ближе. Мужчина сделал несколько шагов навстречу — медленно, почти нехотя, будто боялся спугнуть это видение. Взял её за руки — они были тёплыми, живыми, настоящими, — и в сердце его заполнило такое тепло, что он забыл, как дышать. — Я люблю тебя, — тихо прошептал он, следя за её слегка приоткрытыми губами, прижимая её ладони к своему сердцу, чтобы она почувствовала, как оно бьётся — для неё, только для неё. Девушка улыбнулась — той самой улыбкой, которая могла растопить любой лёд. Она дружелюбно, без тени кокетства, призналась в своих чувствах, коснувшись рукой его подбородка, заставляя посмотреть ей прямо в глаза. Он почувствовал, что она сейчас ему ответит — скажет те самые слова, которых он ждал тысячу лет. Но в этот момент прекрасный сон резко прервался.***
Агата проснулась в объятиях Элайджи. Свет утра — мягкий, золотистый — пробивался сквозь щели в шторах, ложась на пол длинными, тёплыми полосами. Его руки обнимали её за спину — крепко, надёжно, — и они не отпускали её даже тогда, когда она попыталась подняться. Девушка в лёгком замешательстве засмеялась — тихо, сонно, — и начала целовать его в щёки. Каждый её поцелуй был наполнен нежностью — той самой, что снилась ему ночью, — словно продолжение их сна, только теперь явь была лучше любого видения. — Доброе утро, красавица, — произнёс он с лёгкой улыбкой, его голос звучал бархатисто и мягко, как тёплый плед, которым можно укрыться от всех тревог. — Привет, — ответила она, чувствуя, как радость наполняет её, вытесняя остатки ночного страха. — Я так хорошо выспалась, спасибо, что ты рядом. С тобой всегда так спокойно. Её слова оставались с ним, как сладкий бальзам на старые, незаживающие раны. Он, по-прежнему держась за её талию, чувствовал, как их чувства переплетаются с утренним светом, освещая всё вокруг — и эту старую, пропахшую вековой пылью комнату, и их самих, и то хрупкое, едва зарождающееся будущее, которое они, возможно, смогут построить. В этот миг времени не существовало. Только они вдвоём — на старой кровати, под балдахином, в доме, который видел столько смертей и возрождений, — обнимали друг друга и наслаждались этим простым, но важным моментом. Тем, который не купить за деньги, не отнять силой. Тем, который принадлежал только им. Агата уткнулась носом ему в плечо, вдыхая знакомый запах — дров, старой бумаги и чего-то ещё, неуловимо родного. И подумала: «Если это — сон, пусть он никогда не заканчивается». Элайджа, словно услышав её мысли, крепче прижал её к себе и прошептал: — Никуда не уходи. Ещё хотя бы минуту. — Никуда, — ответила она. — Я здесь. И это было правдой.***
Все собрались в гостиной. Комната, ещё вчера казавшаяся просторной и полной воздуха, теперь словно сжалась, уменьшилась, будто стены двинулись внутрь, чтобы лучше слышать каждое слово. Утро было серым, за окнами — ни облачка, ни намёка на ветер, только тяжёлая, давящая тишина, которая бывает перед грозой. В воздухе витало напряжение, каждый из присутствующих осознавал важность предстоящей ночи. Деймон стоял у камина, заложив руки за спину; Стефан сидел на подлокотнике кресла, глядя в пол; Елена, бледная, но решительная, сжимала в руках чашку с давно остывшим чаем; Дженна — хрупкая, но с огнём в глазах — расположилась на диване. — Сегодня полнолуние, — произнёс Элайджа, нарушая тишину. Его голос был спокойным, ровным, но в нём чувствовалась та сталь, которая появляется, когда речь идёт о жизни и смерти. — Полагаю, Клаус собирается снять проклятье. Он вновь подвёл их к обсуждению, о котором уже говорили накануне — о жертвоприношении, о двойнике, о том, как Бонни сможет убить Первородного. Объяснял все нюансы, касающиеся того, как это можно сделать: какой клинок использовать, какое заклинание применить, в какой момент ударить. Несмотря на его уверенность — он говорил чётко, без колебаний, — внутри Агаты нарастало беспокойство. Оно росло, как снежный ком, с каждой его фразой, с каждым новым «если» и «но». Агата сидела в кресле, поджав под себя ноги, и судорожно накручивала прядь волос на палец — туго, почти до боли. Она не могла оторваться от своих мыслей, которые кружились в голове, как осенние листья в водовороте. Ей не хотелось присутствовать на этом разговоре — слишком много страха, слишком много неизвестности, — но оставаться в стороне было невозможно. Она должна была знать, как всё будет происходить. Должна была быть готовой. Когда в комнату вошёл Аларик и начал рассказывать, что ему передал Клаус — какие-то угрозы, какие-то намёки, которые не имели смысла, но заставляли кровь стыть в жилах, — Агата почувствовав, как давление на неё нарастает. Перед этим Дженна хорошо показала, что теперь может постоять за себя: она тыкала в него (в Аларика, когда она еще думала под контролем Клауса) маленьким арбалетом с вербеной, и в её глазах горел такой огонь, что Агата невольно зауважала её ещё больше. Но сейчас, когда Аларик говорил, Агата не выдержала. Она встала и начала наматывать круги по комнате — от дивана к окну, от окна к камину, от камина к двери. Её шаги были нервными, отрывистыми, и она не могла остановиться, не могла успокоиться. Стены, казалось, сжимались, давили на плечи, а воздух испарялся из лёгких, лишая её возможности нормально дышать. — Агата, — тихо окликнула её Дженна, которая тоже чувствовала, как напряжение растёт. — Сядь. Ты всех раздражаешь. — Не могу, — выдохнула Агата, но не остановилась. Дженна встала, подошла к ней и положила руки ей на плечи, заставляя замереть. — Всё будет хорошо, — сказала она, и её голос звучал твёрдо, хотя в глазах плескался тот же страх, что и у Агаты. — Мы всё сделаем правильно. Ты слышишь? Слова поддержки — не только для Агаты, но и для всех присутствующих — звучали из её уст, как молитва. Дженна обвела взглядом комнату: Елену, Стефана, Деймона, Аларика, Элайджу. И, кажется, все они в этот момент стали чуточку ближе, чуточку роднее. — Спасибо, — прошептала Агата, останавливаясь. Она заметила, что Элайджа неустанно следит за ней. Его взгляд — тёплый, внимательный — не отрывался от её лица, и в этом взгляде было столько заботы, что у неё защемило сердце. Ему было очевидно: она напряжена, на грани, и нуждается в поддержке. Он протянул руки и крепко обнял её — прямо посреди комнаты, не стесняясь чужих взглядов. Его объятия были сильными, но не грубыми; они дарили тепло и уверенность, ту самую, которую она потеряла где-то между ночными кошмарами и утренними страхами. Агата переживала, что их план не сработает — слишком много переменных, слишком много того, что могло пойти не так. И страх потерять Елену, её подругу, которая стала почти сестрой, гложил её изнутри, как червь, подтачивающий яблоко. Она даже не могла представить, что в этот момент чувствуют Бонни и Стефан — те, кому предстояло быть в самом эпицентре, кто должен был рисковать своей жизнью. Чтобы привлечь её внимание, вырвать из этого водоворота тревожных мыслей, Элайджа поцеловал её в макушку. Легко, почти невесомо, но так, что она вздрогнула и подняла голову. Агата тут же обернулась; её глаза были красными и опухшими от слёз, которые она сдерживала из последних сил. Слёз страха, отчаяния, бессилия. Она положила голову ему на плечо — тяжёлую, как камень, — и тихо прошептала, чувствуя, как его рука гладит её по спине: — Всё ведь будет хорошо? — Конечно, — произнёс Элайджа, стараясь вселить в неё надежду. Его голос был ровным, спокойным, хотя где-то глубоко, в самой его сути, тоже плескалась