Солнце и Луна

Глава 20.

      Когда всё кончилось, Агата была опустошена.       Она сидела на краю кровати в незнакомой комнате — или в знакомой, но теперь она казалась чужой. Стены давили, воздух был тяжёлым, и даже свет лампы казался каким-то серым, неестественным. Ей сообщили о том, что произошло, пока она была в темноте. Рассказали коротко, без подробностей, но каждое слово падало на неё, как камень.       Элайджа предал их.       Это было как удар ножом в сердце. Не резкий, а медленный, мучительный, когда лезвие входит по миллиметру, и ты не можешь ни закричать, ни остановить его. Она не хотела верить, но в глазах Елены, в молчании Бонни, в том, как Стефан отводил взгляд, — было всё подтверждение.       Дженна уехала. Навсегда. Агата даже не успела попрощаться. Ей сказали, что так нужно, что так безопаснее, что Дженна забудет всё и будет счастлива. Но внутри всё сжималось от мысли, что ещё одна нить, связывающая её с этим городом, оборвалась.       Клаус жив и здоров. Ритуал не удался. Или удался — не для них.       Эти тяжёлые новости давили на неё, как гранитная плита, которую невозможно сдвинуть. Агата не могла оставаться с друзьями. Их присутствие — их сочувствующие взгляды, их попытки утешить — только усугубляли боль. Она заперлась в своей комнате и не выходила оттуда уже несколько часов.       Чувство вины переполняло её. Она винила себя за то, что доверилась Элайдже. За то, что послушалась и осталась, когда он просил. За то, что не настояла, не побежала за ним, не сделала хоть что-то, чтобы предотвратить этот кошмар. И главное — за то, что дала Разерии завладеть своим телом. За то, что выпустила эту древнюю, тёмную силу наружу, не подумав о последствиях.       Хотя та — Разерия — изредка появлялась в её мыслях. Не как голос, а скорее как смутное ощущение, почти возмущение. «Я вообще-то помогла, — шептало что-то внутри. — Без меня они бы все погибли. Елена была бы мертва. Дженна — тоже». Но Агата отмахивалась от этих мыслей, как от назойливых мух. Ей было легче винить себя, чем признать, что она сделала правильный выбор.       Лежа на кровати, она безудержно рыдала. Слёзы текли ручьём, заливая подушку, и она не вытирала их — пусть. Каждая слеза была наполнена гневом и отчаянием, смешанными в один горький, солёный коктейль. Рывок эмоций накрывал её как буря, сбивая дыхание, заставляя тело содрогаться в беззвучных конвульсиях.       Мысли о том, что могла бы поступить более разумно, не покидали её.       «Будь я хоть немного умнее, — думала она, сжимая подушку так, что ногти впивались в ткань. — Будь я не такой доверчивой, не такой слепой, не такой… глупой. Всё могло бы закончиться иначе».       Она терзалась мыслями о том, что не должна была сближаться с ним. С Элайджей. Что ещё с самого начала, когда они встретились в поместье Локвудов, когда он обнял её, когда она почувствовала его дыхание на своей шее — надо было бежать. Не оглядываться. Не верить.       Агата молила всех богов, в которых никогда не верила, о наказании. Пусть её ударит молния. Пусть земля разверзнется под ногами. Пусть она провалится в ад, где нет ни боли, ни памяти, только пустота. Потому что эта боль — жить с тем, что она наделала, — была невыносима.       Внезапно её охватил тихий голос. Не тот, который принадлежал Разерии, не тот, который шептал на французском. Другой — манящий, с соблазнительной интонацией, которая проникала под кожу и гладила по тем местам, где боль была особенно острой.       «Они пожалеют, — шептал он. — Только произнеси. Reddes, passio consumet te. Dolor et metus destruit te. Я обещаю. Только скажи. Только попроси».       Этот шёпот звучал в её голове, настойчивый, сладкий, как яд. И Агате так хотелось поддаться этому искушению. Сделать то, что он просил. Произнести те слова, которые, она чувствовала, откроют дверь в бездну, откуда нет возврата. Но ей было всё равно. Ей хотелось, чтобы они — все, кто её предал, кто оставил, кто сделал её такой, — пожалели.       Она приоткрыла губы и начала произносить эти непонятные слова, чувствуя, как язык сворачивается в непривычные формы, как воздух в лёгких становится плотным и тяжёлым.       Но резкая, острая боль пронзила её голову — как раскалённая игла, вошедшая прямо в центр лба. Агата зашипела, схватившись за виски. Слова застряли в горле. Она не смогла продолжить.       Вкус крови — солёный, металлический — предательски появился на её губах. Агата провела языком и почувствовала его. Потом — ещё одну каплю, ещё. Паника поднялась из глубины, заставив сердце биться быстрее. Она бросилась в ванную, не включая света, нашарила раковину и включила воду.       Струйка крови — алая, яркая, пугающе яркая — текла из её носа, падая в белую раковину, растекаясь по эмали причудливыми узорами. Агата смотрела на неё, не в силах отвести взгляд, и чувствовала, как сердце сжимается от ужаса.       Она действительно испугалась того, что только что пыталась сделать.       Не того, что могли бы сделать те слова — нет, — а того, как легко она согласилась. Как быстро её воля сломалась под напором тёмного шёпота. Как близка она была к тому, чтобы переступить черту, за которой не было возврата.       Она умылась холодной водой, смывая кровь, и долго стояла, сжимая край раковины, пока дыхание не выровнялось. Потом, скорее вернувшись в комнату, спряталась под одеялом — глубоко, с головой, — пытаясь отдалиться от вернувшихся к ней кошмаров и томительных мыслей о предательстве.       Под одеялом было темно. Тихо. И в этой тишине, в этом искусственном укрытии, она искала утешение — то самое, которое не могла найти в реальном мире. Она всматривалась в тёмное спокойствие своего убежища, но оглушительная тишина не оставляла её. Каждый вздох отдавался в ушах, каждое биение сердца казалось слишком громким.       Внутри неё бушевали противоречивые чувства: страх, пустота и ненависть к себе. За то, что всё зашло так далеко. За то, что она позволила этому случиться. За то, что в какой-то момент — нет, не в какой-то, а в очень отчётливый, ясный момент — она хотела произнести те слова. Хотела стать чудовищем, чтобы наказать других.       Каждый глухой трепет её сердца был привязан к тем моментам, когда она доверилась Элайдже. Его голос, его глаза, его объятия, в которых она чувствовала себя в безопасности. И теперь это доверие обернулось против неё, превратилось в острый осколок, который торчал в груди и не давал дышать.       Закутавшись в одеяло, она нажала пальцами на виски, пытаясь унять пульсирующую боль. И закрыла глаза, стараясь погрузиться в мир, где не существовали бы страхи и боль. Мир, где вместо этого были только спокойствие и светлые надежды на будущее. Мир, где она не была той, кто разрушил всё, к чему прикасалась.       Но спокойствие не приходило. Только тишина — давящая, вязкая, почти осязаемая. И мысли, которые продолжали кружиться, как стервятники над умирающей добычей.       «Я справлюсь, — прошептала она себе в темноту, но голос дрожал. — Я должна справиться».       А где-то там, на границе сознания, снова зашептал голос — тише, осторожнее, как змея, которая пробует, не замёрзла ли жертва, прежде чем укусить.       «Ты знаешь, где меня найти, — прошептал он. — Когда будешь готова».       Агата не ответила. Только крепче зажмурилась и спрятала лицо в подушку, надеясь, что когда откроет глаза, всё это окажется страшным сном. Но сон не заканчивался. Он только начинался.       

