Глава 24.
2 июня 2026 г., 11:45
Глава 24.
«— Ты сегодня свободна, Разерия? — спросил Ник, его голос звучал не слишком настойчиво, скорее лениво, как у человека, который уже знает ответ. — Никуда не собираешься? — Нет, — ответила она с лёгким вздохом, отводя взгляд к окну. — На дворе дождь. Действительно, за высокими окнами поместья уже несколько часов лило как из ведра. Вода стекала по стёклам мутными ручьями, скрывая серое небо, и где-то вдалеке грохотали раскаты грома. День был промозглым, тёмным, и даже камин с трудом разгонял сырость. — Тогда зачем ты надела шёлковое платье? — обронил он с лёгкой улыбкой, рассматривая её наряд. Тонкая, переливающаяся ткань струилась при каждом движении, открывая плечи и ключицы, а красный камень на шее — тот самый, подаренный им, — горел в полумраке. — Надеюсь, никто не придёт? — произнесла Разерия с явной надеждой в голосе, поправляя выбившуюся прядь. — Насколько я знаю, никто, — начал Ник, но она перебила его, не дав закончить. — Тебе надлежит сейчас быть в гостиной, Ник. Уже целый час, как пообедали; я думала, ты давно ушёл. — Сэмюэль не так часто избавляет нас от своего гнусного присутствия, — произнёс Ник с отвращением, и его лицо скривилось, как от кислого. Молодой лорд, двоюродный брат её невесты, вечно лез не в свои дела, задавал неудобные вопросы и слишком долго задерживался там, где его не ждали. — Я сегодня не стану больше работать. Побуду с тобой. — Но ведь Элайджа расскажет, — заметила Разерия, и в её голосе прозвучала тревога — не за себя, за него. — Брату уехал в соседнем графстве, — уверенно сказал Ник, и его губы тронула самодовольная усмешка. — Он там провозится до вечера и ничего не узнает. Он подошёл к огню, уселся в кресло, вытянув ноги к камину, и погрузился в свои мысли. В комнате запахло дымом и дождём, и где-то в углу тихо шуршала служанка Лиза, расчёсывая волосы Разерии. Разерия скрестила брови, размышляя о том, как к приходу гостей подготовить обстановку. Французские дамы, её детские подруги, уже долгое время обещали приехать, и теперь, наконец-то, они были на пути. Хотя дождь на улице мог задержать их, она всё равно понимала, что нужно быть готовой. — Мэри, Каролина и Милена собирались приехать сегодня днём, — сказала она, помолчав минуту. — Так как пошёл дождь, я их не жду. Но всё же они могут приехать, а если они явятся, тебе ни за что не про что наговорят — зачем же рисковать? Опять вы будете ссориться из-за ваших разногласий. — Вели Саре сказать гостям, что ты занята, Разерия, — настаивал Ник, и его голос стал нетерпеливым, почти грубым. — Не гони меня ради этих твоих жалких и глупых друзей! Я готов иногда посетовать, что они… Нет, не стану! — он оборвал себя, сжав челюсти. — Что они… что? — вскрикнула Разерия, резко поворачиваясь к нему. В глазах её вспыхнул недобрый огонь. — Ох, Лиза! — добавила она капризно, дёрнув головой. — Ты так долго расчёсываешь мне волосы, что они перестанут виться! Довольно, оставь меня в покое. Служанка испуганно отступила и, присев в реверансе, выскользнула из комнаты. — На что же ты «готов посетовать», Ник? — Ничего… — он неопределённо махнул рукой. — Только взгляни на эти картины на стенах! — Ник указал на полотно у окна, где был написан портрет Разерии — его рукой, его любовью. — Когда последний раз я тебя нарисовал? Я отмечаю дни. И когда это было в последний раз? Очень давно! — Да… — Разерия вздохнула, но в голосе её появилось раздражение. — Но это очень глупо. Точно, мне не всё равно! — и она добавила тоном обиды. — И какой в этом смысл? — Показать, что мне-то не всё равно, — произнёс Ник, и в его глазах, ещё секунду назад уверенных, зажглась растерянность. — И я должна всегда сидеть с тобой? — продолжала она, и раздражение её росло, как пламя. — А что мне в этом проку? О чём все твои разговоры? Да ты мог бы с тем же успехом быть и вовсе немым или младенцем бессловесным! Ведь что бы ты ни говорил, что ни делал, разве ты можешь меня развлечь? Тебе лучше сидеть с теми женщинами! — Ты никогда не жаловалась раньше, что я неразговорчив или что моё общество тебе неприятно! — вскричал Ник, и в его голосе прозвучала горечь — настоящая, незащищённая, которую он редко кому показывал. — Да какое же это общество, когда люди ничего не знают, ни о чём не говорят! — проворчала она, резко повернувшись, и её шёлковое платье взметнулось, как крыло. Она почти выбежала из комнаты, оставив Ника в полном недоумении, с рукой, всё ещё протянутой к ней. Дверь за ней захлопнулась. Её сердце колотилось в груди, и каждый удар отдавался в висках. Она чувствовала, что между ними возникло недолгое, но острое непонимание, и теперь одиночество накрыло её, как утренний туман, который не разогнать и солнцем. Разерия искала не просто разговор — она желала чувствовать, что её понимают, что она не одна. Не просто слушают — слышат. Не просто смотрят — видят. Рассерженная, она не знала, как сейчас могла быть рядом с Ником, чтобы быть немного свободной от этого давления. Она прислонилась спиной к холодной стене коридора, прижала ладони к щекам и прошептала: — Зачем я так? Зачем? Но ответа не было. Только дождь барабанил по окнам, и где-то внизу Лиза тихо переговаривалась с Сарой. А в гостиной остался Ник — один, перед огнём, с её портретом на стене и с тяжёлым чувством, что он снова сделал что-то не так. Хотя, может быть, он просто был собой. И этого, как всегда, оказалось недостаточно.»***
Агата сидела на подоконнике, поджав одну ногу под себя, а второй покачивая в такт мелодии, которая застряла в голове и никак не хотела её покидать. Она напевала под нос — тихо, почти беззвучно, — и этот простой, почти детский жест вдруг вернул её в другое время, в другой дом, где было тепло и безопасно. Привычка напевать, когда думаешь или когда тебе спокойно, всплыла в ней с новой силой, и теперь она нежно тянулась к воспоминаниям об отце. Виктор часто так делал. Когда готовил ужин, когда работал над лекциями, когда сидел в своём старом кресле с книгой — он напевал. Негромко, чуть фальшиво, но с такой любовью к каждой ноте, что дом наполнялся не просто звуками, а чем-то большим. Музыкой и смехом. Жизнью. Агата помнила, как с пяти лет следила за его занятиями, сидя на ковре и перебирая игрушки, и повторяла за Мораном — не слова, а интонации, подпевая ему на своём детском, бессвязном языке. Он смеялся, гладил её по голове и говорил: «Растёшь, маленькая моя». И она росла — в музыке, в тепле, в уверенности, что этот мир не так уж страшен. Она вспомнила тот момент, когда услышала свою первую песню — не колыбельную, а настоящую, взрослую. Это была The Police — «Don't Stand So Close to Me». Её часто слушал Марк Битлер, лучший друг отца и её крёстный. Они с Виктором могли спорить до хрипоты о музыкальных вкусах друг друга, а потом вместе смеяться и открывать новую пластинку. В детстве Агате очень нравилось, как они весело шутили, как их голоса переплетались, создавая ту особую атмосферу уюта и тепла, которую она потом так редко встречала в жизни. Воспоминания о том времени согревали её сердце. Агата понимала: музыка была не просто звуками. Это были мгновения счастья, единения и чувств, пронзающие даже самые тёмные моменты жизни. Она продолжала напевать мелодию — тихо, непринуждённо, — и голос её звучал как эхо из той, прошлой жизни, когда всё казалось простым и понятным. Но с каждым новым аккордом, вновь звучащим в её голове, непроизвольно возвращались и тени прошлого. Она вспомнила, как Виктор, сидя за роялем, вёл её в мир музыки — сначала осторожно, ставя её маленькие пальцы на клавиши, потом уже серьёзно, разбирая с ней гаммы и этюды. Музыка не просто занимала её время, но оказывала влияние на её мысли и эмоции, научила её чувствовать и переживать. Без неё она, возможно, была бы другой — более жёсткой, менее восприимчивой к красоте. Забыв о тревогах настоящего, Агата погрузилась в размышления, позволяя мелодии заполнять пространство вокруг. За окном медленно умирал день, и где-то там, вдалеке, уже зажигались первые фонари. Но она была здесь — на подоконнике, в своей комнате, с воспоминаниями, которые грели лучше любого огня. Во время этой маленькой духовной практики — она не знала, как ещё это назвать, — она ощущала себя ближе к своему отцу, к его памяти, к тому теплу, которое он когда-то дарил. Это напоминание о его любви и поддержке возвращало ей силы, и для неё ничто не могло быть более важным, чем находить утешение в музыке и