тревога. — У нас есть эликсир. — Угу, — Агата невесело усмехнулась. — Я боюсь сегодня смотреть на жертвоприношение. А если у нас не получится? Если что-то пойдёт не так? — Не думай о плохом, — сказал он, укладывая её волосы — те самые, которые она только что накручивала на палец, — словно пытаясь положить на место её страхи. — Мы победим. Тебе лучше подышать свежим воздухом. Не переживай. — Легко сказать, — пробормотала она, но в его объятиях действительно стало чуть легче. В этот момент к ним подошёл Деймон. Его лицо было непроницаемым, но в глазах — в этих холодных, насмешливых глазах — мелькнуло что-то, похожее на решимость. — Я дал свою кровь Елене, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. — Что? — Агата отстранилась от Элайджи, поворачиваясь к Деймону. В её голосе звучала тревога. — Что он сделал? — Эликсир больше не понадобится, — пояснил Элайджа, скрестив руки на груди. — Я сказал, что вернусь к закату. Ты можешь пойти со мной. Агата на секунду замерла, переваривая услышанное. Кровь Деймона в Елене — это означало, что она теперь связана с ним, что он всегда сможет её найти, что она, возможно, станет зависимой. Но это также означало, что она не умрёт. Эликсир не понадобится. — Я поеду к Бонни, — ответила Агата, не зная, почему её сердце бьётся с такой силой. — Давай встретимся там. Я должна её навестить. Поддержать перед… перед всем этим. — Хорошо, — согласился Элайджа, и, неожиданно для всех, шагнул к ней, обхватил её лицо ладонями и поцеловал в губы. Поцелуй был коротким — почти, если бы не его природа, — но в нём чувствовалось обещание, которое Агата не могла расшифровать. А потом он исчез. Растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий сквозняк и запах дорогого виски. Агата провела рукой по губам, всё ещё не веря в то, что произошло. Потом перевела взгляд на Дженну — она смотрел на неё спокойно, только с лёгким любопытством. — Как думаешь, он всегда такой… театральный? — спросила она. — Всегда, — ответила Дженна, и уголки ее губ дрогнули в усмешке. Агата почувствовала, как в ней снова возрождается лёгкая надежда — не та, ослепительная, которая бывает у наивных, а та, тихая, которая живёт в глубине души и не гаснет даже перед лицом смерти. Несмотря на напряжение перед предстоящей ночью, несмотря на страх, который сжимал горло, она знала: их дружба, их связь придают сил. Они — не поодиночке, они — вместе. И это было главным. Теперь ей оставалось только надеяться на лучшее — и быть готовой встретиться с судьбой, что бы она ни принесла. Стоять рядом с теми, кто стал ей семьёй. Дышать. Верить. И, если понадобится, бороться. Агата глубоко вздохнула, поправила платье и направилась к двери. — Я к Бонни, — сказала она, не оборачиваясь. — До встречи. И вышла в утро, которое обещало быть долгим и страшным, но в котором всё ещё теплилась надежда. Та самая, за которую стоило сражаться.***
«Запах вина сладко обвивал Разерию, подобно изысканному шёлку, принося в этот вечер атмосферу праздности и нежности. Тонкий аромат старого бургундского смешивался с дыханием ночи, проникавшим через приоткрытое окно, и кружил голову сильнее любого напитка. Она стояла посреди гостиной — босая, в распущенной сорочке, с бокалом в руке — и наслаждалась моментом. Её губы тихо напевали мелодию, которую никто не мог услышать, и она уносилась в мир грёз и фантазий, туда, где не было ни обязательств, ни страхов, ни завтрашнего дня. Когда она услышала за спиной шум — мягкий, почти бесшумный, как шаги хищника, — и небрежно обернулась. И там, к её удивлению, стоял Ник. Его тёмные волосы были слегка взлохмачены, глаза блестели в полумраке, и в них — не та лёгкая, насмешливая искра, которую она видела на балах, а что-то другое, глубокое, почти голодное. Желание, которое он, казалось, сдерживал слишком долго. Мужчина медленно приблизился к ней, не отводя взгляда. Время растянулось, будто застыло в ожидании. Разерия не успела ни спросить, ни отступить — он взял её лицо в свои ладони и страстно поцеловал. В эту секунду всё вокруг исчезло: стены, мебель, тени — остались только они, его губы, её дыхание, тот сладкий, пьянящий миг, который она не могла, да и не хотела прерывать. Она не поняла, почему он так резко проявляет свою любовь — что случилось за день, что заставило его прийти к ней с такой жадной, почти отчаянной нежностью. Но она не стала спрашивать. Ответила на его поцелуй, погружаясь в поток эмоций, которые накрыли её с головой, как морская волна. Ник, словно желая запечатлеть этот момент навсегда, поднял её на руки, не отрываясь от её губ. Разерия почувствовала, как её прижимают к его груди — крепко, почти болезненно, но в этой силе было что-то волнующее, желанное. Её сердце колотилось, как пойманная птица, а тревога, ещё минуту назад терзавшая её, сменилась волной нежности и счастья. Он усадил её на стол — массивный, дубовый, — непринуждённо скидывая с него все предметы одним движением свободной руки. Ничего, что могло бы помешать их объятиям. Стол скрипнул под их весом, но никто из них не обратил на это внимания. Медленно углубляя поцелуй — нежно, почти лениво, как будто у них была целая вечность, — он начал снимать с неё корсет. Его пальцы — уверенные, но осторожные — развязывали шнуровку, пробуждая в ней новую, почти забытую решимость. Разерия, почувствовав, что он не собирается останавливаться, сама начала расстёгивать пуговицы на его рубашке. Ткань была тонкой, дорогой, и она срывала её почти с нетерпением, с каким-то сладким, мучительным удовольствием. Вино, которое они пили — и которое всё ещё стояло на соседнем столике, отбрасывая на стену рубиновые блики, — ударяло в голову, поднимая атмосферу страсти до предела. Горячее чувство взаимного влечения всё больше не давало покоя этой паре. Их мир наполнялся яркими эмоциями и тихими шёпотами, которые сливались в гармонии ночи, где не было места ни прошлому, ни будущему. Каждый прожитый миг становился вечностью. Они открывали друг другу тайны, которые никогда ранее не могли быть выведены на обсуждение — не словами, а взглядами, прикосновениями, тем, как их дыхание смешивалось в едином ритме. Разерия не знала, что заставило его прийти сегодня — ревность, отчаяние, любовь, — но она была благодарна этому незнанию. Было только «здесь и сейчас». И этого — сейчас — было достаточно. Разерия чувствовала себя свободной и желанной. Не той куклой, которую показывали гостям, не той женой, которую должны были уважать, а женщиной — живой, настоящей, с теми желаниями, которые она так долго прятала под маской безразличия. И в этот момент всё вокруг казалось правильным. Даже то, что за окном сгущались тучи, а где-то в лесу завывал ветер — всё это было частью их ночи, их истории. Не было ничего, кроме них в этом пространстве. Только стены, которые помнили их секреты, только свечи, которые догорали на каминной полке, и их дыхание — такое разное и такое единое. Разерия знала: этот вечер станет частью истории, которая будет с ней навсегда. Не потому, что случилось что-то особенное, а потому, что в этой обычной, казалось бы, ночи она наконец позволила себе быть собой. Луна спряталась за облака, и в комнате стало ещё темнее — только тени плясали на стенах, отбрасывая причудливые узоры. Ник прижал её к себе, уткнувшись лицом в её волосы, и прошептал что-то, чего она не разобрала. Но ей и не нужно было разбирать — она чувствовала. Чувствовала каждым вздохом, каждой клеточкой, каждой частицей своей души.