Перстень и чаша. Том 2

Большие часы в столовой густо пробили девять вечера, и компания, сидевшая за столом, начала шумно собираться. Закончился званый ужин, на который сеньор Акоста приглашал купцов с их семьями, и гости расходились, очарованные радушием хозяина, его остроумием, вином и умением повара. Как непринужденно льется беседа за кубком, какие темы не выносит ее течение в бурные волны разговора! Говорили о политике, о французской кухне, об обычаях японцев и, конечно, о торговле. – Раньше в Сакаи торговать было – одно удовольствие, – шумно вздыхал старый купец, сеньор Луис Ортиго, поглаживая болезненно пухлой рукой окладистую седую бороду. Этот древний старик начал свое дело давно, будучи почти мальчиком, и за долгую жизнь успел нажить невиданное состояние. Теперь он сильно сдал, тело раздула болезнь, он почти не мог ходить и грустно вздыхал, что глаза его закроются вдали от отчизны. – Я люблю Японию, – шамкая, говорил он, – большая часть моей жизни тут прошла. Но как мне хотелось бы напоследок почувствовать под ногами родную землю! За столом воцарилась неловкая тишина, все присутствующие вдруг ощутили за собой какую-то непонятную вину… Арман несколько искусственно улыбнулся и, заставив себя открыть рот, напомнил, переводя разговор в другое русло: – Вы упомянули, что раньше в Сакаи лучше шла торговля… – Ах! – замахал рукой на хозяина старец. – Да разве в торговле тут дело! «Торговля»!.. Раньше в Сакаи и воздух другой… – конец фразы потонул в надсадном кашле. – Мессир Ортиго хочет сказать, – торопливо и чуть ли не испуганно пустился вдруг в объяснения другой торговец, кругленький и мягкий, как масляный колобочек, сеньор Алисьо Гарсия, и взгляд его маленьких добрых глазок суматошно бегал из стороны в сторону, словно их обладатель боялся, что его грубо прервут. Наконец, став от смущения красным, как бархат собственного костюма, досточтимый сеньор, потупившись, затараторил, в волнении глотая концы фраз: – Так вот, я что… я, мессиры, говорю… дон Ортиго хотел сказать… раньше в Сакаи… то есть до сёгунов этих, особенно до Токугавы… Кто-то предостерегающе кашлянул, и уважаемый сеньор Гарсия, став совершенно пунцовым, умолк на полуслове. – Я все объясню вам, сеньор Акоста, – любезно улыбнулся Америго Лопес. И, шумно вздохнув, налил себе вина, которое тут же и выпил, от удовольствия мотая головой. – Да, у вас великолепной вкус, сеньор! Боже, как я завидую вам, какое вино!.. – такое многословное и более чем уместное выражение восхищения навело Фелипе Акоста на мысль, что веселый, упитанный и словоохотливый переводчик умнее, чем кажется. «А не работаешь ли и ты на администрацию Токугавы?..» – молнией блеснула мысль, и зрачки любезного хозяина сузились, как у хищного барса. Впрочем, только зрачки. Ни веки, ни губы ни на секунду не дрогнули. Португалец продолжал, расплывшись в улыбке: – Господа, я пью за нашего радушного хозяина, за его успех, за прибыль в торговле!.. Арман поблагодарил признательной ответной улыбкой. Осушив кубок, Лопес удовлетворенно крякнул, шумно выдохнул воздух, напомнив молодому человеку кита, и вернулся к прерванной теме. – Здесь, конечно, всё свои, – доверительно понизив голос и наклонившись всем корпусом вперед, начал португалец, – а только и у стен есть уши, сеньоры! «У этих-то уж точно!» – мысленно съехидничал иезуит. – Так вот, еще лет двадцать назад в Сакаи… как бы это получше сказать… Сейчас просто прелесть, что такое: порядок, порядок и еще раз порядок! Самураи кругом, власти знают все про всех, и никаких смут, ни-ни! Верно я говорю, сеньоры? – все ожесточенно закивали. – А раньше такого не было. Сакаи наполняло этакое… м-м… чрезмерное вольномыслие. Торговые гильдии… у нас на родине подобные, независимые