воспоминаниях. Даже когда мир вокруг рушится. Даже когда завтра не сулит ничего хорошего. Агата закрыла глаза, откинула голову на холодное стекло и запела чуть громче — не для кого-то, для себя. И где-то там, внутри, Разерия молчала, не смея нарушить эту хрупкую, такую личную тишину. «Девочку кружил бородатый мужчина. Его сильные руки, привыкшие к тяжёлой работе на лесопилке и умевшие держать барную стойку, сейчас были нежны, как у матери. Он подкидывал её над собой — высоко, почти до самых облаков, — и она, смеясь, просила подбрасывать ещё выше. Вокруг них царила атмосфера веселья и беззаботности. Летний луг пах травой и дикими цветами, солнце золотило кудряшки, которые весело болтались, игриво попадая ей в лицо. Два хвостика, завитые в тугие пружинки, подпрыгивали в такт каждому движению. Белое платье в мелкий цветочек легонько вздымалось на ветру, а маленькие белые туфельки почти застряли в траве — ребёнку это не нравилось, но она не собиралась прекращать веселиться. Маленькими ручками она поправляла свои кудряшки каждый раз, когда её поднимали на руки, и мужчину это искренне забавляло. Пухлые щеки надувались, как у бельчонка, который наелся орехов, и эта картинка вызывала улыбку у всех, кто наблюдал за их игрой. — Хватит её баловать! — рявкнул другой мужчина, с лёгким смехом пытаясь аккуратно выхватить свою дочь из рук приятеля. — Если когда вернёмся домой, она заставит меня повторять такие выкрутасы, я тебя задушу, Марк! Старик — если так можно было назвать крепкого, широкоплечего мужчину с весёлыми морщинками вокруг глаз — с доброй ухмылкой шутливо наклонился к своему другу. — Да давай я заберу малышку Агату себе! — усмехнулся Марк, крепко обняв девочку, которая повисла у него на шее, как маленькая обезьянка. — Я готов хоть каждый день её так катать. Ангелок, хочешь покататься? — Да! Папа, можно? — радостно ответила девочка, её глаза светились от восторга так ярко, что, казалось, могли затмить само солнце. Марк аккуратно поставил крестницу на пол и присел к ней, чтобы быть на одном уровне. Но в его воображении это выглядело куда лучше, чем на самом деле: его фигура, напоминавшая большого медведя, наклонившегося к маленькому кролику, весело приводила всех в восторг. — Марк! — Виктор подошёл ближе и положил руку на плечо друга. — Конечно, солнышко. Ты можешь, но только осторожно, держись за волосы дяденьки, — подмигнул он, искренне гордясь своей дочерью. Битлер округлил глаза и, не заметив этого, зарычал на своего друга, как будто предупреждая о последствиях. Рык был таким театральным, что Агата — маленькая, смешливая — рассмеялась ещё громче. Малышка, не переставая смеяться, потянулась к шее своего крёстного, обхватила её руками, и её смех наполнил пространство теплом и беззаботностью. Эти мгновения были как россыпь счастья, которые навсегда закрепились в её памяти. Каждый смех, каждый поцелуй, каждое обнимание становились не просто мгновениями — они вплетались в ткань их дружбы и семейных уз, указывая на те маленькие радости, что наполняли их жизнь смыслом. Агата чувствовала, как сильные руки Марка снова подхватывают её, как ветер играет с платьем, как папа стоит рядом и улыбается — той самой улыбкой, которую она потом узнавала из тысячи. И в тот момент, в том далёком, почти забытом лете, ей казалось, что так будет всегда. Что они всегда будут вместе. Что этот смех никогда не смолкнет. Но время — беспощадный и быстрый. Оно забирает людей, оставляя только воспоминания. И только музыка, которую они слушали тогда, и этот смех, и эти руки — они остаются. Навсегда. В ней.» Агата вслушивалась в то, что происходило на кухне — звон посуды, приглушённые голоса, смех Кэролайн, — и, поймав умиротворяющую тишину, наконец позволила себе расслабиться. Внутреннее напряжение, которое преследовало её последние дни, начало утихать, и она почувствовала, как подступает долгожданное облегчение. Где-то там, на кухне, жизнь текла своим чередом, и это было хорошо. Вернувшись к дивану, она схватила ноутбук и, став на мгновение в раздумьях, отнесла его к тумбочке, заваленной потрёпанными книгами. Открыв нижний ящик, она спрятала его среди свитеров и кофт, словно пытаясь утаить часть своей жизни от посторонних глаз. Каждый предмет — старый шарф, подаренный Дженной, потрёпанный детектив, который она так и не дочитала, — напоминал о её прошлом, о том, каким было спокойствие, когда жизнь текла размеренно и без хлопот. «Прячешь ноутбук? — усмехнулась Разерия. — Думаешь, если спрятать технику, исчезнут и проблемы? Милая, они в голове. И я там же». — Заткнись, — мысленно огрызнулась Агата, но беззлобно. Она подошла к окну. Её взгляд устремился за пыльное стекло, где виднелось светлое небо, окаймлённое яркими полосами розового и голубого. Это зрелище наполняло Агату надеждой; оно обещало перемены, словно картина, готовая к новым мазкам. Пара шагов — и её руки упёрлись в подоконник, будто искали опору в этой бурной жизни. «Красиво, — неожиданно мягко сказала Разерия. — Я и забыла, как выглядят закаты. В моё время мы не смотрели на небо. Мы смотрели под ноги — вдруг враг». — И сейчас так же, — тихо ответила Агата. «Но ты всё равно смотришь вверх. Это хорошо. Не теряй эту привычку». Агата сделала глубокий вдох, чувствуя, как стук сердца замедляется. Лето постепенно уходило в тень, уступая место холодной серой осени. Но, несмотря на это, она знала: кое-что сможет раскрасить осень в новые, неожиданные цвета. Может быть, именно это ей и нужно — новые впечатления и события, которые в очередной раз перевернут её жизнь. В внутреннем пространстве её сердца пробуждались тихие надежды. Мгновения спокойствия, которые она сейчас ощущала, казались такими волшебными и чудесными. Она мечтала о переменах, о возможности покинуть тёмный и холодный мир страхов, которые мучили её, и шагнуть в свет, который всегда был рядом, готовый поддержать. «Мечты — это хорошо, — задумчиво протянула Разерия. — Но без действий они так и останутся мечтами. Ты готова действовать, Агата?» — Кажется, да, — прошептала она. «Тогда не стой у окна. Иди. Делай. Что бы ты ни задумала, я с тобой». Агата знала: сейчас самое время для действий. У человека есть шанс начать что-то новое, и у неё тоже. Может быть, именно эти перемены позволят ей не только пережить осень, но и обрести в ней свою истинную свободу. И с каждым вздохом она чувствовала, что возможности бесконечны — лишь бы она смогла сделать шаг навстречу своим мечтам. Она оттолкнулась от подоконника, выпрямилась и посмотрела на своё отражение в стекле. Бледное, уставшее, но с живыми глазами. Непокорённое. — Начнём, — сказала она вслух. «Начнём», — эхом отозвалась Разерия.***
Через несколько часов Агата должна была идти в школу. Кэролайн все уши прожужжала с раннего утра о том, как не может дождаться сегодняшнего вечера. Для Агаты это казалось глупостью. Ночь приколов — эта американская подростковая традиция, которой в Британии не существовало, вызывала у неё лёгкое недоумение. Она могла бы счесть, что подобные дикости могли произойти в академиях искусств во Франции, где студенты выплёскивали эмоции на стены, и это было законно, за это даже платили. Но в обычной школе, где надо просто учиться, Агата находила всю эту возню странной и наивной. — Ты не представляешь, как это весело! — щебетала Кэролайн в телефонной трубке. — Мы с Тайлером собираемся устроить настоящий переполох. Ну пожалуйста, скажи, что тоже придёшь! — Посмотрим, — уклончиво ответила Агата, хотя в голосе её не было ни капли энтузиазма. — Ты всегда такая скучная! — расстроилась Кэролайн. — Ладно, я заеду за тобой после школы. Будь готова! Не дожидаясь ответа, она отключилась. Агата вздохнула и покачала головой. «Вечно она куда-то мчится, — подумала она. — Как будто от этого зависит жизнь». Она открыла шкаф и начала собираться. Ей не особенно хотелось наряжаться для обычной встречи, но выглядеть прилично нужно было. Быстро достала синие джинсы-клёш и чёрный топ с завязками. Задумалась, нужна ли ей кофта. На улице стояло жаркое, солнечное лето. Вечерние прогулки с Бонни помогали расслабиться, но порой Агата возвращалась домой, ощущая, как даже солнечные лучи не способны согреть её. Внутри всегда был тот холод, который не мог растопить никакой зной. Решив, что на всякий случай стоит взять что-то тёплое, она достала тонкую кофту с пуговицами и положила её в сумку. Ощущая лёгкие удары сердца, Блэквуд собрала ключи и в последний раз посмотрела