***

      Темнота окутала просторное помещение, в котором царила тишина. Тяжёлые бархатные портьеры были задвинуты, не пропуская дневной свет, и только редкие свечи в высоких подсвечниках отбрасывали на стены причудливые, пляшущие тени. Запах воска и старых роз смешивался с чем-то ещё — ладаном, смертью, той особенной, щемящей тоской, которая бывает только в местах, где прощаются навсегда.       Агата стояла в углу, в тени, подальше от чужих взглядов. Её чёрное платье словно сливалось с темнотой, делая её почти призрачной. Волосы, собранные в тугую косу, открывали бледное, осунувшееся лицо, и эта строгая, почти аскетичная причёска делала её образ ещё более уязвимым — будто она пыталась собрать себя воедино, но каждая новая потеря вырывала новый клок.       Глаза её были распухшими от слёз — красные, воспалённые, с тёмными кругами, которые говорили о бессонных ночах, о том, что она не спала, не ела, не жила последние дни. К горлу поднималось ощущение тяжёлого горя — плотного, как комок земли, который не вытолкнуть, не проглотить. Оно не оставляло места для светлых мыслей, для надежды, для чего-то, кроме бесконечной, глухой боли.       Перед ней, в гробах из красного дерева, покрытых блестящим лаком, лежал Джон. Джон Гилберт. Человек, которого она почти не знала — и который, как оказалось, был частью их жизни, их истории, их трагедии. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым, будто он наконец обрёл покой, которого не знал при жизни. Но этот покой казался насмешкой над теми, кто остался.       Эта жуткая реальность — гроб, цветы, застывшие лица — казалась слишком нелепой и несправедливой. Как можно хоронить кого-то, кто ещё вчера был здесь, говорил, спорил, дышал? Как можно смотреть на это и не сойти с ума?       Агата крепко держала за руку Аларика, который стоял рядом, и старалась передать ему хотя бы каплю своего внутреннего тепла. Его рука была холодной, безжизненной — как у статуи. Он смотрел в одну точку, не мигая, и в его глазах не было ничего — только пустота. Агата поглаживала его предплечье в попытке успокоить и себя, и его. Бесполезно. Боль нельзя унять прикосновениями.       С Еленой был Стефан — он стоял чуть позади, положив руку ей на плечо, и его присутствие было единственным, что удерживало её от того, чтобы упасть на колени. Елена не плакала. Её лицо было белым, как мел, и она смотрела на гроб с выражением, которое хуже любых слёз. Рядом с Джереми стояла Бонни — бледная, осунувшаяся, с красными глазами. Она держала его за руку, и их пальцы были переплетены так крепко, будто они боялись, что если разомкнутся — упадут в бездну.       Взгляды их друзей и знакомых были полны печали, шока и утраты. Кто-то шептал молитвы, кто-то просто молчал, глядя в пол. Все они потеряли кого-то — не только Джона, но и часть себя, ту веру в безопасность, которая теплилась в их сердцах.       За этот год Агата уже дважды пережила похороны. Сначала — отца. Потом — этот кошмар, эту насмешку судьбы. Каждая из этих потерь пронзала её душу, оставляя фонтан боли и страха за близких. Она думала, что привыкнет. Что станет легче. Но нет — каждый раз боль была новой, острой, невыносимой.       Глядя на своих друзей — на их бледные лица, на дрожащие плечи, на то, как они сжимают руки друг друга, — она чувствовала, как мир вокруг становится всё более серым и безжизненным. Краски уходили, звуки приглушались, и жизнь, ещё недавно полная надежд и планов, потеряла свой блеск. Каждый момент, связанный с воспоминаниями о счастье, казался таким далёким, будто их уже навсегда не существовало. Будто всё хорошее было не с ней, а с кем-то другим — с той Агатой, которая жила до всего этого кошмара.       — Почему жизнь так отвратительна? — шептались вопросы в её голове, но ответов не было. Никто не мог ответить. Ни боги, ни люди, ни она сама.       В такие моменты всё кажется бессмысленным. И агрессивный поток скорби — как горная река, сметающая всё на своём пути, — не давал удержать даже каплю надежды. Она была подавлена. Раздавлена. Сломлена.       Агата сжимала руку Аларика, словно искала опору, пока слёзы вновь заполняли её глаза. Она знала: всё ещё впереди. Им предстоит долгое испытание — год за годом, шаг за шагом, залечивая раны, которые никогда не заживут до конца. Но в данный момент ей было сложно представить, как можно справиться с этой умопомрачительной утратой. Как можно встать утром и не думать о том, кого больше нет.       Всё, что она могла сделать, — это опустить взгляд на свои ноги, на чёрные туфли, на тёмный, блестящий пол, в котором отражались свечи. И стараться сдерживать слёзы. Не потому, что плакать стыдно — а потому, что если она начнёт сейчас, то не сможет остановиться. И её крик разорвёт эту траурную тишину на куски.       «Смирись», — шептала она себе. Но голос в душе постоянно говорил ей другую правду. Более честную, более страшную: «Это не правильно. Ты не хочешь их терять. Ты никогда не хотела. И никогда не смиришься».       Тишина нависала над ними, как зловещий знак. В этой тишине не было утешения — только ожидание. Ожидание того, что кто-то заговорит первым. Что кто-то упадёт в обморок. Что кто-то заплачет в голос.       А в душе Агаты зарождалась новая волна боли — более глубокая, более тёмная, чем всё, что она чувствовала раньше. Боль от того, что она не смогла защитить их. Не смогла предотвратить. Не смогла быть достаточно сильной, достаточно умной, достаточно… хорошей.       Она подняла глаза на гроб, на спокойное лицо Джона, и подумала: «Ты хотя бы теперь в безопасности. Ты хотя бы больше не страдаешь. А мы… мы остались. И мы будем страдать за тебя».       Где-то в углу заиграла тихая, печальная музыка — орган, или виолончель, или просто ветер за окном, который оплакивал ушедших вместе с ними. Агата закрыла глаза и позволила себе слушать. Не думать. Не чувствовать. Только слушать — и ждать, когда это закончится.       Но это никогда не закончится. Боль останется. И они научатся жить с ней. Или не научатся. Время покажет. А пока — была только тьма, и тишина, и гроб из красного дерева, и слёзы, которые невозможно было остановить.       