* Они остались вдвоём — в этой комнате, в этой ночи, в этом мгновении, которое не хотело заканчиваться. И где-то там, за гранью сна и яви, им завидовали даже звёзды. Ник отстранился на мгновение — только чтобы взглянуть на неё. В его глазах, тёмных как ночь, горело такое пламя, что Разерия почувствовала, как её тело отвечает ему — жаром, дрожью, нетерпением. Он смотрел на неё так, будто видел впервые, будто она была не его женой, не знакомой до последней родинки, а загадкой, которую он наконец решил разгадать. — Ты прекрасна, — прошептал он, и его голос, низкий, хриплый, прозвучал как прикосновение к самой глубине её души. Разерия не ответила. Вместо слов она потянула его за шею, прижимаясь ближе, и их губы снова встретились — на этот раз медленнее, глубже, с той особенной, почти пугающей нежностью, которая бывает только у тех, кто боится потерять. Ник снял с неё последние одежды — медленно, почти благоговейно, будто снимал покровы со святыни. Она не сопротивлялась, не стыдилась — в этом полумраке, в этом вихре чувств ей казалось, что они единственные люди на земле, и что этот момент принадлежит только им. Он подхватил её — легко, как перышко, — и перенёс на кровать, которая стояла у стены, застеленная мягким шёлком. Над ними сомкнулся балдахин, отрезая мир, оставляя только их двоих — и те звуки, что рождались в тишине: дыхание, шепот, тихие вздохи, которые были громче любых слов. Их тела сплелись в этом танце, древнем как мир и новом как первое утро. Ник был нежен и требователен одновременно, словно хотел запомнить каждое её движение, каждый стон, каждую дрожь, пробегавшую по её коже. Разерия отвечала ему — без притворства, без игры, отдаваясь этому водовороту страсти, в котором исчезали все обиды, все страхи, все сомнения. — Я люблю тебя, — выдохнула она ему в плечо, и он замер на мгновение, прижимая её крепче, будто пытался вобрать её в себя. — И я тебя, — ответил он, и его голос дрогнул. Время потеряло счёт. Свечи догорали одна за другой, погружая комнату в мягкий полумрак, но они не замечали. Были только движения, ставшие единым ритмом, и тепло, и то, как её пальцы впивались в его спину, а он шептал её имя, как молитву. Когда всё закончилось — не сразу, а долгой, сладкой волной, — они лежали рядом, переплетённые, укрытые одним одеялом, и молчали. Разерия чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно — и думала о том, что этот вечер — подарок, который нельзя вернуть, но можно запомнить навсегда. — Не засыпай, — прошептал он, но она уже закрывала глаза, уткнувшись носом в его плечо. — Не могу, — ответила она сонно. — Ты меня усыпил. Он тихо рассмеялся — впервые за долгое время искренне, без горечи, — и поцеловал её в макушку. — Спи, моя любовь. И она заснула — в его объятиях, в его тепле, в этом хрупком, драгоценном мире, где не было ничего, кроме них.» «Разерия пыталась стоять, облокотившись на стол обеими руками, но тело не слушалось. Ужасная боль внизу живота — острая, рвущая, невыносимая — не давала ей нормально думать. Она сжимала край столешницы так, что ногти впивались в дерево, оставляя глубокие борозды. Небольшая струйка крови стекала по её ногам, оставляя алые дорожки на бёдрах, на полу, на подоле ночной сорочки, которую кто-то предусмотрительно снял, оставив только тонкую, почти прозрачную ткань. Вокруг бегали служанки. Их голоса сливались в тревожный гул, они приносили воду, полотенца, какие-то травы, приговаривали что-то успокаивающее, но Разерия почти их не слышала. Всё её сознание было поглощено болью — она заполняла каждую клетку, каждую мысль, каждое движение. Никлаус сидел в кресле в углу комнаты — недвижимый, как статуя, — и смотрел на неё. Его лицо было бледным, в глазах — отчаяние, смешанное с бессилием. Он не делал ничего — только смотрел, как она мучается, как её тело содрогается от схваток, как крик вырывается из её горла снова и снова. Он не знал, что делать. Он никогда не знал, что делать, когда сталкивался с тем, что не мог контролировать. Разерия закричала — громко, протяжно, как зверь, попавший в капкан. Она просила позвать свою мать. Голос срывался, но она повторяла снова и снова, пока одна из служанок не выбежала из комнаты. Это было ужасно. Такая мучительная боль — словно кто-то разрывал её изнутри, и не было никакого спасения, никакой передышки. Когда в комнату вбежала Изабель — её мать, высокая, темноволосая, с глазами, полными ужаса и любви, — а следом, спотыкаясь, почти падая, вошёл Джеймс, её отец, Разерия почувствовала, как внутри неё что-то ослабевает. Не боль — страх. Страх, что она не справится. Джеймс, увидев дочь в крови, в поту, в муках, чуть ли не упал в обморок. Его лицо стало белее мела, ноги подкосились, но Изабель успела подхватить его за локоть, помогая удержаться. — Мужчинам лучше побыть в гостиной, — сказала она спокойно, но в её голосе чувствовалась сталь. Она отпустила мужа и подошла к дочери, не оборачиваясь. — Останусь вместе с женой, — Никлаус встал — медленно, грозно, как хищник, готовый к прыжку. Он хотел уже сделать шаг, но Разерия, собрав последние силы, крикнула так, что стены содрогнулись: — Убирайтесь все! Вон! Вон отсюда! Ник замер. Джеймс попятился. Служанки замерли в нерешительности. Только Изабель осталась на месте — неподвижная, как скала. — Мужчины — вон, — повторила она уже тише. — Девочки, останьтесь. И мужчины вышли — Джеймс, шатаясь, Ник — сжав кулаки так, что побелели костяшки. Начались роды. Они длились несколько часов — мучительных, бесконечных, почти невыносимых. Разерия кричала, металась на кровати, вцепившись в простыни, и Изабель держала её за руку, не отпуская ни на секунду. Служанки помогали, подавали воду, обтирали лоб, что-то шептали, но Разерия не слышала их — слышала только собственный крик и голос матери, который звучал как маяк в этом шторме: — Дыши, милая. Дыши. Сейчас, ещё немного. И когда боль стала уже невыносимой — когда казалось, что тело разрывается на части, — раздался новый звук. Тонкий, пронзительный, полный жизни. Детский плач. Он заполнил комнату — громкий, требовательный, прекрасный — и в этот момент Разерия впервые за несколько часов выдохнула. Не с облегчением — с осознанием того, что всё закончилось. Что она справилась. В комнату вбежал Никлаус. Он не ждал приглашения — просто распахнул дверь и почти бегом бросился к кровати, не взглянув на маленький свёрток в руках служанки. Он упал на колени рядом с Разерией, прижал её к своей груди — крепко, почти отчаянно, — и она почувствовала, как дрожит его тело. Его руки обнимали её — не ребёнка, который только что появился на свет, а её. Только её. — Как ты её назовёшь? — спросила Изабель, подходя ближе и забирая девочку у служанки. Разерия, всё ещё слабая, обессиленная, потянула руки к маленькому комочку, который уже успели завернуть в мягкое белое одеяльце. Глаза её были полны слёз — не боли, не облегчения, а какой-то новой, незнакомой радости. — Кларисса, — прошептала она, не отрывая взгляда от крошечного лица, которое сморщилось и снова расплакалось. — Кларисса Майкелсон. Никлаус тогда впервые посмотрел на дочь. Медленно, будто боясь, что видение исчезнет, он перевёл взгляд с Разерии на маленькую девочку в руках тёщи. С восхищением — почти благоговением — он дотронулся кончиками пальцев до её щеки, мягкой, бархатистой, такой нежной, что у него перехватило дыхание. — Ты молодец, душа моя, — сказал он, снова поворачиваясь к Разерии, и в его голосе не было прежней отстранённости, только тепло. — Вы — самое ценное в моей жизни. Он поцеловал жену — долго, благодарно, — но она уже не обращала на него никакого внимания. Все её мысли, все чувства, всё тепло, которое было в ней, — всё ушло в маленький свёрток, который она наконец держала в руках. Она смотрела на дочь — на свои глаза, свой нос, свои капризно сжатые губы, — и понимала: вот чего она на самом деле желала. Не власти, не силы, не любви мужчины. А эту малышку. Свою кровь. Идеальную и сильную девочку, которая станет продолжением её самой. Кларисса затихла — будто почувствовала, что находится в надёжных руках. И Разерия улыбнулась — впервые за долгое время искренне. — Здравствуй, моя маленькая, — прошептала она, и в этой тихой фразе было столько любви, сколько не вместили бы все звёзды на небе.»***