от короля. Понимаете, сеньор? Художники, поэты, ученые… Людишки опасные, верно? Но даже сейчас, когда дисциплина великого сёгуна привела всех в должные рамки… даже сейчас в сакайцах вы встретите эмоциональность, порывистость, чувствительность. То, что осталось от некогда вольного города Сакаи – его дух, наполняющий горожан! Но надолго ли?.. Впрочем, сеньор, вы поняли меня, не так ли?.. – О да, – тут же откликнулся Арман. – Я понял: раньше в Сакаи процветали вольномыслие и беспорядок. Как удачно, что мы ведем торговлю именно сейчас, под надежной защитой строгих законов! Америго Лопес пристально глянул через стол в глаза молодому человеку – и расплылся в улыбке. – Что это мы всё о прошлом! – «опомнился» Арман. – Нет нам прощенья – в присутствии таких очаровательных дам! – Сударыни, – обратился он к женам Лопеса и Гарсии: высохшей и располневшей женщинам, нарумяненным и разубранным, как куклы. Впрочем, всю силу своего обаяния молодой человек вложил в улыбку, предназначенную третьей даме, миниатюрной, немного угловатой девушке, скромно молчавшей целый вечер – дочери сеньора Безереса: грузного, густобрового здоровяка, мирно дремавшего в своем кресле. – Сударыни, этот бокал вина мне хотелось бы поднять за вас. Если бы не было женщин, что сталось бы с нами, мужчинами?.. Печальна участь того, кого вы избегаете вниманием! Истинные владычицы мира – вы! Старшие дамы с умиленной, хоть и с понимающей улыбкой слушали весь этот подхалимский вздор, а вот на щеки юной сеньориты Безерес, для которой, собственно, и старался молодой человек, впервые за последние часы пробилось подобие румянца, и тень улыбки затеплилась в уголках губ. «Черт, да подними же ты глаза!» – мысленно воскликнул де Претреше. – Кто сильные мира сего? Короли, священники и женщины. За женщин, этих карающих и милующих божеств, поднимаю я свой кубок! Позвольте, сударыни, я сам налью вам вина! Наливая девушке, Арман слегка коснулся своей рукой ее руки, и тут «мышонок», как про себя обозвал ее юноша, вскинула на него испуганные серые глаза. Француз пылким взглядом выразил все свое восхищение. В самом деле, почему бы не приволокнуться за порядочной девчонкой на досуге?.. Все веселее! Тем более, что ее папашу травить не требуется… Хотя, положа руку на сердце, ничего действительно восхитительного Арман в ней не нашел. Серенькая, тусклая, невзрачная, какая-то вся зажатая; это миниатюрное создание с пепельными волосами и в неброском платьице, верно, привлекло его своим возрастом. Ровесница Джейн, за которую молодой человек все еще винил себя… Впрочем, в тот момент Арман не обдумывал мотивов своего, в общем-то, довольно легкомысленного намерения. В груди молодого лейтенанта билось горячее, пылкое сердце, далеко не полностью испорченное. Самое большее, что предполагал сделать юноша – лишь расшевелить «мышонка», зажечь свет в этих глубоких прозрачных глазах – спокойных, как горное озеро, покрытое туманом. Странно: он словно бы и не замечал ее целый вечер и неожиданно вдруг заметил. «Чистая, как лед!» – невольно стукнула в голову мысль, и мысль даже какая-то задорная, озорная, будто эта холодность – своеобразный вызов, и де Претреше, ни о чем более не задумываясь, вызов принял. Великолепно при этом сознавая, что молчание и потупленные глаза «мышонка» – проявление интереса к молодому и красивому хозяину дома. Интереса, который сам пугается и отрицает себя. Следовательно, рассудил Арман, борьба предстоит недолгая. Однако, вопреки ожиданиям, заметив огненный взгляд Армана, ощутив легкое прикосновение его руки, девушка стала белой, белой как полотно, ресницы сеньориты Безерес затрепетали, и она поспешно опустила глаза. Впрочем, рука, державшая бокал, не дрогнула, вино не пролилось. Девушка