***

      Агата несла корзинку с бутербродами, и её шаги были лёгкими, почти танцующими. Она с радостью предвкушала пикник, который, как ей казалось, был отличной идеей. Елена предложила отвлечь Джереми от горя, связанного с гибелью его родственников, и Агата поддержала её — иногда лучший способ справиться с болью — это просто побыть вместе, под открытым небом, среди зелени и смеха.       В городе сейчас шёл праздник — ежегодный фестиваль, посвящённый основанию Мистик Фолз. Улицы были украшены гирляндами и флагами, а большинство людей оделись в костюмы знатных дам и кавалеров XVIII века. Кринолины, камзолы, кружевные маски — всё это добавляло атмосферу сказочности к их задуманному отдыху. Будто время повернуло вспять, и они оказались в другой эпохе, где не было вампиров, проклятий и потерь.       — Ты притащила меня на девчачий фильм! — недовольно заметил Джереми, шагая рядом. Его лицо было хмурым, плечи напряжены, и он то и дело поправлял воротник рубашки, которая казалась ему неудобной. Недовольство его было очевидным, но он всё же пришёл — и это уже было маленькой победой.       — Нам надо выходить из дома, Джер, — произнесла Елена, держа в руках плед и озорно оглядывая окрестности, высматривая свободное место для их пикника. Солнце играло в её волосах, и она улыбалась — той особенной, тёплой улыбкой, которая появлялась, когда она забывала о проблемах. — На три часа отвлечёмся от реальности. Всего три часа.       — Так вот что мы делаем? — Джереми кривил лицо, как будто недовольство его не оставляло, но в голосе уже слышалась усталая покорность. — Притворяемся, что жизнь не полное дерьмо?       — Пойми, жизнь продолжается! — Агата, не сдержавшись, шутливо дала Джереми оплеуху по голове — не больно, а скорее по-дружески, как делала это с братом, когда он слишком сильно ныл. Джереми закатил глаза, но в их уголках мелькнуло что-то похожее на улыбку.       В этот момент к ним подбежала Кэролайн — весело, почти подпрыгивая в лёгких туфлях, которые, казалось, не касались земли. Её платье — яркое, цвета спелой вишни, с пышной юбкой и кружевными рукавами — развевалось на ветру. Она бросила несколько корзинок на траву и упёрла руки в бока.       — Привет! Кто проголодался?       — Вы что, серьёзно? — у Джереми вырвалось недоумение, когда он увидел количество еды.       — Да. Будем брать пример со Скарлетт, — произнесла Форбс, стараясь напомнить о том, как важен праздник. Она начала доставать пластиковые тарелки, раскладывая всё с улыбкой, и её движения были такими энергичными, что даже воздух вокруг, казалось, заряжался энтузиазмом.       — Говорю же, жизнь продолжается! — вмешалась Агата, радостно хомяча фрукты — сочные, сладкие, пахнущие летом. Она откусила кусочек яблока и засмеялась — звонко, заразительно, словно их смех был лучиком света в тёмные времена.       — Ладно, — сдался Джереми, опускаясь на расстеленный плед. — Что будем есть?       — Что-нибудь вкусненькое, — ответила Елена, удобно усевшись на траве и подмигнув своему брату. — Не дрейфь, Джер. Мы тебя ещё накормим.       Тёплый ветер шевелил траву, и вскоре все начали смеяться и распаковывать свои закуски. Кто-то достал бутерброды с ветчиной, кто-то — маленькие пирожные, кто-то — соломинки для лимонада. Агата откинулась на спину, глядя в небо, и чувствовала, как напряжение постепенно уходит. Солнце ласкало лицо, облака медленно плыли куда-то вдаль, и в этом небе, таком безмятежном, было что-то успокаивающее.       Джереми, не удержавшись, стал объяснять Агате, что эти фильмы — про любовь, про страдания, про бесконечные диалоги — просто ужасные, а не кино. Он жестикулировал, строил гримасы, и его бывшая хмурость сменилась живым, почти детским возмущением.       — В прошлые годы было ещё хуже! — воскликнул он, размахивая бутербродом. — Мы толкались сюда с самого утра, как будто за призом охотились! И все эти девчонки в платьях… брр.       — А тебе разве не нравятся девчонки в платьях? — поддела его Кэролайн, стрельнув глазами.       — Нравятся, но не когда их сто штук на квадратный метр, — парировал Джереми, и все рассмеялись — даже он сам, краем губ, но всё же.       В его словах звучала лёгкая нотка самоиронии, и Агата почувствовала, как в груди разливается тепло. Он пытается. Он старается. И это уже много.       Проходя мимо, Стефан — который, казалось, вышел из ниоткуда — утащил Елену, потянув её в сторону. Она даже не сопротивлялась, только рассмеялась и что-то шепнула ему на ухо, прежде чем они скрылись за деревьями.       Агата, заметив их, невольно улыбнулась и покачала головой.       — Как всегда, — с пониманием произнесла она, отправляя дружеский взгляд вслед подруге. — Вечно им надо уединиться.       — Оставь их, — Кэролайн пожала плечами, жуя виноградину. — У них там своя драма.       — У всех у нас своя драма, — тихо добавил Джереми, и в его голосе вновь проскользнула грусть.       Но Агата не дала ей разрастись. Она схватила горсть винограда и бросила в Джереми — одну ягоду, другую, третью. Тот возмущённо замахал руками, но через секунду уже смеялся, а Кэролайн поддержала игру, запулив в него малиной.       Так они и сидели — на пледе, среди цветов и смеха, окружённые людьми в старинных костюмах, под тёплым ветром и ласковым солнцем. И в этот момент, в этой простой, почти будничной сцене, было столько жизни, что Агата почти поверила: всё будет хорошо. Не сейчас, не завтра, но когда-нибудь.       Она откинула голову назад, закрыла глаза и вдохнула полной грудью. Воздух пах травой, цветами и свободой. И где-то там, за горизонтом, её ждало завтра — неизвестное, страшное, но не такое уж безнадёжное.       А пока — она просто наслаждалась моментом. Тем, который не отнять. Тем, который останется с ней навсегда.       