Агата шла в кафе, и её мысли были заняты предстоящей поездкой к Бонни. Ноги сами несли её по знакомой улице, мимо витрин, мимо редких прохожих, но она почти ничего не замечала. В голове — сплошной гул, смесь тревоги и той особенной, тягучей усталости, которая поселяется под рёбрами, когда слишком много всего наваливается сразу. У неё была одна цель: купить что-то вкусное для подруги, зная, что сегодня у них будет трудный день — как и у всех, но с колоссальной разницей. Для Бонни, для Елены, для Элайджи — для всех, кто был в эпицентре. А для неё? Для неё — просто день, когда она могла хотя бы показать, что рядом есть поддержка. Ей мучительно хотелось помочь Бонни, но даже если она не могла однозначно решить все проблемы, просто быть рядом — уже было важно. Когда она наконец дошла до кафе, она открыла дверь и сразу зашла внутрь. В нос ударил запах кофе и свежей выпечки, такой привычный, почти успокаивающий. Агата пытливо всматривалась в пространство в поисках официанта, который приготовил бы её заказ, но взгляд вдруг наткнулся на знакомую фигуру за барной стойкой. — Привет, Мэтт! — произнесла она, подходя ближе, и её голос прозвучал чуть теплее, чем обычно. — Привет! — улыбнулся он, и в его голосе чувствовалось тепло, с лёгким юмором, который всегда был его визитной карточкой. — Пришла посидеть или меня навестить? — Хочу сделать заказ, — ответила Агата, склоняясь к расслабленному тону. — Ну, знаешь, как обычно: пару капучино с собой и что-нибудь сладкое. — Ты в последнее время часто берёшь еду с собой, в большом количестве, — Мэтт подмигнул, не переставая улыбаться. — Нашла парня? Делишься с ним? Агата только засмеялась, слегка покачав головой. Смех был лёгким, почти беззаботным — таким, каким она не смеялась уже несколько дней. — Боже, в отличие от вас всех, я святоша! — с иронией произнесла она, и её смех наполнил кафе воздухом лёгкости, разогнал тени, которые, казалось, сгущались за её спиной. Она присела за барную стойку и, посмотрев на меню, заказала стаканчик капучино — себе, и два — с собой. Пока Мэтт возился за кофемашиной, она достала из сумки маленькую книгу — «Грозовой перевал» Эмили Бронте. Роман, который она уже много раз перечитывала, который по-прежнему оставался одним из её любимых. Кэт была для неё отдушиной — живым символом свободы и страсти, женщиной, которая не боялась идти против правил. Размышляя о персонажах, Агата иногда ловила себя на мысли, что хотела бы стать такой же беспечной, как главная героиня, — не париться из-за трудностей жизни, а просто плыть по течению, доверяя судьбе. Но Агата прекрасно помнила, чем всё закончилось для Кэтрин Эрншо. И внутри словно спотыкалась о ту мысль, что чувствует себя с ней похожей больше, чем хотела бы. Она знала: эта жизнь полна сложности и давления. Но порой нужно было просто найти своё утешение — и в этом ей помогали как книги, так и крепкие отношения с друзьями. Когда к ней подошёл Мэтт с готовым заказом, она ощутила, как тепло и дружба впитываются в каждую каплю этого момента, придавая сил для борьбы с тем, что ждёт её за порогом. — Здравствуй, Агата, — произнёс рыжеватый мужчина, садясь рядом с Блэквуд на соседний табурет. Она внимательно посмотрела на него — и сердце забилось учащённо, где-то в горле, мешая дышать. Это был Ник. Её Ник — из детских снов, из тех странных, почти забытых видений, которые вдруг стали явью. Светлые волосы, знакомые черты лица, та самая, едва уловимая усмешка, которую она видела в своих снах, когда Разерия смотрела на него с балкона. — Не узнала меня? — он с лёгкой усмешкой заправил прядь её белокурых волос за ухо, и это движение — такое знакомое, такое интимное — напомнило ей о том, как они когда-то были близки. В другой жизни. В другом времени. — Дорогая, ты обижаешь меня. — Я… я не понимаю, — произнесла она, не веря своим словам, не в силах признаться самой себе, что перед ней стоит парень из её фантазий, который теперь воссоздавал старые образы в реальности. — Мы знакомы? — Вот Деймон сразу меня узнал, — Клаус — а это был, конечно, он, — пожал плечами, и его голос звучал с лёгкой, почти дружеской укоризной. — Конечно, я понимаю, что моё тело намного лучше тела Аларика, но мне становится обидно. Он ухмыльнулся, наблюдая за её реакцией — за тем, как расширились её глаза, как побелели костяшки пальцев, сжимающих книгу. — Клаус, — наконец выдохнула Агата, и её голос дрогнул. — Да, дорогая, — ответил он, и в его голосе прозвучала нотка игривости, но за ней чувствовалось что-то более тёмное, более опасное. В этот момент к стойке подошёл Мэтт, протягивая ей бумажный пакет с заказом. — Агата, ты в порядке? — спросил он, косясь на незнакомца. — Всё хорошо, правда, — ответила девушка, притворно улыбаясь. — Спасибо. Она не хотела вовлекать Мэтта в эту непонятную ситуацию. Как бы она ни старалась, парень мог пострадать, если Клаусу что-то не понравится. — Что тебе нужно? — спросила она, когда Мэтт отошёл. — Я просто хотел тебя увидеть, — ответил Клаус, и его голос звучал убедительно, но в то же время за ним скрывались тени задумчивости, которые Агата не могла разгадать. Внутри неё зазвучали голоса — те самые, чужие, с французским акцентом, которые преследовали её последнее время. Они говорили в унисон, настойчиво, почти приказывая: «Скажи ему, чтобы он остановился. Он не получит то, что хочет. Он останется один». — Со мной? — переспросила Агата, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она чувствовала. — Но зачем? — Скоро обряд, — Клаус подался чуть вперёд, сокращая расстояние между ними. — И я надеюсь, ты не будешь подвергать себя опасности, дорогая. Это не твоя война. — Что за чушь ты несёшь? — с гневом произнесла она, и голоса внутри зазвучали громче, требовательнее: «Ну же, скажи ему! Он должен знать! Он должен поверить в этот раз! Если он не выполнит то, что мы ему говорили, то пожалеет». Голоса говорили в унисон, пронзая её разум, отвратительно били в голову, смешиваясь со стуком собственного сердца. — Знаешь что? — Агата выпрямилась, посмотрела ему прямо в глаза — в эти зелёно-карие, такие же, как во снах, — и произнесла, почти выплюнула: — У тебя ничего не выйдет. Может, ты и станешь тем, кем хотел, но ты останешься один! Запомни мои слова. Тебя предупреждали. Это была чистая истина, и она сама не знала, откуда взяла эти слова — из голосов, из снов, из глубины своей крови. Но она верила в них. Агата потрясла головой, пытаясь привести мысли в порядок. Клаус убрал руку от неё — ту самую, которой только что заправлял её волосы, — и сел прямо. Его лицо стало серьёзным, почти суровым, но в глазах плескалось что-то, похожее на удивление. Или на интерес. В