на уютную гостиную. Светлые стены, мягкий диван, книжный шкаф — всё это стало её убежищем. Но внутри, как всегда, заворочалась Разерия. — Что ты думаешь об этом дурацком празднике? — мысленно спросила Агата, застёгивая сумку. «Дети играют во взрослые игры, — лениво ответила Разерия. — Ничего нового. В моё время устраивали балы, а не красили стены. Но это не важно». — А что важно? — Агата присела на край кровати, завязывая шнурки на кедах. «Важно то, — голос Разерии стал тише, почти напряжённым, — что ты постоянно копаешься в моём прошлом. Сны, дневники, эти разговоры с Клаусом… Зачем тебе это?» Агата замерла. — Потому что я хочу понять, — осторожно ответила она. — Почему ты мне снишься? Почему я вижу то, что видела ты? Как это связано со мной? «Не знаю, — отрезала Разерия. — Я не знаю, почему тебе снятся мои воспоминания. Может, это кровь. Может, магия. Но мне это не нравится, Агата. Ты лезешь туда, куда не следует. В моё прошлое, в мою боль, в мои ошибки». — Ты боишься, что я узнаю что-то, что ты предпочла бы забыть? — тихо спросила Агата. Разерия молчала долго, так долго, что Агата уже решила, что она ушла в свою тень. «Лучше бы прошлое вообще никто не вспоминал, — наконец сказала она, и в её голосе прозвучала такая усталость, какой Агата никогда не слышала. — Никто. Ни я, ни ты, ни он. Пусть бы всё сгорело. Но не сгорело. И теперь ты тащишь это на свет. Зачем?» — Чтобы понять, кто я, — просто ответила Агата, вставая и поправляя джинсы. — И чтобы не повторить твоих ошибок. «Ошибки… — эхом отозвалась Разерия. — Моя жизнь — это одна большая ошибка. И я не хочу, чтобы ты в неё заглядывала. Это больно. Мне больно, понимаешь?» Агата вздохнула, подошла к зеркалу, поправила выбившуюся прядь. — Понимаю, — сказала она. — Но мне тоже больно. И я хочу знать, почему. Разерия не ответила. Только затаилась где-то в глубине, оставив Агату одну перед собственным отражением. — Ладно, — прошептала она, беря ключи. — Поговорим об этом позже. Она вышла из дома, и дверь за ней захлопнулась с тихим, едва слышным стуком. На улице её ждала Кэролайн — сияющая, полная энергии, с пакетом баллончиков в руках. — Ты готова к ночи приколов? — воскликнула она, подпрыгивая на месте. — Готова, — соврала Агата и улыбнулась. Улыбка вышла натянутой, но Кэролайн не заметила. Она уже тащила её к машине, что-то щебеча о планах и розыгрышах. А Агата смотрела в окно, на пролетающие мимо дома, и думала о том, что внутри неё живёт женщина, которая боится своего прошлого. И что, возможно, она тоже боится — не своего прошлого, а того, что оно может с ней сделать.***
— Мне кто-нибудь объяснит, в чём прикол этой ночи в школе перед первым учебным днём? — с недоумением спросила Агата, прищурившись и оглядывая компанию своих подруг. Они сидели в пустом классе — Елена, Кэролайн, Бонни и она, ну и Тайлер — и в воздухе витало то особенное, почти лихорадочное оживление, которое всегда предшествует чему-то запретному, но очень желанному. — Эта ночь для новых воспоминаний, — ответила Елена с лёгкой улыбкой, уверенная в своей идее. «Новых воспоминаний, — мысленно усмехнулась Разерия. — Она говорит так, будто это мороженое, а не акт вандализма». Агата посмотрела на Елену скептически. Ей не показалось это особенно весёлым. В глубине души она надеялась, что им не прилетит от администрации школы за эту неординарную затею. Хотя ей очень хотелось приключений, не такого рода. Учёба для неё была отвлечением от внешних проблем, а внутренние лучше было скрывать. Волнение начинало перерастать в физическое состояние — её исхудалые щёки покрылись ярким румянцем, а глаза горели каким-то зловещим огнём. — У меня и так достаточно воспоминаний за этот год, — с усмешкой пробормотала она, пытаясь облегчить собственные чувства. В ответ на её слова Елена лишь улыбнулась, а Кэролайн, заметив её недовольство, заговорила с энтузиазмом: — Я эту ночь ждала с первого класса! Наш последний год в школе должен быть лучшим и самым весёлым! Мы должны оставить след! «След, — хмыкнула Разерия. — Баллончиком краски на стене. Как поэтично». — Я просто уверена, что когда завтра сюда придут учителя, мы все повесимся от веселья, — произнесла белокурая, вставая из-за стола и подходя к Кэролайн с игривым выражением лица. Бонни, которая всё это время молчала, вдруг засмеялась, представляя эту картину. — Ты слишком мрачно шутишь, — сказала она, вытирая слёзы. — А ты слишком легкомысленно относишься к возможности быть отчисленной, — парировала Агата, но в её голосе уже не было прежнего напряжения. В это время в кабинет зашёл Мэтт — весь перепуганный, с растрёпанными волосами и вопросительным взглядом. — Что вы здесь делаете? — спросил он, оглядываясь на банки с краской, которые мирно стояли на подоконнике. — Сейчас все объясню, — Кэролайн подскочила к нему, взяла под руку и заговорила быстро, сбивчиво, пересказывая всё то же самое — о важности этой ночи, о «новых воспоминаниях», о том, что последний год нужно запомнить. Тайлер, стоявший в углу, только кивал, подтверждая каждое её слово. — Ты куда? — спросила Агата, заметив, что Елена направляется к двери. — Пойду намажу стол Аларику, — пробормотала Гилберт с улыбкой на лице, и в её глазах зажглись озорные искры. «Аларику? — удивилась Разерия. — Он же учителю истории? Она что, собирается испортить мебель своему же преподавателю?» — С ума сошли, — выдохнула Агата, но в её голосе прозвучало не осуждение, а скорее усталое восхищение. — Хорошо, иди. Я люблю тебя, — Кэролайн кивнула, не зная, что всегда поддержит подругу. Елена выскользнула за дверь, и в классе снова воцарился гул голосов — Кэролайн продолжала убеждать Мэтта, Тайлер помогал ей, Бонни рассматривала баллончики, а Агата осталась стоять у окна, скрестив руки на груди. «Ты не хочешь к ним присоединиться?» — спросила Разерия. — Не уверена, что хочу быть пойманной за разрисовыванием школы, — мысленно ответила Агата. «А зря, — задумчиво сказала Разерия. — Это единственное, что они делают по-настоящему. Без масок, без игр. Просто — хулиганят. Дети. Тебе бы тоже не помешало». Агата вздохнула, оттолкнулась от подоконника и подошла к столу, где лежали баллончики. — Дайте и мне один, — сказала она, и в её голосе впервые за вечер прозвучал азарт. — О, проснулась наша английская леди! — воскликнула Кэролайн, бросая ей баллончик. — А то я уж думала, ты сейчас начнёшь читать нам лекцию о вреде вандализма. — Успеется, — усмехнулась Агата, крутя баллончик в руках. — Завтра, когда придут учителя. Тогда и начну. Все рассмеялись, и этот смех — громкий, почти истеричный, — разнёсся по пустому классу, смешиваясь с запахом краски и ожиданием первой шалости. А где-то в коридоре Елена уже наносила полосы на учительский стол, хихикая и оглядываясь по сторонам. «Ну что ж, — подумала Разерия. — Может, они не так уж и безнадёжны. По крайней мере, весело умеют». Агата почувствовала её одобрение и, улыбнувшись, направилась к выходу. После этого все разошлись, оставляя Агату с Мэттом и Бонни. Они направились к бассейну, и в воздухе витала атмосфера веселья, как будто каждый момент оживал. Девушка, смеясь, макала руки в воду, брызгая каплями в парня. Она держала себя весело и непринуждённо, и это удивляло её подруг. — Задорно, не так ли? — спросила она, хихикая. «Задорно, — мысленно усмехнулась Разерия. — Дети играют в воде. Скоро эта игра им надоест». — Ты говоришь как Кэролайн, — подметил Мэтт, бросая туалетную бумагу в воду, покатываясь от смеха. — Мы просто разделяем её взгляды, — подмигнула Бонни, смеясь в ответ. — Тебе тоже помешало бы, — проговорила Агата, подойдя к парню и слегка толкнув его плечом, помогая ему приблизиться к краю бассейна. Но вдруг у Агаты стало не по себе, и голова затряслась от неожиданных эмоций. Странное предчувствие охватило её, словно тревога поднималась по спине. Переживание могло предшествовать просветлению и возрождению, а могло завершиться тёмным смятением. «Он здесь, — вдруг сказала Разерия, и её голос стал напряжённым. — Чувствуешь? Воздух стал другим». — Может, пойдём поищем остальных? А то Елены давно уже нет, — предложила Агата, стараясь не поддаваться собственным страхам. — Не судите строго, но мне кажется, что тут что-то не так, — продолжила она, оглядываясь вокруг. «Умница, — одобрила Разерия. — Слушай своё чутьё. Оно тебя не обманет». — Пойдём, — ответил Мэтт, его уверенность немного укрепила Агату. Бонни кивнула в согласии, и, взяв под локоть Бонни, Агата