просто, не поднимая взгляда, тихо заметила, что ей достаточно, и отвела руку с фужером. Арман почувствовал себя несколько обескураженно. «Нет, черт возьми, я тебя расшевелю!» – шевалье, фигурально выражаясь, закусил удила. Как!.. Из-за него уже погибла куда более привлекательная и живая девчонка, ему признавалась гордая Та, Чье Тело Поет, что он способен растопить ее сердце, на нем без счета висли легкомысленные девки вроде Марии, и постоянно он замечал восхищенные взгляды женщин, стоило ему выйти на улицу. А тут! Какой-то заморыш, серая тощая утка!.. «Терпение… – сдержал себя Арман. – Я еще возьму реванш…» Громадным усилием воли юноша взял себя в руки и решил наказать девушку, на какое-то время перестав обращать на нее внимание – впрочем, поглядывая краем глаза: когда никто не мог того заметить. Разговор вернулся к торговле. Говорили о китайских, филиппинских и молуккских товарах. Упомянули и Индию. – Ве-ли-ко-леп-на-я страна! – восхищался Америго Лопес, подняв палец. – Народ милый, покладистый, прямодушный, вовсе не чета япошкам! А какие богатства! Прозрачные индийские шелка я ценю выше здешних и даже «поднебесных». – Нет, сеньор, – опять покраснев, как императорский порфир, залепетал Гарсия, упорно глядя на свою тарелку. – Вот тут я осмелюсь не согласиться с вами! Шелка богдыхана несравненны… – О, сеньор Гарсия, сеньор Гарсия! – с готовностью развел руками Лопес. – Кто же не знает ваших пристрастий!.. Не смею спорить!.. И, однако же… Вот, скажем, чай… Или, скажем, перец… И потом, индийцы полностью преданы нашей короне, – португалец на секунду запнулся и, обведя всех пристальным взглядом, с нажимом повторил: – Нашей короне. – А как же их правители? – вскинул брови Арман. – Магараджи или… кшатрии, кажется?.. Да, по-моему, все же магараджи! Общество рассмеялось. – Ах, сеньор, – весело вздохнул Америго. – Вы попутали титул с кастой!.. Впрочем, беда невелика… Не кшатрий – так и не мечтай стать магараджей! Правители-то да, но они теперь – и уж давно – вроде местных чиновников. Нам-то все эти тонкости к чему? Лишь бы денежки звенели! Верно, мессиры?! – весело крикнул он. Все снова рассмеялись. – А вы как думаете, сеньорита? – вдруг прямо спросил Арман у девушки. Та невольно вздрогнула и, ни на кого не глядя, пробормотала, что это – не женское дело, и она-де никогда о том не думала. «Потрясающе "глубокий" ответ! – презрительно подумал юноша. – Главное – "оригинальный"!» – Ну, что ж, мессиры, быть может, вы и правы, только, на мой взгляд, лучше уж знать как можно больше всяких тонкостей, чтоб никогда и нигде не попасть впросак. Даже наоборот – извлекать прибыль и в таких обстоятельствах, когда, казалось бы, все вокруг рушится… – Черт возьми, это речь, достойная иезуита!.. – хохотнул Лопес, а Арману кровь бросилась в лицо. Громадным усилием воли он сдержал порыв прикрыть рукой свой перстень, знак схоластика Ордена. А затем вдруг ощутил лютую злобу на португальца, такую, что ужасно захотелось оказать ему любезность, собственноручно налив вина… рукой с перстнем. И сам поймал себя на этом намерении. «А ты ведь уже не боишься убийства, Арман… Совсем не боишься! – Холод сковал сердце юноши, но не от ужаса – от какой-то смертной тоски. Тоски по чему-то утраченному, чему и названия-то не помнит теперь. – Бог все простил, ангел не лгала… Убийства нет. Есть способ решать проблемы. К вящей славе божией! Во имя Его!» – жуткая усмешка исказила черты молодого человека, так что Лопес сам побледнел и, неловко привстав, начал, запинаясь, извиняться: – Господи, я, кажется, сказал глупость. Про… простите, простите, ради бога! Что это вы так глянули, я… Я даже и… – Забудем, – тяжело уронил Арман. – Нет, вы должны извинить меня! Я действительно глупость