комнате — в кафе — повисла тишина. Даже музыка, которая играла фоном, будто притихла. Агата поняла, что неверные решения могут стоить всего. Воспоминания и предостережения смешивались в её голове, и каждый новый момент подводил её к неизбежному выбору, который ей предстояло сделать. Их зрительный контакт стал непрерывным, пульсируя страхом и ожиданием. Тёмные карие глаза Элайджи — она видела их перед собой, — против зелёно-карих глаз Клауса. Теперь между ними воцарилась напряжённая тишина, напоминавшая молчание перед бурей. Битва была в самом разгаре. Поддерживать взгляд с пугающим и властным выражением Клауса было не совсем удобно. Агата чувствовала, как его проницательные глаза проникают в её душу, как будто он видит её насквозь, знает каждую тайну её прошлого, впитывает её страхи в себя. Но, да поможет ей Бог, она не собиралась отступать. Она выйдет из этой двери, не намереваясь когда-либо возвращаться, если не получит ответ на свой вопрос. Клаус задумчиво наклонил голову, изучая её так, словно разгадывал сложную загадку. Одна из его рук уверенно указала на кровать — точнее, в сторону выхода, — но не прерывал зрительного контакта. Улыбка на его лице была загадочной, а когда он склонил голову, это лишь усилило давление в комнате. Внезапно страх охватил Агату. Не тот, липкий, который парализует, а тот, который заставляет действовать. Она вскочила на ноги, едва не опрокинув табурет. Захватила пакет с заказом. Краем глаза она заметила, как Клаус удивлённо вскинул голову, но он всё ещё не двигался с места, оставляя её одну в ловушке эмоций. Она уже взялась за ручку двери, что вела на улицу, потянула её на себя, когда вдруг услышала его голос — тихий, но властный, не терпящий возражений: — Разерия. Это спокойствие в его голосе заставило её замереть. Держась одной рукой за дверь, а другой за косяк, она остановилась и повернула голову к Клаусу, вопросительно приподнимая брови. Она не испугалась, когда её позвали именем мёртвой девушки, но шок на её лице был явно читаем. Внутри всё оборвалось. Разерия. Он назвал её Разерией. Его верхняя часть тела была повёрнута к ней, он опирался одной рукой на стол, а другой указал налево. Он не собирался останавливать её; его намерение оставалось неясным, как всегда скрытое за завесой таинственности. — Твоя куртка, — произнёс он, и его голос оставался спокойным, но от этого смысл его слов стал неожиданно острым. Будто напоминание: «Ты убегаешь, но часть тебя осталась здесь». Агата моргнула. Посмотрела на его пустое лицо, на неподвижное тело. Ушла в мир собственных мыслей на секунду, прежде чем перевела взгляд налево. Там, на вешалке у стены, висела её чёрная кожаная куртка — та самая, которую она купила вместе с Кэролайн во время их недавнего похода по магазинам. Та самая, которая была её броней, её защитой от мира. Она совсем забыла про неё. Собравшись с мыслями, Агата быстро схватила куртку, не глядя на Клауса. И, не оглядываясь, побежала к выходу. За её спиной сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Она почувствовала, как сзади дверь кафе захлопнулась, оставляя позади шумную толпу — и его. Её страхи и тревоги в одно мгновение выплеснулись наружу. А потом она услышала, как Клаус в одну секунду открыл деревянную дверь — ту самую, которую она только что захлопнула, — и устремился за ней. У неё отняло дыхание. Агата знала: сейчас ей нужно было уйти, чтобы разобраться с тем, что происходит в её жизни, но чувство свободы и страх перед неизвестностью ещё больше подстёгивали её. Она бежала, не разбирая дороги, только вперёд — подальше от него, от его глаз, от его голоса, который всё ещё звучал в ушах: «Разерия». И в этом имени было столько боли, столько лет, столько всего, что она не могла осознать. Она понимала: возможно, бегство — это единственный способ сохранить себя. Не от Клауса — от той, другой, что жила в ней и ждала своего часа. От тени, которая становилась всё длиннее и реальнее с каждым днём. Агата выбежала на улицу, и холодный воздух ударил в лицо, обжигая лёгкие. Она не оглядывалась. Только бежала, сжимая в руках пакет с кофе, который уже не был нужен. И где-то там, за спиной, ей почудился тихий, почти неслышный смех. Или просто ветер. Или всё же он. Агата неслась по улице, не разбирая дороги. В ушах стучала кровь, в глазах — пелена страха. Ей казалось, что за спиной всё ещё раздаются его шаги — уверенные, неторопливые, как у хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Она надеялась, что мужчина не последует за ней, что оставит её в покое, хотя бы на время. Но где-то глубоко, в самой сердцевине, она понимала: Клаус не из тех, кто отпускает просто так. Она не могла понять, почему он так похож на того Ника из своих снов. Те же черты лица, тот же голос, та же манера заправлять прядь волос за ухо. Совпадение? Или что-то большее? Сердце стучало в унисон с её испуганными мыслями, а ноги подкашивались от напряжения, будто каждая мышца кричала: «Остановись, не могу больше!». Внезапно она свернула за угол, оперлась спиной о холодную кирпичную стену и закрыла глаза, стараясь вернуть себе дыхание. Вдох — выдох. Вдох — выдох. В лёгкие ворвался холодный воздух, смешанный с запахом мокрого асфальта и увядших листьев. Постепенно сердце успокаивалось, но мысли — нет. Они кружились в вихре эмоций, как в хороводе, не поддаваясь контролю. «Любой ребенок может затеять игру в догонялки с собственной тенью», — всплыло в голове откуда-то из детства. Это было так просто: всего лишь в безоблачный, тёплый летний полдень пуститься навстречу солнечным лучам, и тень неизменно кинется за тобой. Но, как бы расторопно ни семенил малыш пухлыми ножками, тень всегда будет на шаг впереди — её никогда не поймать. В этом представлении Агата почувствовала параллель; она тоже не могла догнать те голоса, которые преследовали её, как призраки из тёмного прошлого. Они продолжали звучать в её голове, пусть и не шли в такт с её настоящим. Надежда, когда-то казавшаяся ей реальной, улетала, как перелётные птицы во время холодов. Вопросы рождались, но ответов не находилось. Почему Клаус предупреждал её? Зачем пытался помочь? Эти мысли терзали её, оставляя только пустоту и тревожные предположения, не давая покоя. Он не враг? Или враг, который играет в свою игру, где она — всего лишь пешка? Агата понимала: её внутреннее смятение не закончится, пока она не разберётся с этими чувствами. Однако на пороге осознания оставалось одно — вне зависимости от того, что она переживала, сейчас ей действительно нужно было найти свою силу и стойкость. Она не давала себе права сдаваться или растворяться в тревожной тишине своих терзаний. Вместо этого ей было необходимо двигаться дальше и делать всё возможное, чтобы защитить тех людей, что были ей дороги. Она выпрямилась, оттолкнулась от стены, поправила куртку и пошла — не спеша, но с той решимостью, которая появляется, когда страх превращается в топливо.***