направила их к двери. Они начали переходить через спортивный зал, и в тот момент, когда они открыли дверь, разразилось ощущение, что их друзья точно поджидали их, не в лучшей ситуации. — А вот и наша ведьма, — произнёс мужчина с выражением лёгкого превосходства, его голос звучал пронзительно в воздухе зала, наполненного напряжением. — Значит, из-за тебя она жива? — произнёс он с неким разочарованием, указывая на Елену, которая, казалось, замерла от неожиданности. — Да, и только я в этом виновата, — ответила Бонни, каждая её буква наполнена бременем вины. «Она врёт, — прошипела Разерия. — Это сделала я. Ты. Скажи ему». Агата колебалась секунду, но голос внутри был так настойчив, что она подчинилась. — Это не только её вина, — сказала Агата, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. «Молодец, — мысленно усмехнулась Разерия. — Не позволяй ей брать на себя чужую ношу». В этот момент в зал вбежали Кэролайн, ее лица отражало смесь волнения и страха. Незнакомая блондинка, таща за собой Тайлера. — Познакомьтесь с моей сестрой Ребеккой, — с усмешкой представил первородный, бросив взгляды на блондинку. — Предупреждаю, она ещё та стерва, — добавил он, и в его голосе было лёгкое пренебрежение. — Я всё слышу! — с колючей интонацией произнесла вампирша, её яркие глаза отражали что-то более глубокое, нежели просто бесстрашие. «Ребекка, — с неприязнью протянула Разерия. — Эта ещё та… впрочем, не будем. Она просто избалованный ребенок». Тем временем Клаус продолжал объяснять, как, когда он преодолел оборотней, они не оставляли ни шанса своим сородичам. Его недовольство и печаль делали атмосферу ещё более угнетающей. И когда он схватил Тайлера, надёжно обняв его, Блэквуд почувствовала, как у неё поднялся комок в горле. Он напоил его своей кровью, и все присутствующие в комнате испугались, что их друг может умереть. «Он превращает их. Создаёт себе армию. Бедный мальчик даже не понимает, что теперь он — марионетка». Агата открыла рот от шока, ужас пронзил её, но ноги не позволили сбежать. Она понимала, что своим присутствием хотела хоть чем-то помочь друзьям, даже если их положение казалось безнадёжным. Как вдруг в помещение, почти накинувшись на них, ворвался Стефан. Его дыхание было тяжёлым, а лицо искажено множеством эмоций. — Я верен тебе! Так что не трогай их, — произнёс он, но слова звучали неубедительно. Агата заметила, как его голос дрожал, создавая резкое беспокойство в воздухе. — Стефан, сейчас не об этом, — прошептала Агата, её взгляд метался между Ником и Клаусом, натыкаясь на лица своих друзей, полные тревоги. «Верен он, — фыркнула Разерия. — Предатель всегда будет предателем. Даже когда пытается спасти». Агата чувствовала, как её сердце колотится в унисон с нарастающим напряжением, словно театр, где развёртывалась драма, полная страсти и борьбы. Каждый миг приближал их ко всему, что могло разразиться в любую секунду. Она была полна решимости, даже если это означало идти навстречу тёмным тайнам, что таятся вдали. Внутренний страх начал переплетаться с её беспокойством о том, как сплотить друзей, чтобы в их жизни снова светила надежда. Клаус, медленно обводя взглядом всех присутствующих, наконец остановился на Агате. В одно мгновение он подскочил к ней, схватив её и прижав к себе так крепко, что она не могла сбежать. В его голове зрел хитроумный план, и она стала его пешкой в этой игре. — Моя маленькая девочка, — произнёс Клаус с искусственной нежностью, пропуская её длинные волосы сквозь пальцы. Наклонившись ближе, он шептал ей на ухо, его голос звучал сладостно и угрожающе одновременно. — Не знал, что ты такая храбрая. «Не трогай её, — злобно прошипела Разерия. — Убери свои грязные лапы». Агата хлопала глазами, как безвольная марионетка, лишившаяся кукловода. На её глазах блеснули слёзы, но она не позволила им выйти наружу. В этот момент ей стало ясно: она не может позволить себе быть слабой. С собранной решимостью, она со всей силы влепила мужчине пощёчину, оттолкнув его от себя. — Отпусти меня! — закричала она, пихаясь в его грудь и бьющая его по плечам, но Клаус лишь усмехнулся. — Я не хочу ссориться. Они помогут нам решить нашу перепалку. Так ведь? — в тон ей прокричал он, не позволяя ей вырваться. «Бей сильнее! — кричала Разерия. — Кусай! Он не имеет права!» Агата, выкрикивая оскорбления и с яростью пытаясь вырваться, ощущала, что хочет поскорее покинуть общество мерзкого вампира. Внезапно, не задумываясь, она вонзила острую шпильку замшевой туфельки в ботинок Клауса и, пользуясь моментом, направилась к выходу. Она потянула Елену за собой, но когда её рука уже почти коснулась дверной ручки, она вновь почувствовала, как Клаус прижимает её к стене, лишая свободы. — Отпусти меня! — закричала она, борясь с ним. Клаус завёл её руки над головой, его взгляд был полон власти и безжалостности. — Мне противны твои прикосновения! Отпусти меня! — Агата ощущала, как гнев распирает её грудь. — Лгунья, — произнёс он, сверкнув на неё своим холодным взглядом. Её бледное лицо покраснело от усиливающегося жара. Ей не было страшно — это, наоборот, только злило. «Он играет с тобой, — устало сказала Разерия. — Но ты не сдавайся. Никогда». — Моей любезной леди! — перебил он с усмешкой, почти дьявольской. — Где она, моя любезная леди? — Что ты хочешь? — спросила Агата, её голос звучал резко. — Ты прекрасно знаешь, что я хочу, так что просто сделай это. — Его глаза искрились решимостью, и она почувствовала, что в его словах скрывается угроза. — Я не понимаю! Просто отпусти меня! — произнесла она, повышая голос. — Прошу тебя, любовь моя, ты очень нужна мне, — прошептал Клаус ей на ухо, и это вызвало в Агате мурашки. — Что ты сказал? — не поняв, она взглянула ему в глаза. «Он хочет, чтобы ты попросила. Чтобы я вышла. Но не сейчас. Не здесь». — Отпусти её, Агата тут ни при чём! — закричала Бонни, её голос звучал с яростью. — Я во всём виновата. — Замолчи, ведьма. Сейчас у нас разговор не с тобой! — прервал её Клаус, и все взгляды сосредоточились на нём, но всё его внимание оставалось направленным на Агату. — Попроси их помочь мне. Агата попыталась укусить его руку, чтобы он ослабил хватку, но это оказалось безрезультатным. — Не хочешь? Тогда будем действовать по-другому! — произнёс он с холодной решимостью, и его внимание обратилось к Мэту, который стоял с шоком на лице и не шевелился. — Он ведь твой друг, не так ли? — спросил Клаус, и в его голосе звучала угроза. Ребекка, сестра первородного, сразу поняла, что делать. Она подлетела к парню и резко свернула ему шею, и его безжизненное тело упало на пол. Елена закричала от ужаса, все собравшиеся были в шоке, кроме двух вампиров. Блэквуд зарыдала, осознавая, что не может больше терпеть такую жестокость. Бонни подбежала к другу и попыталась произнести заклинание, которое вернуло бы Мэта к жизни, но оно не срабатывало. «Они убили его, — голос Разерии стал тихим, почти безжизненным. — Как тогда, с ними. Как всегда». Агата почувствовала себя беспомощной, и слёзы потекли по её щекам, когда она осознала развернувшуюся ночь ужаса. Все их планы, все надежды были разрушены, и она снова оказалась в безвыходной ситуации, когда темнота нависала над ними. — Ты ведь знаешь, они могут его спасти. Только попроси, — шёпотом произнёс Клаус, поглаживая Агату по голове, стараясь успокоить её. — Пожалуйста, пожалуйста, — звучали её мольбы, но голоса в голове внезапно замолчали, пока она не закричала во весь голос от отчаяния. «Будет больно, — вдруг произнесли голоса — не один, а много, хором. — Мы не хотели этого. Но ты должна. Ради них». Агата замерла. Перед глазами разверзлась вселенная, и чёртовская тоска поднялась в груди, смешанная с отчаянием. Блондинка знала, что сейчас должно произойти что-то важное, и вновь перед её глазами возникли слова. — Повторяй за нами, — звучали притягательные голоса. — Vita perdita ad corpus suum redibit. Umbra ad umbram, lux ad lucem. Mater natura chaos perdita reddet. Агата судорожно повторяла эти слова, надеясь, что что-то всё-таки сработает. Бывали такие минуты, когда все умственные и душевные силы, болезненно напрягаясь, как бы вдруг вспыхнут ярким пламенем сознания. В это мгновение ей казалось, что нечто пророческое снится её потрясённой душе, томящейся предчувствием будущего и предвкушающей его. А внутри, в глубине сознания, металась Разерия. Она злилась — так, как никто другой. Не на Клауса, не на друзей, а на себя. На то, что