Когда вернулась Бонни, она быстро поделилась новыми новостями о том, что происходит. Говорила тихо, но быстро, чтобы никто из посторонних не услышал. Агата слушала краем уха — ей не хотелось вникать в подробности, не хотелось снова погружаться в этот омут, из которого она только начала выбираться. Но, к их общему облегчению, Бонни заверила, что Стефан во всём разберётся. Он уже взял ситуацию под контроль, и, возможно, к вечеру всё утрясётся.       Две блондинки — Агата и Кэролайн — переглянулись. На их сердцах лежали недавние события, тяжёлые, как свинцовые плиты. Им не слишком хотелось вмешиваться в это особое кружево жизни своих друзей — в эти интриги, погони, магические разборки. Сейчас, здесь, на этом празднике, среди смеха и старинных костюмов, хотелось просто быть. Без обязанностей, без страха, без вечного ожидания удара.       Агата чувствовала, как тёплая атмосфера праздника наполняла её надеждой. Солнце светило не ослепительно, а мягко, золотисто, и его лучи касались кожи, как ласковые пальцы. Музыка, доносившаяся с главной сцены, была живой, ритмичной, и ноги сами начинали двигаться в такт. Люди вокруг улыбались, дети бегали с воздушными шарами, пары кружились в медленных танцах. И в этом потоке жизни, такой обычной и такой невозвратимой, Агата постепенно растворялась.       С каждой минутой они становились всё ближе друг к другу. Не словами — взглядами, полуулыбками, тем, как Кэролайн поправляла выбившуюся прядь у неё из причёски, как Бонни молча положила руку ей на плечо. Они могли зарядить друг друга позитивом, несмотря на тёмные дни, и именно это дало ей силы двигаться вперёд. Не забывать, не вычёркивать — просто… жить дальше.       Агата легла на колени Кэролайн, прямо на траву, положив голову подруге на мягкие, пахнущие цветами колени. И закрыла глаза. Тёплая ладонь Кэролайн легла ей на лоб, и она почувствовала такую поддержку, такое тепло, что на секунду ей показалось, что всё действительно будет хорошо.       Но вдруг в её голове раздались голоса.       Не те, французские, древние, которые принадлежали Разерии и её свите. Другие — пронзительные и чёткие, как гром в ясное небо. Они не шептали — они говорили. Уверенно, беспощадно, окончательно.       — Он мёртв, — произнесли они. — Теперь ему не нужно мстить.       Агата резко выпрямилась, чуть не скинув руку Кэролайн. Её сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле, глухо и тяжело. Она закашлялась — не от того, что подавилась, а чтобы скрыть волнующие эмоции, чтобы прогнать этот холод, который пробежал по спине. Она надеялась, что просто ослышалась, что ей показалось, что это ветер или музыка наложились на её уставший разум.       Но голоса повторили своё послание — чётче, настойчивее:       — Элайджа мёртв. Никлаус его убил.       Сердце её замерло на мгновение — казалось, время остановилось, воздух стал вязким, как смола. Она повернулась по сторонам, словно искала подтверждение своим страхам в глазах прохожих, в улыбках друзей, в безмятежном небе. Но никто не смотрел на неё с тревогой — они просто жили своей жизнью, не подозревая, что внутри неё только что рухнул целый мир.       «Это ложь!» — думала она, пытаясь отогнать чёрные мысли. «Просто очередной кошмар, очередное видение, очередная игра воображения».       Но в глубине души она знала: этот шёпот нельзя игнорировать. Он приходил неспроста. Он никогда не приходил неспроста. Игнорировать его — это не выход. Это было вряд ли просто плодом её воображения. Слишком реально, слишком больно.       Она ощущала, как тишина вокруг начинает давить — та самая, которая была наполнена музыкой и смехом, но для неё стала пустой, глухой, как дно колодца. Одиночество вдруг обострилось, став почти физическим, как лезвие, приставленное к горлу.       Одинокая слезинка скатилась по щеке — горячая, солёная, предательская. Агата быстро вытерла её, не желая, чтобы кто-то заметил перемену в её настроении. Она знала: если Кэролайн увидит, начнутся расспросы, утешения, объятия. А она не была готова говорить. Не была готова делиться этой болью, которая только что поселилась в груди.       Вокруг неё царила весёлая атмосфера — люди танцевали, дети смеялись, кто-то запускал воздушного змея. А у неё внутри словно завязался клубок боли и отчаяния, тугой, как узёл, который не распутать. Все разговоры, музыка и смех были далеки от её переживаний, как будто весь мир продолжал существовать без неё. И это было самое страшное — мир не остановился. Для всех он шёл своим чередом, а для неё замер на одном ударе сердца.       Агата попыталась сделать глубокий вдох — чтобы взять себя в руки, чтобы не разреветься здесь, на виду у всех, среди этого праздника жизни. Но дыхание застыло в горле, словно упущенная возможность. Она не могла вдохнуть, не могла выдохнуть — только смотрела куда-то вдаль, на линию горизонта, где небо встречалось с землёй, и думала о том, что он больше никогда его не увидит.       Она знала: потеря Элайджи потрясёт не только её — но и всех, кто его знал. Елену, которая заключала с ним сделки. Стефана, который верил ему. Бонни, которая боялась его. Всех, кто был частью этой древней, кровавой истории. Но сейчас, в эту минуту, она была одна со своим горем.       Она должна быть сильной. Должна сдержать слёзы, прогнать панику, сделать вид, что ничего не случилось. Но право на слабость и печаль затмевали все её внутренние установки. Потому что внутри неё жила не только Агата — там, в глубине, всё ещё теплилась Разерия, которая знала, что такое терять. И которая, возможно, сейчас плакала вместе с ней.       