Агата приехала к дому, где обитала её лучшая подруга. Это место было ей знакомо до последней половицы, но сейчас, проходя по знакомым тропам, она ощущала гнетущее напряжение. Кажется, сама атмосфера дома изменилась — стала тяжелее, тревожнее, будто стены чувствовали приближение чего-то страшного. Дойдя до подвала, где обычно собирались друзья, чтобы обсуждать планы в тишине, она почувствовала тепло от того, что видит их вновь, но тревога, связанная с их обсуждениями, вновь заполнила её. Она шагала по заброшенному дому — тому самому, где они прятались от Клауса, где листали старые гримуары и строили догадки. Половицы скрипели под её шагами, издавая звук, который раздражал до глубины души, но останавливаться не хотелось. В этот момент её друзья собрали все свои силы, искали в старых книгах и гримуарах способ спасения Елены; никто не хотел, чтобы их подруга стала вампиром. К сожалению, в древних текстах не оказалось и слова об этом. Всё, что они находили, — это отрывки о проклятиях, о жертвах, о крови, но не о том, как сохранить человеческую душу в теле, которое скоро изменится навсегда. — Агата, хватит! — вдруг крикнула Бонни, бросив в неё карандаш. Тот стукнулся о плечо и упал на пол, но Агата даже не моргнула. — Как ты можешь быть такой спокойной? — спросила Агата, не в силах скрыть свою тревогу. Её глаза были красными, под ними залегли тени, а голос дрожал, хотя она старалась говорить ровно. — Потому что я знаю, что всё получится, — уверенно произнесла Беннет, стараясь передать позитивную энергию, которой у самой почти не осталось. Она говорила это не столько Агате, сколько себе — как заклинание, как молитву. — Девочки, не спорьте! — вмешался Джереми, который до этого молча стоял у входа. — У меня, кстати, к тебе много вопросов, — он глядел на Агату с поднятыми бровями и той особенной, полунасмешливой интонацией, которую она уже знала. — Ты и Первородный. — Я думала, что Бон Бон будет меня спрашивать о моём парне, — ответила Агата, слегка ухмыльнувшись, пытаясь перевести всё в шутку. — Рассказывай, давай, а не увиливай! — Бонни сделала глоток кофе из стаканчика, который принесла Агата, и уставилась на подругу в упор. — Ну… — Агата отвела взгляд, потом снова посмотрела на Бонни и Джереми. — Он сказал, что любит меня. Вот и всё. — И ты ему веришь? — спросил Джереми, скрестив руки на груди. Он стоял у входа, за спиной у него сгущались тени, и вдруг из темноты за его спиной прозвучал басистый, спокойный голос: — Почему она не должна мне верить? Агата обернулась и узнала Элайджу. Он вошёл в комнату — бесшумно, как всегда, — и его глаза сразу нашли её. Бонни кивнула головой в знак приветствия, а затем сделала знак Джереми подойти к ней, оставляя Агату и Элайджу наедине. — Скоро всё начнётся, — сказал Элайджа, подходя ближе и притягивая её к себе. Его руки легли на её плечи, потом скользнули по спине, прижимая к груди. Вампир обнял девушку, гладя её по спине, и в душе его витала печаль — ему было неприятно видеть, что она участвует во всех этих событиях, что её, такую хрупкую, такую живую, втягивают в их вековую войну. Прижимая её ближе, он надеялся защитить её от всех бед, которые могли нависнуть в этом зловещем вечере. — Я боюсь, — прошептала Агата, уткнувшись носом ему в грудь. — Я знаю, — ответил он, и его голос был спокоен, но в нём чувствовалась та же дрожь, что и в её теле. — Но мы справимся. Вскоре Аларик попросил оставить его и Джереми — им нужно было обсудить что-то важное. Стефан рассказал, что Дженна у Клауса, и парень, приняв решение, что вместо тёти пойдёт на смерть, ясно давал понять: он готов на всё ради своих близких. Агата понимала, что её подруге — Елене — это очень не понравится, но, в то же время, она не вмешивалась. Возможно, это тоже было к лучшему. Иногда жертвы неизбежны. В помещении стояло напряжение — густое, почти осязаемое. Несмотря на короткие, почти нервные смешки, которые иногда вырывались у кого-то, в конце концов, всем хотелось одного: чтобы это закончилось. Чтобы они оказались в безопасности. Агата опять вспомнила о волнениях и о том, как они сблизились с друзьями, проявляя поддержку друг другу. Эта дружба — хрупкая, но несокрушимая — давала ей силы. Глядя на Элайджу, стоящего рядом, она почувствовала, что вместе они смогут преодолеть всё. Даже это. Даже Клауса. Вскоре Бонни, Деймон и Элайджа направились к месту, где должно было происходить жертвоприношение. Агата осталась — по настоянию Элайджи, который почти приказал ей не выходить из дома. Повсюду царила напряжённая атмосфера опасности, воздух был густым и тяжёлым, как перед грозой. Агата в данный момент была заперта с Алариком в проклятом доме, в то время как Джереми лежал в отключении в подвале, надёжно укрытый от происходящего вокруг. Бонни старалась заботиться о своём парне, чтобы он не вмешивался в происходящее, но Агата, не желая оставаться в стороне, решилась вырваться на свободу. Она крутилась внутри помещения, стараясь найти выход. Аларик, которому было поручено присматривать за ней, ходил следом, то уговаривая, то приказывая оставаться на месте. Но Агата была упряма. Потянувшись локтем, она ударила Аларика — не сильно, но неожиданно, — и тот, не ожидавший такой дерзости, ослабил хватку. Она высвободилась и бросилась к двери. — Как ты вышла? — спросила Бонни, удивлённо глядя на блондинку, когда та выскочила на улицу, туда, где уже шли приготовления. — Значит, не только внушение на ней не работает, так ещё и заклинания? — усмехнулся Деймон, посматривая на ведьму с лёгкой насмешкой. — Агата, стой! — закричал Элайджа, резко появляясь перед ней. — Возвращайся! Он прерывисто дышал, наклонившись чуть ближе к её лицу, и Агата почувствовала, как по телу пробегает дрожь — не от холода, от его гнева. Его выражение лица было пугающим, а глаза — полны ярости, которую он едва сдерживал. Она замерла на месте, словно окоченела. Вдруг в ней вспыхнул страх — не перед Клаусом, не перед жертвоприношением, а перед ним. Перед тем, что она могла его потерять. Она инстинктивно ссутулила плечи, чувствуя себя виноватой, и прошептала: — Хорошо, я останусь! Элайджа не ответил. Только сжал зубы, развернулся и ушёл — туда, где его ждала битва. Агата смотрела ему вслед, и в её груди смешивались страх, любовь и тоска. Когда все ушли, Агата вернулась в дом и направилась в подвал. Она знала: должна быть с Джереми. Он мог потерять всю свою семью из-за этого дурацкого ритуала — Дженну, Елену, возможно, и себя, — и это чувство тревоги не давало ей покоя. Ей хотелось быть рядом, поддержать, даже если она сама нуждалась в поддержке не меньше. Когда она вошла в подвал, её сердце колотилось от волнения. Блондинка шаталась — то ли от усталости, то ли от напряжения, — мучительно надеясь, что всё это быстро закончится, и скоро в эту дверь постучится Элайджа, расскажет, что ритуал завершён, что все живы, что всё в порядке. — Всё будет хорошо! — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Дженна и Елена будут здесь, когда рассветёт! Она говорила это и себе, и Джереми, который сидел в углу, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. — Джер, ты только бесишь меня! — вдруг выпалила она, чувствуя, как напряжение зашкаливает. — Просто сядь и молчи! — Ты меня тоже бесишь! — не сдержался Джереми, вскочив на ноги. — Мне тоже тяжело — моя сестра в лапах чудовища! А ты… ты хотя бы знаешь, что твой… что Элайджа будет драться за неё. А я? Я ничего не могу! Он схватил её за руку и усадил рядом с собой на грязный, пыльный пол. — Я прошу тебя: сиди рядом со мной и не рвись. Пожалуйста. — Ладно, — прошептала Агата, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Прости. Мне просто очень страшно. Я не хочу, чтобы что-то пошло не так. Она положила свою руку на его, крепко сжала, чтобы показать: она рядом. Несмотря на все страхи и терзания, она здесь. И он не один. В этот момент они стали ближе друг к другу — два испуганных человека, которые ждали и боялись одновременно. Каждый желал поддерживать другого, но