не может вырваться, не может защитить, не может прекратить эту бесконечную, кровавую игру. «Если бы я могла, — шептала она, и её голос дрожал от бессильной ярости, — если бы я могла, я бы убила его сама. Своими руками. Но я здесь. Запертая. Бесполезная. Как всегда». Агата на несколько секунд замолчала, а потом снова закричала — душераздирающим, нечеловеческим криком, в котором смешались боль, ярость и что-то древнее, что не принадлежало ей. Её тело обмякло, и она повисла на руках Клауса, словно потеряв все силы. Кровь из носа потекла по всему лицу, пачкая губы, подбородок и шею, капая на ботинки мужчины тёмными, почти чёрными каплями. Клаус повернул её к себе и всматривался в лицо, но в этот момент его глаза — которые раньше были золотисто-карими, почти человеческими, — смотрели с дикой яростью, полные страха и решительности. — Что ты с ней сделал? — закричала Елена, её голос резонировал в воздухе, привлекая внимание. Она хотела подбежать и забрать подругу из лап гибрида, но её охватывало беспокойство, парализующее ноги. — Что ты творишь, Ник? — Разерия зарычала на мужчину, её собственные чувства бурлили внутри. Она попыталась выпрямиться, но спина ужасно хрустнула, дав понять, что действует неверно. Каждое движение отдавалось болью в позвоночнике. — Я всего лишь хочу, чтобы ты помогла мне, — произнёс Клаус, не давая ей уйти от его жеста и намерений. Его пальцы впились в её плечи, удерживая на месте. Разерия ощущала, как её внутренний мир разбивается на кусочки. Она должна была найти в себе силы противостоять этому давлению, но каждая клеточка в её теле безуспешно протестовала против происходящего. Страх заполнил её до краёв, но она знала — должна сражаться. За друзей. За себя. За ту, чьё тело она занимала. Она не могла шевелиться. Тело не слушалось. Каждое движение причиняло боль, и даже поднять руку было мучительно. Эта боль не пришла внезапно — она подбиралась к своей цели долго и медленно. Сначала проявлялось лишь неприятное покалывание в груди, затем нарастало давление на сердце, словно невидимый враг завладел её телом. «Оно начинается, — прошептал внутренний голос, но теперь он звучал не как Разерия, а как сама Агата. — Она выходит. Я чувствую». Она не понимала, что происходит, но эта боль — безжалостная и решительная — постепенно захватывала каждую клеточку её организма, стремясь нанести смертельный удар. Сердце судорожно сжималось от тревожного предчувствия, и вдруг она вздрогнула, схватившись за грудь. Боль нахлынула на неё, как могучая волна, окутывая и не позволяя сделать вдох. Сердце металось в грудной клетке, словно пыталось вырваться из цепких лап судьбы. Казалось, каждый удар похож на вонзание раскалённого кинжала. Ощущая, как силы покидают её, Разерия осела на пол, стараясь не потерять сознание. Её взгляд засветился тревогой, она пыталась понять, как избавиться от этого внутреннего террора. — Что с тобой? — спросила Ребекка, подходя к ней и помогая опуститься на пол. Её голос звучал полным заботы и растерянности. — Ты бледнее смерти. — Мне очень больно, Бекка, — произнесла девушка, указывая на свою грудь, устремляя к подруге свои иссохшие глаза. Она хваталась за Ребекку, словно за спасательный якорь в море штормовых волн, и с каждой секундой её надежда на исцеление угасала. Работающая логика уступала место чистой интуиции, и в этом состоянии она старалась лишь оставаться собранной, надеясь, что её подруга сможет помочь. Сердце сильно колотилось, но теперь лёгкость прикосновения Ребекки, её торжествующие слова окрашивали атмосферу вокруг. — Дыши спокойно. Всё будет хорошо, — сказала Ребекка, её руки обняли Агату, создавая поддержку, которая была необходима. Но в её глазах оставалось беспокойство, и от этого Разерия чувствовала себя ещё более уязвимой. Она понимала, что нахождение в этой ситуации жестоко и дезориентирует. Однако в этот момент, когда снижение боли казалось почти невыносимым, у неё возникла решимость. — Я не могу так больше... — пробормотала она, слёзы вновь заполнили её глаза. — Я хочу, чтобы это закончилось. Ребекка лишь крепче обняла её, и в тот момент Разерия ощутила, как маленькая искорка надежды пробуждается среди мрака. Ей хотелось верить, что даже в самые тёмные минуты можно найти поддержку и силу, чтобы продолжить борьбу за свою жизнь и восстановление потерь. Клаус наклонился к девушке, чтобы лучше её расслышать. Его глаза были полны сострадания, но страдания Разерии и её слёзы напоминали ему о собственных муках. Он прикусил нижнюю губу и стиснул зубы, понимая, что ей нужно было облегчение. В его голове, среди хаоса, ясно мелькнула страшная и невыносимая мысль: такую же точно боль она испытывала годами, изо дня в день. От этого осознания ему стало плохо, и тошнота прильнула к горлу, но он сдержался — страх и гнев переполняли его. — Любовь моя, — произнёс он тихо, так чтобы только она могла услышать. — Я не могу рационально мыслить, — ответила Разерия, закрывая глаза и пытаясь прийти в нормальное состояние. — Ты думаешь, что, терпя такую боль, я смогу чем-то помочь? Я чувствую себя как утопленница. Словно меня поглощает холодная вода, и это не лучшее ощущение, что я испытывала за всю свою жизнь, милый. Тем временем Ребекка наклонилась к ней, коснувшись её лба, чтобы определить температуру тела. — Клаус, она очень холодная. Чем я могу помочь? — спросила она с заботой, её глаза искали ответы в происходящем. — Это ведь ты вернула Джереми? — вдруг спросила Бонни, подходя ближе к девушке. — Ты та ведьма, которая всё это устроила? — Ты пришла благодарить? — с лёгким раздражением ответила Разерия, даже не открывая глаз. — Я сейчас не в лучшем настроении для этого. — Помоги вернуть Мэтта, — сказала Бонни, опускаясь на колени рядом. — Пожалуйста. Ты можешь. Я видела, как ты это делала. Разерия приоткрыла один глаз, посмотрела на ведьму с усталой усмешкой. — Повторяй за мной. И не ошибись. Она начала шептать древние слова — те самые, которые заставили сердце Мэта биться снова. Бонни, затаив дыхание, повторяла за ней. И когда последний слог затих в воздухе, Мэтт — бездыханный, бледный — вдруг судорожно вздохнул, распахнул глаза и закашлялся. Елена, державшая его за голову, судорожно выдохнула, и в эту тихую минуту всё вокруг изменилось. Воздух стал легче, напряжение чуть спало. — Ты не плохо учишься, — заметила Разерия, с трудом улыбнувшись Бонни. — Для начинающей ведьмы. — А теперь помоги и мне, — произнёс Клаус, ослабив хватку, но не давая ей уйти. — Ты можешь помочь? Сделай так, чтобы она перестала страдать! — переполненный эмоциями, Клаус посмотрел на Беннет с почти злобой. Ему не нравилась сложившаяся ситуация, и опустошение боролось с его отвращением к происходящему. Страх и гнев нарастали с каждой минутой. — Я помогу! — воскликнула Бонни. — Ты спасла Джера и Мэтта. Я твоя должница. Она схватила Разерию за руку, склонилась над ней и начала собирать её боль — не магией, а каким-то древним, почти материнским чутьём, впитывая страдания подруги в себя. Разерия, чувствуя поддержку и заботу, приподняла голову с колен Ребекки. — Немного легче, — призналась она, и её взгляд начал проясняться. Но судороги всё равно продолжали сжимать её тело, и она чувствовала, как разум медленно приходит в норму. — Ник, что тут происходит? Я ведь сказала, что не хочу тебя видеть. — Я прошу тебя помочь мне, — произнёс Клаус, всматриваясь в её глаза с надеждой, которая была почти болезненной. — Пожалуйста, скажи мне, как я могу спасти этого мальчишку. Как сделать так, чтобы гибриды выживали. — Помогите, пожалуйста! — в этот момент к ним подошла Елена, отойдя от Мэтта. — Попроси их сказать, — прошептал Клаус, наклонившись к Разерии так, чтобы его было лучше слышно. — Только ты можешь их убедить. Ведьмы слушают тебя. Разерия закрыла глаза. А внутри неё, где-то на границе сознания, Агата чувствовала, как что-то неумолимо меняется. Словно старая, истлевшая ткань разрывалась, уступая место новой — тёмной, древней, пульсирующей силе. Разерия вновь закричала — и замолкла. Этот крик был последним. После него наступила тишина — такая глубокая, что все присутствующие замерли, боясь дышать. Клаус смотрел на неё, не отрываясь. Ребекка вцепилась в её плечо. Бонни отшатнулась, прижимая ладони к груди. Волосы Агаты — светлые, белокурые, как полевая пшеница, — начали темнеть. Прядь за прядью, медленно, неумолимо. Сначала появилась лёгкая седина, потом — пепельный оттенок, а затем и глубокая, почти