брякнул… – Вперед думать станешь, – прохрипел старец Ортиго. – Нет, малец правду сказал! Далеко пойдет… – тело его снова сотряслось надсадным кашлем. – И при чем тут эти «воины Христовы»?.. Дурак ты, Лопес, так я тебе скажу! Что, среди нашего брата… Словом, говорю я, если с умом, так, глянь: мы за большие деньги пряности скупаем у магараджей, а вон Жермен де Гюст – с умом-то – плантации собственные имеет в Индии. Арман мгновенно позабыл о Лопесе и обо всем на свете. – Да? – вежливо вскинул брови молодой человек. – И каким же образом ему это удалось?.. Сеньору… де Гюсту? Я не ошибаюсь? Ортиго с шумом, как кит, выдохнул. – Ну, ему вообще многое удается, он же миллионер. Ты, малец, за де Гюстом не гонись, целей будешь. Старик замолчал, а Арман думал, как же поизящней втянуть этого многоопытного дельца в нужный разговор, но тут Ортиго вдруг сам продолжил: – А может, ты с ним и совладаешь… Ты же, – то ли хрип, то ли адское хихиканье сотрясло тело мессира, – ты же продувная бестия, сынок, и палец тебе в рот не клади, хоть и глядишь паинькой! Уж поверь наметанному глазу… Арман, смущенно улыбаясь, потупился. – Ну что вы, мессир Ортиго, – пробормотал молодой человек. – Я расскажу тебе о де Гюсте, – почему-то нахмурился старик. – Давно, милок, не видал я зрелищ, на которые воистину стоит посмотреть. А то, что ты уж нацелился на де Гюстовы плантации в Индии – это я голову на отсечение даю! Ох, поразвлекусь напоследок… Арман чуть сдвинул брови, устремив свой легкий, но проницательный взгляд через весь стол на старца. – Вы опасный человек, мэтр, – медленно произнес юноша. – Должен бы… – устало вздохнул Ортиго. – Но ты мне не уступишь, хоть еще и молокосос. Ну, слушай! – Ты знаешь, конечно, милок, что Франция не ведет торговлю с Индией, а англичане вот только начали переговоры вести с тамошними субадарами о торговле. А де Гюст – он вообще сильный человек. Влияние при дворе, увесистая мошна – любой будет рад такому компаньону. Несколько лет назад он выхлопотал себе у Решелье назначение в Индию по торговым делам и прибыл в Бомбей. Знаешь же, малец, Бомбей – наше поселение… Пока еще. А то господа политики в угоду мудрым правителям Филиппу II и III ведут дела так, что Португалии, того и гляди, останется одна затычка для дырки в заднице, а все добро уйдет в руки англичан! Да-да, милок, даже не к этим меднолобым рыцарям-конкистадорам, а к еретикам!.. Так вот, в Бомбее еще ведут дела два-три старых хрыча вроде меня, – Ортиго снова хрипло закашлялся-засмеялся. – Ну вот, через них-то до меня и дошли эти вести. Итак, наш дружок прибыл в Бомбей, осмотрелся, сошелся со своими давними знакомцами, вместе с ними через всю страну отправился к какому-то князю… в Бенгалии, кажется. Ну, сынок, не все на блюдце подносить. Надо будет, сам докопаешь… В этот момент сеньорита Безерес, прижав платок к губам, поднялась из-за стола и, извинившись, выбежала в сад. Арман отметил, что на ее еще совсем недавно бледных щеках вдруг заиграли зловещие пятна какого-то неестественного румянца. Отец девушки так и не просыпался. Арман перевел недоуменный взор с захлопнувшейся двери на Ортиго. Тот пошамкал губами. – Бедняжка Ракель, – без особого сочувствия промолвил он. Итак, «мышонок» звался Ракелью. – А что с ней?.. – Чахотка, сынок, чахотка! Не заживется девка. Ей бы, – старичок мерзко захихикал и подмигнул молодому хозяину дома, – раз уж терять нечего, и пожить бы напоследок вволюшку… ан нет, строго себя девица держит! Обе пожилые сеньоры негодующе ахнули. Старик не смутился. – Пардон, дамы, – широко ухмыльнулся он. – О чем это мы беседовали? – Де Гюст и его компаньоны явились к какому-то индийскому князю, мэтр, – любезно подсказал Арман. – А, да, конечно. Спасибо, милок. Этот