каждый нуждался в поддержке не меньше. В подвале, окружённые тревожной тишиной, где только скрипели половицы да где-то далеко капала вода, они искали утешение и надежду. И верили — вопреки всему, — что вместе смогут преодолеть любые испытания. Агата откинула голову на холодную стену, закрыла глаза и стала ждать. Ждать рассвета. Ждать новостей. Ждать его. И где-то глубоко, под слоями страха и усталости, всё ещё теплилась искра надежды — та самая, которая помогала ей не сломаться. И она держалась за неё, как за единственную нить, связывающую её с жизнью. Но разве Агата могла просто сидеть? Она сидела на холодном полу подвала, прижавшись плечом к плечу Джереми, и слушала, как где-то наверху — в мире, который стал чужим и страшным, — разворачивается битва, о которой она ничего не знала. Тишина давила. Стены давили. Ожидание давило так, что хотелось кричать. И она начала звать. Не вслух — губы не шевелились, но внутри, в самой глубине сознания, она звала тех, кто всегда был рядом. Те голоса — чужие, древние, с французским акцентом, — которые обычно всегда говорили ей, что что-то произойдёт. Предупреждали. Наставляли. Пугали. Но сейчас они молчали. Как на зло, назло, в самый нужный момент — молчали. Агата сжала кулаки, закрыла глаза и молила их прийти. Не словами — волей. Отчаянием. Тем животным, первобытным страхом, который не умеет притворяться. «Пожалуйста, — шептала она мысленно. — Пожалуйста, ответьте мне. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как быть. Вы всегда были рядом. Не оставляйте меня сейчас». Тишина. Только сердце стучало — глухо, тяжело, как похоронный колокол. Но через пару минут пришёл ответ. Агата открыла глаза — и не узнала того, что увидела. Перед ней, прямо в воздухе, там, где секунду назад была только голая стена подвала, висело зеркало. Не то, что привиделось ей когда-то в доме Гилбертов, — другое. Старое, в массивной чёрной раме, с потускневшей амальгамой, которая превращала отражение в нечто зыбкое, почти призрачное. Оно появилось беззвучно, будто всегда было здесь, просто скрытое за слоем реальности. Агата посмотрела в него — и сердце её пропустило удар. Сейчас там была не она. Не бледная, растрёпанная, напуганная блондинка, которая сжимала руку Джереми и боялась пошевелиться. В зеркале сидела Разерия. Та самая — из снов, из видений, из крови и истории. Чёрные волосы, тяжёлые, как ночной шёлк, рассыпались по плечам. Тонкое, аристократическое лицо с высокими скулами и чуть приоткрытыми губами. И глаза — чёрные, бездонные, в которых не было ни страха, ни сомнения, только холодный, древний расчёт. Разерия улыбалась. Не той мягкой, почти детской улыбкой, которую Агата видела в первых снах, когда та кружилась в танце или сидела на подоконнике. Другой — хитрой, почти злой, как у кошки, которая загнала мышь в угол и теперь играет с ней. Она наклонила голову к плечу, и её губы шевельнулись, произнося слова, которые Агата услышала не ушами — всем телом, каждой клеткой, каждой частицей своей крови: «Я могу помочь, если ты этого хочешь.» Голос был тихим, как шёпот ветра, но в нём звучала сила, которая не знала преград. И в этом шёпоте не было угрозы — только обещание. И вопрос, на который Агата должна была ответить сама. Она должна была бояться. Рациональная часть её сознания кричала: «Это ловушка! Это не может быть добром! Ты не знаешь, чего она хочет!» Но Агата смотрела в чёрные глаза Разерии — те самые, которые были так похожи на её собственные, — и не чувствовала страха. Только странное, почти пугающее спокойствие. И уверенность. Она медленно кивнула. Не словами — движением головы, едва заметным, почти неуловимым. Но Разерия поняла. Её улыбка стала шире, а глаза — ярче, будто внутри них зажглись две далёкие, холодные звезды. — Агата? — рядом раздался голос Джереми. Он сжимал её руку и смотрел на стену, не видя того, что видела она. — Ты чего застыла? Ты в порядке? Она не ответила. Не могла. Потому что в этот момент мир вокруг неё начал меняться. И тогда Агата впала в темноту. Не резко — как падение с обрыва, — а плавно, как погружение в тёплую воду. Сначала исчез звук — голос Джереми стал далёким, приглушённым, будто сквозь вату. Потом исчез свет — стены подвала, пол, потолок растворились, уступив место густому, почти осязаемому мраку. Потом исчезло ощущение собственного тела — она не чувствовала ни рук, ни ног, ни того, как холодный пол давит на спину. В этой темноте не было ни страха, ни боли, ни времени. Только она — и тот, другой голос, который теперь звучал не снаружи, а внутри. Голос Разерии, который стал её голосом. Их голосом. «Теперь ты не одна, — прошептал он. — Мы — одно. И вместе мы сможем всё». Агата не знала, что значит «всё». Не знала, куда она попала и как вернуться. Но где-то в глубине этой тьмы, там, где не было ни ориентиров, ни надежды, она вдруг почувствовала нечто странное — покой. Тот самый, который искала так долго. И силу — чужую, древнюю, почти невыносимую, но такую нужную. Она закрыла глаза — хотя в этой темноте это не имело значения — и позволила себе раствориться. Упасть. Исчезнуть. Чтобы, возможно, родиться заново. А где-то в реальном мире Джереми тряс её за плечи, звал по имени, но она не отвечала. Только её глаза — широко открытые, смотрящие в пустоту — были влажными от слёз. И на губах застыла странная, почти невидимая улыбка. Та самая, которую Агата видела в зеркале. Агата — или уже не Агата — открыла глаза. Она медленно поднялась с холодного пола, стряхнула невидимую пыль с плеч и посмотрела на Джереми. Парень сидел рядом, всё ещё сжимая её руку, и хотел что-то сказать — может быть, спросить, почему она замолчала, может быть, позвать на помощь. Но она не дала ему и слова вымолвить. Её пальцы щёлкнули — сухо, резко, как перелом сухой ветки, — и парень упал, словно подкошенный. Без звука, без крика. Просто — выключился. — Глупый ребёнок, — произнесла она, и в её голосе не было ни злобы, ни жалости. Только та спокойная, почти материнская снисходительность, с которой смотрят на муравьёв, бегущих по своей ничтожной дорожке. Она пошла вперёд, не оборачиваясь, и двигалась так, будто знала куда — каждую тропинку, каждый поворот. Будто этот лес был её домом, её садом, её владением, в котором она гуляла столетиями. Лес встретил её тишиной. Луна пряталась за облаками, и только редкие звёзды пробивались сквозь кроны, отбрасывая призрачные тени на землю. Агата — или та, кто теперь управлял её телом, — шла медленно, с лёгкой, почти ленивой усмешкой на губах. Ноги не спотыкались, ветки не цеплялись за одежду — лес расступался перед ней, как перед хозяйкой. Вскоре она увидела небольшую группу подростков — человек пять, которые сидели у костра, о чём-то тихо переговариваясь. Их лица были испуганными, они жались друг к другу, будто чувствовали приближение чего-то страшного. Агата остановилась, окинула их оценивающим взглядом и подозвала к себе рыжую девушку — ту, которая казалась самой младшей и самой податливой. — Иди ко мне, дорогая, — произнесла она тихо, и в её голосе звучала та самая гипнотическая сила, которая не терпела возражений. Девушка встала, как заведённая, и сделала несколько шагов вперёд. Остальные подростки замерли — их глаза стекленели, веки тяжелели, и через секунду они уже спали, свернувшись на холодной земле. Ни звука, ни движения — только ровное, спокойное дыхание. — Ты пойдёшь со мной, — Агата взяла рыжую за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. — И