чёрная тьма, которая растеклась по голове, словно кто-то пролил чернила на чистый лист. Когда последняя светлая прядь исчезла, Разерия открыла глаза. Они были чёрными. Не тёмно-карими, не серыми в сумерках — а чернее сажи, чернее ночи, чернее самой смерти. В них не было ни Агаты, ни страха, ни боли. Только холод. Только власть. Только та, кто ждала своего часа пятьсот лет. — Здравствуйте, — произнесла она, и её голос был низким, бархатным, с той особенной, французской хрипотцой, которую никто из присутствующих никогда не слышал. Клаус замер. Его руки, ещё секунду назад сжимавшие её плечи, дрогнули. — Разерия, — выдохнул он, и в этом имени было всё — и боль, и любовь, и страх, и надежда. — Ты, — она усмехнулась — холодно, недобро. — Не ожидал, милый? Ребекка отступила на шаг, и в её глазах мелькнуло узнавание. — Сестра… — прошептала она, и в этом шёпоте было столько благоговения, что Елена, стоявшая в стороне, побледнела ещё сильнее. — Что с Агатой? — выкрикнула Бонни, делая шаг вперёд. — Где она? Разерия медленно, очень медленно повернула голову к ведьме. Её чёрные глаза ничего не выражали — только пустоту, в которой можно было утонуть. — Агата здесь, — сказала она. — Там, где и была. Внутри. Но сейчас говорю я. И вы будете слушать. Она поднялась с пола — легко, грациозно, будто только что не корчилась в судорогах. Поправила одежду, откинула чёрные волосы за спину и посмотрела на Клауса. Разерия начала расхаживать из стороны в сторону, её чёрные волосы струились по плечам, а глаза горели таким огнём, что, казалось, сам воздух вокруг неё плавился. Она уже не смотрела на Клауса — она пронизывала его взглядом насквозь, каждым своим движением, каждым вздохом. — Ник, — произнесла она, и голос её был тихим, но в этой тишине чувствовалась такая сила, что все присутствующие невольно замерли. — Мой любимый муж. Ты так хочешь, чтобы я тебя убила? — Любимая, — начал он, делая шаг к ней, но она остановила его взглядом. — Я смирилась с обрядом, — продолжила Разерия, и её голос стал жёстче. — С твоим отвратительным поведением. С тем, что ты творил вокруг. А что сейчас? Что ты устроил на этот раз? Она подняла руку — и Клаус, не в силах сопротивляться, вдруг рухнул на колени. Магия, древняя, как сам мир, скрутила его тело, заставила подчиниться. Ребекка ахнула, но не пошевелилась. Елена прижалась к стене. Бонни замерла с открытым ртом. — Я должна мучиться от собственной силы? — Разерия наклонилась к нему, заглядывая в глаза. — Агата — ребёнок, который никогда не пользовался магией. А из-за тебя я должна страдать вместе с ней? Вдвоём в одном теле, терпеть эту боль, которую ты причиняешь? Она резко выпрямилась, и волна тёмной энергии вырвалась из неё, отбрасывая всех, кто стоял на ногах, к стенам. Только те, кто уже лежал на полу — Мэтт, Тайлер, — остались на месте, не задетые её гневом. Кэролайн вскрикнула, упав на колени. — Ты правда думаешь, — Разерия снова повернулась к Клаусу, и в её голосе зазвенело презрение, — что после того, что ты сделал со мной, я позволю тебе быть рядом с моей Агатой? С моей девочкой, которую я защищала столько времени? Знаешь, сколько я её оберегала? Сколько ночей не спала, отгоняя кошмары, которые ты насылал? НЕТ! — Любимая, успокойся, — Клаус поднял на неё глаза, и в них не было злобы — только мольба. — Ты же хочешь помочь её другу. Тайлер умирает. Превращение убивает его. Разерия злобно посмотрела на него, потом перевела взгляд на Тайлера, который лежал на полу, содрогаясь в конвульсиях. Его тело горело — внутренний огонь оборотня разрывал его изнутри. Он не кричал — только хрипел, и эта тихая агония была страшнее любых воплей. Она подошла к нему, и все расступились, не смея встать на пути. Ребекка попыталась что-то сказать, но осеклась под её взглядом. — Елена, — коротко бросила Разерия, даже не оборачиваясь. Елена вздрогнула и, не спрашивая зачем, подошла ближе. Она подчинилась без слов — все боялись Разерию. В ней было что-то такое, что не позволяло ослушаться. Древняя власть, перед которой отступали даже вампиры. Разерия взяла руку Елены, и та не посмела отдёрнуть. Бледная, с широко раскрытыми глазами, Гилберт стояла как статуя. Разерия провела пальцем по её запястью — и тонкая полоска крови выступила на коже. Елена не вскрикнула — только закусила губу. — Кровь двойника, — произнесла Разерия, наклоняясь к Тайлеру и вливая эту кровь ему в рот. — Может создать гибрида. А не твоя чёртова кровь, которой ты мучаешь невинных. Тайлер закашлялся, его тело выгнулось дугой, а потом — обмякло. Дыхание выровнялось, цвет лица вернулся. Он открыл глаза — живые, человеческие. Превращение завершилось. Он выжил. Разерия выпрямилась, вытерла пальцы о юбку и посмотрела на Клауса. — Так что, муж мой, — сказала она, и в её голосе не было ни капли былой нежности. — Больше не смей перечить мне. Слушайся. Иначе я найду способ уничтожить тебя, даже если для этого мне придётся сжечь себя дотла. Клаус медленно поднялся с колен — магия отпустила его, но он не сделал ни шага к ней. Только смотрел — с болью, с тоской, с той бесконечной, всё поглощающей любовью, которая не угасала веками. — Почему ты такая? — тихо спросила Ребекка, нарушая тишину. В её голосе не было страха — только недоумение и отчаяние. — Почему ты стала такой? Разерия повернулась к ней. Её чёрные глаза, казалось, видели сквозь время. — Почему? — переспросила она, и в её голосе зазвучала такая боль, что Ребекка отступила. — Из-за вашей семейки. Я лишилась самого дорогого. Я потеряла дочь. Я потеряла себя. А вы — вы продолжали убивать, врать, предавать. И теперь я такая. И вы — вы сделали меня такой. Она обвела взглядом комнату — всех, кто был там: испуганных друзей, молчаливого Стефана, бледную Елену, плачущую Кэролайн, застывшую Бонни. И Клауса, который всё ещё смотрел на неё, как на единственный свет в своей вечной тьме. — Всё, — сказала она устало. — Я сделала, что хотела. Мальчик жив. Разерия посмотрела в сторону Стефана. В её чёрных глазах, казалось, читались все тайны мира — и ещё кое-что, от чего у присутствующих пробежали мурашки. — Хотя, нет. Это не всё, — сказала она, властным жестом притягивая к себе Стефана. — Этот вампир не подчинится тебе, пока любит её. Ты же знаешь, Ник. Любовь — самая сильная цепь. Сильнее крови, сильнее страха. — На что ты намекаешь? — спросил Клаус, и его выражение лица изменилось на более настороженное. Он понял, куда она клонит, но не хотел в это верить. — Братец, — усмехнулась Ребекка, стоявшая в тени, — она говорит, чтобы ты отключил ему чувства. Ты ведь такой же. Ради любимой готов на всё. Клаус бросил на сестру короткий недовольный взгляд, но не возразил. Разерия говорила правду. Любовь к Елене делала Стефана непредсказуемым. А непредсказуемость была не нужна. «В этот момент перед глазами Агаты — той, что затаилась глубоко внутри, — вдруг возникло видение. Не её, не Разерии, а чужое, древнее, как сама кровь. Никлаус стоял, весь залитый кровью, его руки и одежда были испачканы следами жестокой расправы. Трупы его жертв лежали безжизненно перед ногами Разерии, создавая жуткое зрелище. Однако она не проявляла ни капли эмоций: ни слёз, ни страха. В её глазах читалась решимость, а не ужас. Разерия шагнула ближе к нему, её бледные руки потянулись к его груди. Она крепко вцепилась в рубашку Никлауса, словно желая остановить его, удержать от дальнейших действий. Ей хотелось показать, что она не боится его тёмной стороны, что она способна противостоять тому, что он сделал. В этот момент их взгляды встретились. Она хотела донести до него, что даже в самом мрачном мгновении есть место для понимания и поддержки. Разерия осознавала, что её присутствие может стать для него опорой, что она готова быть рядом, несмотря на тёмные поступки. «Я здесь», — прошептала она, словно надеясь, что эти слова смогут достучаться до его сердца. Её уверенность была сильнее страха, и она знала, что даже в мире, полном крови и насилия, можно найти искру человечности.» Клаус подошёл к Стефану. Он понял, что Разерия права — и, возможно, впервые за долгое время был благодарен за чужую мудрость. Своим жёстким, не терпящим возражений тоном он бросил: — Сильнее твоей жажды крови только любовь к этой девушке? Стефан, смотря на Елену, прищурил глаза. В них боролись отчаяние и ярость, любовь и ненависть к себе. Не желая поддаваться, он закричал: — Нет! Я не буду делать то, что хочет гибрид! — Выключай, — настаивал Клаус, и