Как только она осознала, что её глаза снова наполняются слезами, внутри неё возникло чувство решимости. Не надежда — нет, скорее отчаянная воля к жизни, к тому, чтобы не сломаться. Она не могла позволить тёмным мыслям торжествовать над её духом. Не сейчас, когда вокруг столько людей, которые любят её. Когда её друзья — живые, настоящие — сидят рядом.       Пусть её горе останется в тени, пока она решит, как двигаться дальше. Она закопает его глубоко, на самое дно, и будет жить. Будет смеяться, есть фрукты, слушать музыку и делать вид, что всё в порядке. А потом, когда останется одна, — тогда и разберётся.       Агата быстро села, подержалась за плечо Кэролайн — чтобы не упасть, чтобы почувствовать опору, — и попыталась вернуть улыбку на уста. Улыбку, которая должна была обмануть всех. Даже себя.       — Всё будет в порядке, — произнесла она тихо, глядя куда-то сквозь подругу, сквозь деревья, сквозь время. — Всё будет хорошо.       Она сама не была уверена в своих словах. Внутри оставалось трепетное желание верить в лучшее — крошечный, почти потухший огонёк, который теплился где-то в глубине, под слоями боли, страха и отчаяния. Желание верить, что даже когда мир кажется сломленным, в нём есть место для чуда. Для надежды. Для того, чтобы однажды — не сейчас, не завтра, но когда-нибудь — ей стало легче.       И этот огонёк — слабый, почти невидимый — она берегла. Как единственное, что у неё осталось.       Друзьям позвонил Аларик. Его голос звучал напряжённо и обеспокоенно — таким Агата ещё не слышала его никогда. Слова падали тяжело, как камни: Елену и старшего Сальваторе похитили. Кто, зачем, куда — подробностей не было, только паника, которая передавалась через телефонную трубку, заставляя сердца биться быстрее.       Джереми, услышав эту новость, вскочил с места, будто его ударило током. Его лицо побелело, кулаки сжались, и в глазах загорелся тот опасный, почти безумный огонь, который появляется, когда человек теряет самое дорогое.       — Я сам пойду искать свою сестру, — заявил он, и голос его прозвучал глухо, с горькой решимостью, которая не терпела возражений.       Друзья пытались его переубедить — Кэролайн схватила его за руку, Бонни встала на пути, Агата открыла рот, чтобы сказать что-то успокаивающее. Но страх за судьбу Елены сжимал их сердца, и слова застревали в горле. Джереми был непреклонен. На его лице читалась ярость, смешанная с отчаянием, и эта решительность подстёгивала остальных. Они понимали: остановить его невозможно.       — Хорошо, — выдохнула Бонни, сдаваясь. — Но мы идём с тобой.       — Нет, — отрезал Джереми. — Вы ищите Деймона. Без него мы ничего не сделаем.       Девушки не теряли времени. Они обзванивали знакомых, обходили места, где можно было найти вампира, и вскоре — через бесконечные минуты тревожного ожидания — им позвонил сам Джереми. Голос его был сбивчивым, но в нём звучала надежда: он нашёл Деймона. В кафе.       Они побежали туда — по улицам, ещё полным праздничной суеты, сквозь толпы людей в старинных костюмах, которые смотрели на них с удивлением. Агата почти не замечала ни их, ни музыку, ни яркие гирлянды — только стук собственного сердца и лицо Джереми, которое они увидели, когда ворвались внутрь.       Но первое, что бросилось в глаза, была не его фигура у стойки.       Шериф Форбс стояла в центре зала, бледная, с трясущимися руками. А на полу — в луже крови, которая уже начала темнеть и сворачиваться, — лежал мёртвый парень. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но этот покой был страшнее любого крика.       Агата замерла. Кэролайн ахнула. Бонни прижала ладонь ко рту. Эта сцена — шериф, мёртвый подросток, запах крови, смешанный с ароматом кофе и выпечки, — шокировала их до глубины души.       — Бонни, — вдруг произнесла ведьма, и голос её был странно спокойным, почти отрешённым, — я знаю, как вернуть его к жизни.       Все обернулись к ней.       — Ты… что? — переспросила Кэролайн, не веря своим ушам.       — Я знаю, как, — повторила Бонни, и в её глазах зажглась та решимость, которую Агата видела только в самые критические моменты.       Собравшись с силами, они отправились в заброшенный дом — то самое место, где когда-то держали пленников, где стены помнили крики и кровь. Теперь оно должно было стать местом надежды.       Бонни, казалось, умоляла спасти предков своего возлюбленного — или, может быть, саму возможность вернуть кого-то, кто был важен. Её слова были сбивчивыми, полными слёз и отчаяния. Она ходила по комнате, жестикулировала, сжимала руки, и вокруг неё витала атмосфера неуверенности.       — Прошу, — прошептала Агата, обращаясь не к Бонни, не к друзьям, а к тем, кто жил в ней, к голосам, которые всегда знали больше, чем она. — Помогите, пожалуйста.       Ей было трудно смотреть на страдания подруги. Душа наполнялась тоской, смешанной с бессилием. Она не могла сделать ничего — только просить. Только молить тех, кто когда-то ответил ей.       И голоса в голове — отголоски сомнений, древние шепоты — не молчали. Они шипели, как змеи, предостерегая:       «Ты не должна вмешиваться в дела Беннетов. Они не помогли вам. Зачем вы должны им?»       Но Агата не слушала. Она продолжала молить. Внутри появилась такая сильная жажда к действию, такая отчаянная вера, что, наконец, на её немой крик раздался ответ — чёткий, властный, не терпящий возражений:       «Хорошо! Мы сделаем всё, что сможем!»       — Агата, — Бонни подошла к ней, схватила за руку, и её пальцы были ледяными, дрожащими. — Что мне делать? Что делать?       Внутри Агаты снова зашептали — на этот раз мягче, почти ласково:       «Теперь эта девочка — наш должник. Когда мы попросим, она не должна будет вмешиваться».       Агата трепетала от внутреннего напряжения. Она благодарила — беззвучно, одними губами, — и шептала, что сделает всё, что в её силах.       — Всё будет хорошо, — сказала она Бонни, сжимая её руку в ответ. — Делай, что должна. Всё получится.       Бонни выпрямилась. Её глаза — заплаканные, красные, но уже не пустые — смотрели на Агату, и в них переплетались страх и надежда. Она искала поддержки, произносила что-то под нос — заклинание или молитву, — и её голос всё сильнее наполнялся отчаянием. Девушка всхлипывала, и вдруг — в этом всхлипе, в этом надломе — показалось, что что-то должно измениться.       И это изменилось.       Внезапно Джереми очнулся.       Это произошло без предупреждения — просто его глаза открылись, он глубоко вздохнул и сел, озираясь по сторонам, будто не понимая, где находится. Бонни, не веря своему счастью, бросилась к нему. Радость разлилась по её лицу — такая яркая, такая живая, что Агата почувствовала, как в груди оттаивает что-то заледеневшее.       — Джереми! — закричала Бонни и обняла его, прижимая к себе, не в силах сдержать всё нарастающее облегчение.       Он был жив. Он дышал. Он вернулся.       Их взаимодействие — эти объятия, этот тихий шёпот, эти слезы на щеках — было как солнечный луч среди тёмных облаков, как первый цветок после долгой зимы. Агата смотрела на них и чувствовала, как внутри неё смешиваются облегчение и горечь. Они спасли его. Но какой ценой?       Она почувствовала, что её присутствие здесь стало лишним. Джереми и Бонни нуждались только друг в друге — в этом маленьком, хрупком моменте воссоединения, который не должен был никто нарушать.       Агата быстро вышла из кафе, не прощаясь. Свежий воздух ударил в лицо — прохладный, с запахом осени и увядающих листьев. Она села в свою машину и, полная решимости, завела двигатель. В голове гудело, сердце колотилось, но внутри, где-то глубоко, крепла уверенность: она сделала правильный выбор.       Она оставила пару наедине с их радостью. Аларик сказал, что отвезёт их по домам — его голос был усталым, но спокойным. Агата кивнула и уехала.       Чёрная «Субару» вырулила на пустынную улицу, и в зеркале заднего вида огни города становились всё меньше, пока не превратились в далёкие, мутные пятна. Агата сжимала руль, смотрела на дорогу и думала о том, что впереди — ещё много испытаний. Битва не закончена. Потери не исчерпаны. Но она не сломается.       Ощущая смешанные чувства — и боль, и надежду, и тупую, ноющую усталость, — Агата знала: в её сердце зреет решимость идти до конца. Что бы ни случилось. Кто бы ни встал на пути.       Она вжала педаль газа, и машина рванула в ночь, оставляя позади прошлое и приближая то, что должно было стать будущим. Каким бы страшным оно ни было.       

***

      Агата стояла на пороге квартиры Аларика Зальцмана, её сердце колотилось от волнения. Каждый удар отдавался в висках, в груди, в кончиках пальцев. Елена позвонила ей и сказала, что Деймон умирает, и нужно торопиться. Голос подруги был срывающимся, полным отчаяния, и Агата сразу поняла: время на исходе. Единственный план, который пришёл ей в голову, — это пойти к Клаусу и попросить о помощи. Этот шаг был рискованным, граничащим с безумием, но что ещё оставалось делать? Смотреть, как умирает ещё один друг? Нет.       Внутри неё сразу зашептали голоса. Не те, что с французским акцентом, а другие — тревожные, осторожные: «Ты с ума сошла? Он убьёт тебя! Ты помнишь, что он сделал с твоими близкими?» Но среди них отчётливо прозвучал один — властный, спокойный, почти ласковый.       «Иди, — сказала Разерия. — Ты должна идти. Он не причинит тебе вреда. Не мне. Не тебе».       Агата вздрогнула, но не ответила. Она сделала глубокий вдох и постучала.       — Дорогая, что ты тут делаешь? — произнёс Клаус, появляясь на пороге. Его глаза исследовали её, и в них мелькала лёгкая насмешка, но за ней чувствовалось напряжение — будто он уже знал, зачем она пришла.       — Ты знаешь, как спасти Деймона? — Агата старалась, чтобы голос звучал твёрдо, но внутри всё дрожало. — Что тебе нужно, чтобы спасти его?       Клаус только усмехнулся, его голос был полон презрения.       — Ха, ты думаешь, что я помогу тому, кто пытался нарушить мои планы?       Внутри Агаты снова зазвучал голос Разерии — на этот раз нетерпеливый, почти требовательный:       «Он играет с тобой. Он хочет, чтобы ты умоляла. Не унижайся. Скажи ему правду — что ты здесь ради друга, а не ради себя».       — Помоги мне, — сказала Агата, делая шаг вперёд. — Ты хотел защитить меня, так ведь? Потому что я похожа на твою мёртвую подружку. Я готова сделать всё, чтобы защитить остатки своих близких.       Она вошла в дом, уверенно подходя к столу и усаживаясь на барный стул. Ей не хотелось, чтобы он заметил её страх, который будоражил внутренние переживания. Ноги дрожали, но она скрестила их под стулом, надеясь, что Клаус не заметит.       «Умница, — прошептала Разерия. — Ты держишься лучше, чем я ожидала. Но он не сдастся так легко. Он захочет сломать тебя».       Клаус уселся на диван, где стоял Стефан, и взял в руки стакан, наполненный виски. Он крутил его в пальцах, наблюдая за янтарной жидкостью, и произнёс с лёгкой иронией:       — Ты на неё не похожа. Слишком упрямая и дерзкая.       — Агата, уходи! — вдруг выкрикнул Стефан, чувствуя напряжение в воздухе. — Я во всём разберусь!       — Нет, — возразила Агата, её голубые глаза сузились. — Деймон при смерти, ему срочно нужно лекарство.       «Видишь? — снова зазвучал внутренний голос. — Он не тронет тебя. Но он хочет, чтобы ты сломалась. Не дай ему этого».       — Ты не понимаешь, — произнёс Клаус, проникая вглубь её эмоций. — Что, если я решу не жалеть и не помогать?       — Если ты не поможешь, это будет на твоей совести, — сказала Агата, стараясь, чтобы голос звучал хладнокровно, хотя внутри всё кипело.       