сделаешь всё, что я скажу. Не бойся. Это ненадолго. Девушка послушно кивнула, и они двинулись дальше — через лес, к скалам, где воздух становился холоднее, а тишина — плотнее. Они вышли на поляну, окружённую высокими скалами. В центре, в круге из камней и свечей, стоял Никлаус. Его руки были раскинуты, глаза закрыты — он готовился начать ритуал. Вокруг него, на коленях, сидели люди — жертвы, которых должны были принести, чтобы снять проклятие. В их глазах застыл ужас, но никто не смел пошевелиться. Элайджа стоял напротив брата, напряжённый, как струна, и что-то говорил — тихо, но настойчиво, пытаясь остановить то, что уже нельзя было остановить. Агата вышла на поляну, и её появление не осталось незамеченным. Она шла не спеша, с лёгкой, почти танцующей походкой, и улыбалась — той самой улыбкой, которую Клаус помнил веками. — Здравствуй, дорогой, — произнесла она, и её голос разнёсся над поляной, заставив всех замереть. — Какая прекрасная картина. Ты всегда умел устраивать шоу. Клаус шелохнулся. Его глаза распахнулись, и тело двойника — той самой девушки, которую он держал в руках, — безжизненно упало на землю. Он смотрел только на неё. — Агата… — начал было Элайджа, делая шаг вперёд, но его голос дрогнул — в ней было что-то не так, что-то чужое, неуловимое. — Как рад тебя видеть, — произнёс Клаус, и в его голосе звучала такая тёплая, почти детская радость, что Элайджа замер в недоумении. — Что ты здесь делаешь? — спросил он, обращаясь к той, кто была под личиной Агаты. Девушка не ответила. Она подошла к Клаусу — тот даже не шелохнулся, хотя ритуал должен был уже начаться, хотя каждый миг был на счету. Она коснулась пальцами его щеки — прохладно, почти невесомо, — и в её глазах зажглось нечто, что он узнал бы из тысячи. — Любовь моя, — прошептала она. — Ты же так звал меня… а сейчас встречаешь меня так? Холодно? Без поцелуя? — Разерия, — выдохнул Клаус, и в этом имени было столько боли, столько лет, столько всего, что Элайджа побледнел. — О, какая радость, — усмехнулась она. — Ты помнишь. Бонни, стоявшая в стороне с заклинанием наготове, попыталась вмешаться. Её губы уже шевелились, произнося древние слова, но Разерия — а это была уже она, не Агата — повернулась к ведьме и прижала палец к губам. — Тише, ведьмочка, — сказала она, и Бонни застыла — не могла ни слова сказать, ни даже пошевелиться. Её тело окаменело, как статуя, и только глаза — широко раскрытые, полные ужаса — выдавали, что она всё ещё здесь, всё ещё осознаёт происходящее. — Не думай, что можешь перечить злой колдунье вроде меня. И не смотри на меня так. Твоя подружка спит, а я не собираюсь смотреть, как кто-то убивает моего мужа. Клаус, всё это время не отрывавший от неё взгляда, наконец шагнул вперёд и обнял её — с такой жадной, почти болезненной радостью, с таким благоговением, будто перед ним было не тело юной девушки, а само божество. — Любимый, — прошептала Разерия, прижимаясь к нему. — Ты должен слушать меня. Ты же знаешь? — Конечно, душа моя, — ответил он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Твоё слово — закон. Она хмыкнула — довольно, по-кошачьи, — и перевела взгляд на Элайджу. — Уведи его, — сказала она, кивнув на Клауса. — Ты же хочешь увидеть нашу семью. Конечно, мой муж не мог их убить. Не так ли? Клаус подтвердил: он не топил их в океане, не сжигал, не закапывал. Они в гробах, ждут, когда их найдут. Элайджа колебался — в его глазах боролись надежда и недоверие, — но всё же увёл брата, не слушая криков Деймона, который требовал остановиться. Стефан стоял рядом с телом Елены, которое уже начало холодеть, и смотрел на всё с пустотой в глазах. Первородные ушли. На поляне остались только они — те, кто был жив, и та, кто была уже не Агатой. — А теперь к вам, — Разерия развернулась, и её взгляд упал на Елену. Она медленно подошла к телу подруги, опустилась на колени и коснулась её груди — там, где должно было биться сердце. Секунда — и сердце забилось. Сначала слабо, потом сильнее, наполняя тело жизнью, которая только что покинула его. — Молодец, ведьмочка, — произнесла Разерия, даже не взглянув на Бонни, которая всё ещё стояла неподвижно. — Обменять её жизнь на жизнь её отца была хорошей идеей. Деймон, наконец опомнившись, бросился к ней, но она даже не повернулась — только откинула его волной тёмной магии в сторону. Он отлетел к дереву и рухнул на землю, не в силах подняться. — Не делай того, что не нужно, — спокойно сказала она. — Агата… — Елена открыла глаза и с трудом приподнялась, глядя на подругу с недоумением. — Нет, дорогая, — Разерия покачала головой. — Моё имя — Разерия. А так, у меня к тебе хорошая сделка. Как насчёт того, чтобы вернуть твою тётю? Конечно, я делаю это не только для тебя, но и для этой девчонки, — она кивнула на своё тело, давая понять, что имеет в виду Агату, которая спала где-то глубоко внутри. — Я на всё согласна! — выпалила Елена, не раздумывая. — Ну вот, умничка, — усмехнулась Разерия. Она подозвала рыжую девушку, которая всё это время стояла в стороне, не смея пошевелиться. Та подошла, и Разерия усадила её рядом с безжизненным телом Дженны. Взяла обеих за руки — жертву и ту, кто должна была вернуться к жизни, — и закрыла глаза. «Omne quod durat in aeternum. Redde mihi quod tibi necessarium est, et quod ego do. Rogo te, tenebras, da mihi quod volo.» Слова лились рекой — древние, тяжёлые, полные силы, которую не могли выдержать простые смертные. Тело рыжеволосой начало биться в конвульсиях; на её коже проступили чёрные вены, глаза закатились, изо рта пошла пена. А тело Дженны, наоборот, становилось человеческим — раны затягивались, цвет лица возвращался, дыхание становилось ровным. Когда ритуал завершился, Дженна открыла глаза. Разерия схватила её лицо в свои ладони, притянула к себе и заглянула прямо в зрачки. — Запомни, — произнесла она, и её голос зазвучал как заклинание. — Ты забудешь всё, что здесь было. Вампиров, оборотней, ведьм. Ты соберёшь свои вещи и уедешь из этого проклятого города. Тебе здесь будет плохо, ты не сможешь и минуты оставаться. Заживёшь счастливой жизнью, заведёшь семью, родишь ребёнка. Но здесь оставишь всё. Изредка будешь только звонить племянникам. Ты поняла? Дженна кивнула, не в силах сопротивляться. Её глаза стали пустыми, как у куклы. И она снова потеряла сознание. Разерия отпустила её и посмотрела на Аларика, который стоял в стороне, бледный, с трясущимися руками. — Ты увезешь её отсюда, — сказала она. — Она проснётся только тогда, когда покинет этот город. И забудет всё, что было связано с этой жизнью. Тебя — тоже. Уж прости. Аларик не ответил. Только кивнул, подхватив Дженну на руки. — Почему ты помогла? — спросил Стефан, не отрывая взгляда от Елены, которая уже приходила в себя. — Почему не дала убить Клауса? — заорал Деймон, всё ещё не в силах подняться. Разерия посмотрела на него — холодно, почти равнодушно. — Без него ты умрёшь, дорогуша, — сказала она. — У него есть способ спасти тебя. А почему помогла? Пообещала вашей милой подружке — Агате — спасти вас всех, несмотря ни на что. И я держу слово. Она перевела взгляд на Елену. — Теперь ты — моя должница. Запомни это. Елена попыталась встать, но ноги не слушались — ритуал отнял слишком много сил. Она упала обратно на землю, глядя на Разерию с благодарностью и страхом. — Ну всё, дорогие, — Разерия улыбнулась — той самой, хитрой, почти злой улыбкой. — Мне пора. А то она уж совсем нетерпелива. Она закрыла глаза. И наступила тьма.