его голос звучал как грозный гром. — Ты сильный, но не настолько. Елена закричала, умоляя их остановиться, но её голос потонул в напряжении. — Выключай! — требовал Клаус, его крик заставил многих вздрогнуть. Стефан сжал кулаки, скрипнул зубами — и подчинился. Его глаза, ещё секунду назад полные боли и сомнений, стали пустыми, как у куклы. Разерия, находившаяся в стороне, заворожённо смотрела. И вдруг ощутила сильный звук, который пробил её уши. Всё вокруг потемнело, стало трудно дышать. В глазах всё позеленело, затем мир погрузился в чёрную бездну. В её голове раздался резкий, высокий звук, как будто тонкая струна лопнула. И кто-то крикнул раздельно и ясно: — Хватит! Агата открыла глаза. Её волосы — снова светлые, белокурые, — рассыпались по плечам. Она стояла на том же месте, где секунду назад была Разерия. Внутри всё горело: обида, злость, страх. Но она держалась. Сначала — мысленно, наедине с той, кто заняла её тело: «Ты что устроила? Зачем ты сказала отключить ему чувства? Ты не имела права!» «Имела, — холодно ответила Разерия. — Он был опасен. Для всех. Для неё. Иногда больно — это единственный способ защитить». «Ты не защищала! Ты играла с ним, как с куклой!» «А ты бы предпочла, чтобы он убил кого-то из вас? Или себя? Я сделала выбор. Как всегда. Не тебе меня судить». «Я тебя запру! — Агата почти кричала внутри. — Так далеко, как смогу!» «Попробуй, — усмехнулась Разерия. — Но без меня ты не справишься. Ты знаешь это». Агата выдохнула и подняла голову. Теперь перед ней был Клаус. Она посмотрела на него в упор — не боясь, не отводя взгляда. — Клаус, — произнесла она, и голос её был тихим, но в нём чувствовалась сталь. — Как думаешь, что с тобой будет? Нет — что будет с Разерией, если я запру её так далеко, как смогу? Клаус замер. Его лицо стало непроницаемым, но в глазах мелькнула тень. — Она нужна мне, — сказал он. — А она нужна мне, — парировала Агата. — Но только если будет играть по моим правилам. Так что запомни, Клаус. Сейчас мы будем играть по моим правилам! Она сделала шаг к нему, сократив расстояние почти до опасного. — Ты хотел получить её помощь? Ты её получил. Но за всё надо платить. И платить будешь ты. Понял? Клаус смотрел на неё — на эту хрупкую блондинку, внутри которой жила его древняя любовь, — и не знал, что ответить. Она была права. И это бесило. — Понял, — наконец выдавил он. — Вот и славно, — Агата отступила. — А теперь — проваливай. Пока я не передумала. Она развернулась и пошла к друзьям, не оглядываясь. Елена, Бонни, Кэролайн смотрели на неё с удивлением и надеждой. Стефан стоял как статуя, с пустыми глазами. «Ты была великолепна, — тихо сказала Разерия. — Даже я так не умею». «Заткнись, — мысленно ответила Агата. — Ещё не вечер». Она взяла Елену за руку и вывела всех из спортзала, оставляя Клауса одного. Дверь за ними захлопнулась. Клаус остался стоять, глядя на эту дверь. В его голове звучали слова Агаты: «По моим правилам». Он усмехнулся — горько, почти с восхищением. — У этой девочке, — прошептал он, обращаясь к пустоте, — твой характер, Разерия. И это пугает. Ответа не было. Только ветер гулял по пустому залу, разнося запах крови и пыли. Агата тащила Елену за собой по тёмному коридору школы. Шаги гулко отдавались от стен, и где-то позади слышались голоса друзей, но они уже были далеко. Елена не сопротивлялась, только пыталась отдышаться. — Куда мы идём? — спросила она, сжимая руку подруги. — На улицу, — ответила Агата, не оборачиваясь. — Нужно поговорить. Подальше от чужих ушей. Они вышли на крыльцо. Ночь была прохладной, луна пряталась за тучами, и воздух пах дождём. Агата наконец отпустила руку Елены и повернулась к ней. — Слушай, — начала она, понизив голос. — Клаус захочет взять твоей крови для гибридов. Мы её дадим. Но Разерия будет манипулировать его чувствами. Внутри Агаты заворочалась Разерия. «Ты уверена, что это сработает? — спросила она с лёгкой насмешкой. — Ник не из тех, кто легко поддаётся на манипуляции». «А ты не из тех, кто не умеет это делать», — мысленно парировала Агата. Разерия промолчала, но Агата почувствовала её одобрение. — Как именно? — Елена нахмурилась, но не перебивала. — Скажет, чтобы уехал из города навсегда. Не приближался, только если ненадолго. Чтобы никого не трогал. А если тронет — пожалеет. — Ты веришь, что он послушается? — спросила Елена, глядя в глаза подруги. — Должен, — ответила Агата. — Ради этого Разерия и вернулась. Не только чтобы спасти Мэта. Она хочет защитить нас. По-своему. Елена помолчала, потом спросила: — А что, если не сработает? — Тогда придётся действовать по-другому, — Агата вздохнула. — Но сейчас у нас нет другого плана. Доверься мне. Она взяла Елену за руку. — Мы справимся. Вместе. «Надеюсь, ты знаешь, что делаешь», — мысленно сказала Разерия. «Надеюсь, — ответила Агата. — Потому что от этого зависит всё». Прошло пару минут. Елена и Агата стояли на крыльце школы, прижавшись плечами, и быстро, шёпотом, обсуждали план. Внутри Агаты кипело: Разерия металась, как тигрица в клетке, и её негодование передавалось каждой клеткой тела. — Придирок, — шипела она мысленно, обращаясь к Клаусу, которого ещё не было, но она уже чувствовала его приближение. — Надеется, что мы его простим. Как же, жди. Агата не успела ответить — перед ними возник Клаус. Не из темноты, не из-за угла, а просто материализовался из воздуха, как всегда делали древние вампиры. Но его взгляд был устремлён не на Елену — двойника, ради которого он, казалось, готов был на всё. Он смотрел на Агату. Хищно, пристально, будто пытался разглядеть ту, кто прятался за её глазами. «Смотрит, — мысленно выдохнула Разерия. — Как будто я — его личная собственность. Как будто ничего не изменилось». Клаус шагнул вперёд, протянул Агате руку — открытую, почти умоляющую. Жест, который должен был означать примирение, но выглядел как приказ. Агата даже не взглянула на его ладонь. Она резко отбросила его руку в сторону, словно отгоняла назойливую муху. — Мы пешком пойдём до больницы? — спросила она, и в её голосе не было ни капли сомнения. — Больницы? — переспросил Клаус, и его брови удивлённо поползли вверх. — Зачем? — А как ты ещё собираешься взять кровь у Елены? — Агата скрестила руки на груди, загораживая подругу собой. — С тобой я её не отпущу. Мы поедем в больницу, там, при свидетелях, ты возьмёшь, что тебе нужно. И уйдёшь. Елена стояла за её спиной, вжавшись в плечо Агаты, как брошенный котёнок — нахохлившаяся, напуганная, но не сломленная. Она не проронила ни слова, только смотрела на Клауса с затаённым ужасом. Клаус усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Хорошо, — сказал он, и вдруг его взгляд стал мягче, почти просящим. — Но могу ли я поговорить со своей женой? «Нет! — взорвалась Разерия. — Нет, нет и нет! Скажи ему, что я не хочу его видеть! Что он — лицемерный, эгоистичный…» — Она не хочет сейчас с тобой говорить, — перебила Агата, не давая Клаусу и шанса на надежду. — Когда поедем — я с ней поговорю. Может, смилуется. Она произнесла это так, будто речь шла о капризной королеве, а не о древней ведьме, запертой в её сознании. Клаус сжал челюсти, но спорить не стал. Только кивнул — резко, отрывисто — и исчез так же внезапно, как появился. В воздухе остался лишь лёгкий запах крови и дорогого одеколона. Елена выдохнула, почти упала на перила крыльца. — Ты уверена, что всё будет хорошо? — спросила она, и в её голосе звучала такая мольба, что Агата невольно обняла её за плечи. — Ни капельки, — честно ответила Агата. — Но это лучше, чем если бы он тебя похитил. Плюс наши смогут сейчас спокойно уйти. — А как же Стефан? — Елена подняла на неё глаза, полные слёз. — Он… он теперь без чувств. Из-за меня. — Елена, — Агата взяла её лицо в ладони, заставляя смотреть на себя. — Успокойся. Мы найдём способ всё исправить. Обещаю. Она не знала, сможет ли сдержать это обещание. Но в этот момент, под холодным ночным небом, с дрожащей подругой в объятиях, она должна была сказать хоть что-то, что вернёт Елене надежду. «Ты лжёшь ей», — тихо заметила Разерия. «Нет, — мысленно ответила Агата. — Я просто не знаю правды. Но я сделаю всё, чтобы она стала реальностью». Они постояли так ещё минуту, а потом Агата потянула Елену к машине. — Поехали. Нас ждёт больница. И этот… разговор с твоим «другом». Она села за руль, Елена рядом. Двигатель заурчал, и они выехали в ночь, оставляя позади школу, полную страха, и Клауса, который, возможно, уже ждал их у больницы. «Держись, — сказала Разерия. — Теперь начинается самое сложное». «Знаю», — ответила Агата и нажала на газ.***