Она чувствовала, как напряжение между ними растёт, словно перед бурей. Внутри неё голоса спорили: «Он блефует!», «Он убьёт её!», «Не верь ему!». Но Разерия перекрыла их всех:       «Послушай меня, Агата. Он не убьёт. Он не может. Но он хочет, чтобы ты попросила. Выпусти меня. Всего на минуту. Я поговорю с ним. Я знаю, как до него достучаться».       — Нет, — прошептала Агата одними губами, не для Клауса — для неё.       «Ты умрёшь, — холодно отрезала Разерия. — Или он сломает тебя. Выбери: гордость или жизнь твоего друга».       Агата не успела ответить.       Клаус резко поднялся на ноги — так быстро, что она отшатнулась. Её инстинкты закричали: «Беги!», но ноги не слушались. Прежде чем она смогла понять, что происходит, он грубо толкнул её к стене. Тело врезалось в прохладную поверхность, и она инстинктивно начала бороться, но его рука крепко держала её за запястья, а его гораздо более высокое тело прижималось к ней. Это было ужасно близко. Ударить его было бесполезно.       «Видишь? — закричала Разерия внутри. — Он не остановится. Выпусти меня, или ты умрёшь здесь и сейчас!»       Агата понимала, что завтра у неё обязательно появится синяк. Со всей силой, которую она могла собрать, она вонзила лоб в его грудь, но удары отскочили, как мяч. Боль пронзила её, когда она ударилась о стену позади. Глаза мгновенно заполнились слезами от физического страха.       — Что ты делаешь? — проговорила она сквозь кашель, осознавая, что не может больше дышать.       «Выпусти меня! — голос Разерии стал почти истеричным. — Я спасу тебя! Я сделаю так, что он отпустит! Только позволь!»       Клаус продолжал держать её. Его крепкие руки швырнули её ладони вверх, пальцы другой руки обвились вокруг её шеи и сжались. Агата оказалась в полном замешательстве и ужасающей безысходности.       Девушка была уверена, что её конец близок. Она отчаянно пыталась избавиться от его хватки, но он не уступал ни на дюйм. Его нижняя часть тела плотно прижималась к ней, оставляя её без возможности вывернуться. Она начала задыхаться от непрерывного давления.       «Агата! — в последний раз крикнула Разерия. — Ты умрёшь! Твои друзья умрут! Отдай мне контроль! Я обещаю, я не наврежу им. Я просто поговорю с ним. Ты же знаешь, он слушает меня».       Внутренние тьмы начали накрывать её. На мгновение её жизнь пронеслась перед глазами. Боже, ей всего восемнадцать, она не хотела умирать. Её слезящиеся глаза встретились с холодным, расчётливым взглядом Клауса, и в этот момент что-то в ней сломалось.       — Хорошо, — прошептала она, не для него — для той, что жила внутри.       «Согласна?» — переспросила Разерия, и в её голосе прозвучала жадная, почти звериная радость.       — Да, — выдохнула Агата, и её тело расслабилось.       Его хватка на её горле немного ослабла. Она с трудом втянула в себя воздух, как будто вернулась из далёкого путешествия. Было недостаточно, лёгкие страдали, но всё же она ощутила мгновение свободы. Клаус находился рядом, удерживая её, но в этот момент она почувствовала, что он не испытывает злобы.       А внутри, в самой глубине, Разерия рассмеялась.       Тихо, победно, со сладким, как яд, удовлетворением. Её смех разнёсся по сознанию Агаты, вытесняя остатки страха, заполняя собой все пустоты.       «Наконец-то, — прошептала она. — Наконец-то ты поняла».       Глаза Агаты закрылись. На секунду. Всего на секунду. А когда открылись — в них уже не было её. Или было, но уже не одна.       Разерия медленно обводила взглядом комнату, не останавливаясь ни на одном предмете, словно внутренний шторм не давал ей сосредоточиться. Но вскоре её глаза наткнулись на Клауса, и в груди замерла тревога — не та, что у Агаты, а другая: старая, знакомая, выжженная веками.       — Сейчас же отойди от меня! — произнесла она, и её голос звучал холодно, словно ледяной ветер проникал в самую душу. Чёрные глаза — не голубые, не Агатины — буравили его лицо. В этот момент она понимала: готова защитить себя любой ценой. Эту хрупкую оболочку, этот временный дом, который она не намерена была терять.       — Я ведь показал, что нельзя мне грубить, дорогая, — усмехнулся Клаус, но в его тоне ощущалась затаённая тень раздражения. Он узнавал её. С каждым словом — всё больше.       — Не смей даже думать, что это повторится, Ник! — Разерия не повысила голос. Она не нуждалась в этом. Её тихая, ледяная властность была страшнее любого крика. — Я предупреждаю тебя.       Она ни на секунду не отводила взгляда. Имя «Ник», сорвавшееся с её губ, заставило его замереть. Слово, которое никто не смел произносить, кроме неё. Детская злость, привычная и почти родная, мелькнула в его глазах, но он промолчал.       Все в комнате замерли. Стефан, застывший у стены, даже дышать перестал. Джереми, пришедший в себя, смотрел на неё с непониманием и страхом. Напряжение перерастало в нечто невыносимое, почти физическое. Клаус коснулся своего лица, осознавая тяжесть её слов.       — Ты уже и так натворил много, — произнесла Разерия, переведя взгляд на Стефана — пустой, сильный, не терпящий возражений. — Так дай брату этого парня свою кровь. И мы поговорим.       Она подошла ближе к Клаусу — вплотную, почти касаясь его грудью. И тихо, только для него, прошептала:       — Нам есть о чём поговорить, милый.       Под его холодным взглядом она обошла мужчину и направилась на кухню, не оборачиваясь. Каждый её шаг был уверенным, каждое движение — выверенным. На столе она быстро схватила нож и маленькую бутылочку, протянув их ему. Взгляд Клауса прояснился — он узнал этот жест, эту привычку командовать, не спрашивая. Он послушно взял нож, порезал руку и позволил каплям своей крови заполнить ёмкость почти до краёв.       — Кэтрин, иди сюда, — позвал он, и вампирша, послушно, без колебаний, подошла к ним. В её глазах застыл страх — не перед ним, перед той, кто стояла сейчас перед ней в юном теле.       — Ты свободна. Отнеси это Деймону, — Клаус произнёс это как приказ, но Кэтрин уже сделала шаг к двери, когда Разерия схватила её за предплечье.       — Кэтрин, — голос её был мягким, почти ласковым, но от этого ещё более жутким. — Не забывай: нужно платить долги. Сначала самые малые. А дальше ты знаешь, что делать. Надеюсь, мы больше не встретимся. Моё прощение дорого стоит, но ты его получила. Так что надеюсь, ты примешь это как дар.       — Конечно, — Кэтрин кивнула, не поднимая глаз. — Я всё поняла. Я верну всё. Не подведу.       Она выскользнула за дверь, и Разерия проводила её взглядом — равнодушным, почти скучающим.       Потом она повернулась к Клаусу.       — Ты ничего не изменишь, — стремительно произнесла она, и в её голосе зазвучал гнев — тот самый, который она сдерживала веками. — Ничего, Клаус.       Стефан, всё ещё стоявший на коленях, поднял голову. Его волосы рассыпались по плечам, глаза были мокрыми.       — Она не принесёт ему лекарство! — выкрикнул он, и в его голосе звучала отчаянная надежда.       — Нет, принесёт, — Разерия даже не взглянула на него. — Прости, но я не могу спасти и тебя, дорогой. С твоим братом всё будет хорошо. А теперь оставь нас двоих.       Она дотронулась до лица Стефана — легонько, почти по-матерински, — и улыбнулась. Доброй, но пустой улыбкой, от которой у него побежали мурашки.       Клаус смотрел на неё с грустью — и с какой-то тайной, которую он не решался открыть. Его глаза — тёмные, соблазнительные, полные боли — притягивали её внимание, будто искали ответ.       — Как же? — спросил он, и голос его дрожал.       — Ты натворил много дел, — произнесла она с упрёком, и в этом упрёке была не только злость — была обида. — И я не позволю тебе легко выйти из этого.       — Не смей звучать так, — прошептал он, делая шаг к ней.       — Ты не можешь просто забрать меня у друзей и думать, что я это приму, — её голос охрип, но не сломался. — А что будет дальше, а?       Клаус замер. На мгновение все звуки стихли, и остались только их взгляды, столкнувшиеся в беззвучной буре.       Он схватил её за лицо и прижал к барной стойке, заставив смотреть прямо в глаза. На этот раз она не сопротивлялась. Клаус наклонился к её плечу, прижимая лоб к её коже, и его дыхание было горячим, тяжёлым.       — Как? — прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, что Разерия на секунду забыла, как дышать.       Он резко, крепко обнял её — не как врага, не как игрушку, а как единственное, что у него осталось.       — Душа моя, — произнесла она, и её голос дрогнул, — ты натворил много дел.       Она чувствовала его отчаяние, его страх потерять её снова. И это делало её уязвимой.       Немного отстранившись, Клаус всматривался в её лицо — в эти чужие черты, но такие родные глаза.       — Я стал гибридом, — сказал он, и в его голосе звучала тяжесть. — Ведьмы очень недовольны, я знаю. Но я не знал! Я бы не убил тебя, любовь моя.       — И что? — Разерия покачала головой. — Как ты видишь, на мне останутся следы после твоих так называемых знаков любви. Они — эти ведьмы — спорят, кричат и перечат мне! Если ты хочешь, чтобы они тебе помогли, придётся молить на коленях.       — Нет, — он сжал челюсти. — Я не буду. Это моё дело, а не их. Они ошибаются, думая, что мне нужна их помощь.       Она почувствовала, как его руки сжались сильнее, будто он боялся, что она растворится. Как сон. Как призрак.       — И что будет дальше? — спросил он, и его голос был полон отчаяния.       Разерия закрыла глаза. В его объятиях, в этом странном, противоречивом жесте — угрозе и мольбе одновременно — она чувствовала себя… расслабленной. Впервые за долгое время. Не нужно было притворяться, не нужно было носить маску.       Но она открыла глаза и отстранилась. Резко, жёстко.       — Я собираюсь уходить, — сказала она твёрдо. — Пока те, кто предан тебе, не разочаровались окончательно. Я уйду, потому что не могу смотреть, как они отвернутся от тебя. Хватит на сегодня. Я устала. Мне больно.       Она говорила спокойно, сопоставляя слова с внутренними переживаниями. На её шее уже начали проступать тёмные пятна — последствия их встречи.       — Не оставляй меня, — Клаус заходил по комнате, быстрыми, нервными шагами. — Ты не можешь просто так уйти.       — Могу, душа моя, — усмехнулась она, и в этой усмешке была горечь. — Я не могу видеть тебя. Ты знаешь, какая я: ревнивая, разочарованная, злая. В ближайшее время я не хочу тебя видеть — мне нужно остыть. И ты это прекрасно понимаешь. Так что не держи меня.       Она убрала пряди волос с лица, поправила воротник. Улыбнулась — грустно, почти нежно. Подошла к Клаусу, коснулась его щеки губами — легонько, как прощание. И отступила к выходу.       — Разерия… — проговорил он, но она не обернулась. Только дверь захлопнулась за ней, оставляя его одного.       Клаус остался стоять у стены, неподвижный, подавленный. Он желал её увидеть, но теперь, глядя на закрытую дверь, чувствовал лишь разочарование в себе. Как он мог позволить себе навредить ей? Ему оставалось только ждать, когда она вернётся. Надежда тлела внутри, как усталый огонёк, ожидающий нового разжигания.       А где-то в коридоре, не оглядываясь, шла Разерия. Сжимая кулаки, сжимая зубы, сдерживая слёзы, которые не имели права пролиться. Она была той, кто не плачет. Той, кто не прощает предательства. Но сейчас, внутри, в глубине, где жила Агата, кто-то плакал за них обеих.       — Я вернусь, — прошептала Разерия в пустоту. — Но не сегодня. И шаги её затихли в ночи, оставляя за собой только эхо.