До больницы Елена и Агата доехали довольно быстро — городок маленький, а ночные улицы пусты. Но в машине царила нервная тишина. Ну, как тишина: Агата всю дорогу слушала монолог Разерии о том, как надо поставить Клауса на нужный путь. «Сам он не догадается, что не прав, — говорила Разерия, и в её голосе звенела такая уверенность, будто она обсуждала погоду. — Он привык, что все подчиняются. А когда кто-то перечит — впадает в ярость». «Так чья это проблема? — мысленно спросила Агата, следя за дорогой. — Мы ему не няньки». «Наша, — отрезала Разерия. — Когда приедем туда, я выхожу. Сама с ним поговорю». «Опять что-нибудь натворишь, как со Стефаном?» — Агата не скрывала недовольства. «Не злись, — голос Разерии стал мягче. — Он психопат и не такая уж хорошая пара для твоей подружки. Плюсом у них же с Деймоном что-то наклёвывается». «Ничего у них нет», — отрезала Агата. «Ну-ну, — усмехнулась Разерия. — Потом припомнишь мои слова». Агата не ответила, только сильнее сжала руль. Больница Мистик Фолз встретила их тусклым светом фонарей и тяжёлыми стеклянными дверями. Старое двухэтажное здание из кирпича, с узкими окнами и коваными перилами у входа. Но внутри, как знала Агата, было чисто, тихо и по-своему уютно. Если, конечно, можно назвать уютом запах антисептиков и стерильных простыней. Девушки вышли из машины и остановились у входа. Елена дрожала — не столько от холода, сколько от напряжения. Агата взяла её за руку и сжала. Через пару минут перед ними появился Клаус. Неспешной, хищной походкой, с лицом, выражающим крайнюю степень недовольства. Ну, как подумала Агата — «недовольная рожа». Впрочем, Клаус всегда выглядел так, будто мир должен был ему по гроб жизни. — Ну что, идём? — сказал он, усмехнувшись. — Я уже обо всём договорился. Агата его просто проигнорировала. Она потянула за собой Елену и направилась к дверям больницы, даже не взглянув на вампира. Внутри больница оказалась ещё тише, чем снаружи. Белые стены, линолеум, пахнущий хлоркой, и редкие лампы дневного света, которые отбрасывали бледное, неживое сияние. У стойки регистратуры их встретила медсестра — молодая женщина с пустыми, остекленевшими глазами. Она улыбалась механически, как заводная кукла, и жестом пригласила следовать за ней. — Сюда, пожалуйста, — произнесла она безжизненным голосом, и Агата поняла: Клаус уже успел её загипнотизировать. Медсестра повела Елену в палату на первом этаже. Агата пошла следом, держась за спиной подруги, готовая в любой момент вмешаться. В палате было светло и стерильно. Одна кровать, бельё свежее, на тумбочке — графин с водой. Елена села на край кровати, и Агата опустилась рядом, взяв её за руку. — Не бойся, — тихо сказала Агата. — Я рядом. — Хорошо, — Елена выдохнула, но её пальцы дрожали. Они помолчали минуту. Где-то за дверью слышались шаги Клауса — он бродил по коридору, давая им время. — Деймон скоро появится, — прошептала Елена, глядя в пол. — Он заберёт меня отсюда. Я знаю. — Надеюсь, — Агата сжала её руку. — Только бы он не натворил дел. Ты знаешь его характер. — Знаю, — Елена подняла глаза. — Но если что… прикрой его, ладно? А я постараюсь отвлечь Клауса. — Ага, — Агата покачала головой. — Я прикрою. Если что — заберу внимание Клауса на себя. У меня есть… способ, — она едва заметно коснулась виска, намекая на Разерию. — Деймону лучше держаться подальше. — Будь осторожна, — Елена обняла её. — Пожалуйста. — Обещаю. Агата встала и подошла к окну. За стеклом темнела ночь, и где-то там, в этой темноте, ждал Клаус. А внутри неё — Разерия, которая уже прокручивала в голове свои хитроумные планы. Через пару минут, когда у Елены уже начали брать второй покет крови или же третий, Агата вышла из палаты, плотно притворив за собой дверь. В коридоре больницы было тихо — только лампы гудели едва слышно, да где-то вдалеке мерно пикал кардиомонитор. Клаус стоял, облокотившись о стену напротив, засунув руки в карманы, и смотрел на неё с выражением терпеливого хищника. Девушка сразу подумала, что не хочет разбираться ни с чем. Не с ним, не с его играми, не с этим бесконечным торгом. Она просто устала. И выпустила Разерию. На этот раз волосы не поменяли цвет — остались светлыми, белокурыми. Только глаза стали чёрными. Бездонными, древними, полными той самой силы, которую Клаус помнил веками. Разерия медленно наклонила голову сначала вправо, потом влево, разглядывая мужчину. Он ни капли не изменился с их знакомства — ну, может, волосы стали короче. Та же хищная грация, тот же огонь в глазах. И то же невыносимое упрямство. Она сделала шаг ближе к нему и — неожиданно, резко — наступила ему на ногу. Не для того, чтобы причинить боль, а чтобы показать своё недовольство. Показать, что она здесь — и она не простила. — Что ты творишь? — Клаус даже не поморщился, только усмехнулся. — А ты? — Разерия подняла голову, и её чёрные глаза сверкнули. — Бесишь меня! Разве нельзя себя вести более цивилизованно? — А зачем? — он пожал плечами. — Если я могу взять всё грубой силой? — Потому что на того грубого монстра, как ты, Никлаус, может найтись хищник пострашнее, — тихо сказала она, и в её голосе зазвенела сталь. — И кто же? — Клаус усмехнулся, но в глазах мелькнула тень интереса. — Я — гибрид. Самое страшное существо. Кто сможет победить меня? — Ты сейчас серьёзно? — Разерия почти рассмеялась, но смех вышел горьким. — Ты доводишь людей до крайностей. И я не думаю, что они будут сидеть на месте. А будут копаться в твоём прошлом. А что они там найдут — ты и сам прекрасно знаешь. Клаус молчал. Его лицо стало серьёзнее. — Для этого у меня есть ты, жена, — наконец сказал он. — Ты же спасёшь своего непутевого мужа. — С какой стати? — Разерия отвернулась от него, вставая спиной. В этом жесте было столько презрения и боли, что Клаус невольно сделал шаг вперёд. — Ты меня любишь, — он обнял её сзади, прижав к себе. Она не вырывалась. Но и не отвечала на объятие. — Ты правда думаешь, что я люблю? После всего… — Да, любишь, — он уткнулся носом в её волосы. — Или я бы был мёртв уже раза три точно. Разерия нахмурилась. Внутри неё боролись гнев и тоска, желание ударить и желание разрыдаться. — Я ненавижу тебя, Никлаус, — прошептала она. — Ты вообще представляешь, что я чувствую? Кларисса мертва. Она даже говорить не научилась. Она ничего не сделала в своей жизни — а уже мертва. — Я убил тех, кто не защитил вас, — его голос стал глуше. — Но сейчас у нас есть второй шанс всё исправить. Разерия уже открыла рот, чтобы ответить, как вдруг краем глаза заметила движение в конце коридора. Деймон. Он крался вдоль стены, пригнувшись, и направлялся к палате Елены. Она не подала виду, только чуть повернулась так, чтобы закрыть Клауса собой, отвлекая его внимание. — Не думаю, что что-то можно исправить, — сказала она, глядя прямо в глаза мужу. А за её спиной Деймон бесшумно скользнул в палату, чтобы забрать Елену. Разерия даже не взглянула в ту сторону — она знала, что он справится. Её задача была здесь. Удерживать Клауса. Говорить с ним. Играть в эту опасную игру, где на кону стояло всё. — Зря ты так, — тихо сказал Клаус, не замечая ничего вокруг. — Я не хочу воевать с тобой. — Тогда не воюй, — ответила Разерия, и в её голосе прозвучала мольба. — Просто уйди. Оставь их. Она не знала, поможет ли это. Но она должна была попытаться. А где-то в палате Елена уже поднималась с кровати, хватая Деймона за руку, и они выходили через запасной выход. Тишина. Ни шагов, ни криков. Всё шло по плану. «Агата, — мысленно позвала Разерия. — Ты как?» «На месте, — ответила та. — Смотрю изнутри. Ты справляешься». «Стараюсь, — усмехнулась Разерия. — Но этот мужчина когда-нибудь сведёт меня с ума». Она убрала руки Клауса со своей талии и отступила на шаг. — У нас ещё будет время поговорить, — сказала она. — Но не сейчас. Сейчас — забирай кровь и уходи. Клаус посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, потом кивнул. — Хорошо. Как скажешь. Она не ответила. Только отвернулась и пошла прочь, чувствуя на себе его взгляд. Внутри неё Агата затаила дыхание, а Разерия боролась с желанием обернуться. Но не обернулась. Потому что знала: если обернётся — не сможет уйти. А где-то в ночи уже сигналила машина Деймона, увозя Елену подальше от этой больницы, от Клауса, от всего этого кошмара. И Агата верила, что всё будет хорошо. Должно быть хорошо.