князек отдал Франции богатые земли – причем будучи уверенным, что подписывает договор об аренде, на самом деле подписал договор о продаже… мы, европейцы, умеем обделывать такие делишки с простаками-туземцами! А графу потом оставалось лишь подтасовать бумаги, и выходило, что князь продал плантации не госудрству через де Гюста как представителя, а де Гюсту как частному лицу, через сделку с Францией! Вот как, с умом-то! И князя обманул, и короля с кардиналом, и сам руки нагревает! И защищен с двух сторон же! Арман очаровательно усмехнулся. – Защищен? Ах, мессир Ортиго, там, где ложь, нельзя говорить о подлинной защищенности… не так ли? – глаза его хищно сверкнули. Ортиго расхохотался, хлопая себя по ляжкам. – Браво! Малыш, я не ошибся в тебе! Что задумал? Арман подкупающе улыбнулся. – Сеньор Ортиго, позвольте мне сделать вам сюрприз… – А! Конечно, милок! – ухмыльнулся старик. – Я и сам никогда не выкладываю своих планов, даже родным. Молодец! Хочешь провернуть дело, так не трезвонь о нем! Молодец! Арман вежливо кивнул, благодаря: – Вы оказываете мне честь столь лестной оценкой… Негромко скрипнула дверь, и в столовую вошла сеньорита Безерес. На висках девушки стеклянисто поблескивали бусинки пота, а лицо, страдальчески-неподвижное, сейчас казалось припудренным толстым слоем лежалой муки, такая нездоровая, сероватая бледность покрыла его. Губы словно стерли с этого холста, зато остальные черты приобрели небывалую четкость, как очерченные графитом. Перед замершими гостями стояла тень, эскизный силуэт некогда живой картины. Увы, художником, творившим это жутковатое «рисование наоборот», была сама смерть… Арман резко поднялся со своего места и осторожно взял девушку под руку. Казалось, Ракель не заметила ничего, она просто оперлась на плечо молодого человека, как оперлась бы на всякий предмет, спасительно возникший на дороге. Де Претреше почти нес ее. Лишь сев на свой стул, она поблагодарила хозяина кивком головы. – У вас есть… что-нибудь… Вино? – еле пробормотала Ракель. – Красное вино?.. – Айяко! – крикнул Арман и, когда в темном проеме двери возникла хрупкая девушка, похожая на ожившее синтоистское божество, взволнованно выпалил: – Айяко-сан, в моем кабинете, в буфете, бутылки с красным вином. Бокал любого, быстро! Айяко растворилась так же бесшумно, как возникла, как исчезают клубы благовонного дыма, что курятся вокруг божеств… И де Претреше с удивлением отметил, как принарядилась сегодня японка. С чего вдруг? Но, конечно, в доме гости… Гарсия и Лопес пытались разбудить сеньора Безереса, Ортиго наставлял дам, хлопотавших вокруг бедняжки Ракель, а Арман, оставшись не у дел, вышел вслед за Айяко в темный коридор и, отойдя на несколько шагов, столкнулся с ней нос к носу: девушка возвращалась с бокалом вина. Увидев хозяина, Айяко невольно заулыбалась. – Акоста-сама, вы здесь?.. – Теперь придется вернуться… – вздохнув, шутливо пожаловался молодой человек. – Гости очарованы вами. – А я – вашей манерой говорить комплименты, – вернул любезность Арман. – Так сдержанно и почтительно, так убежденно, что поневоле поверишь! Японка пожала плечами. – Я всего лишь говорю правду. – А вы умеете читать в душах, раз столь уверены в восторге моих гостей?.. – чуть улыбнувшись, беззлобно поддразнил Арман собеседницу. Он подошел к ней близко-близко, так, что теперь их разделял лишь фужер венецианского стекла; в отблеске света, падавшего из гостиной, вино казалось темной кровью. Под добродушным и насмешливым взглядом хозяина Айяко опустила глаза. – Вы сегодня так красивы, Айяко, – усмехнувшись ее смущению, заметил Арман. – Это белое кимоно необычайно идет вам. – Быть красивой – моя профессия. – Голос японки странно, болезненно зазвенел. Де Претреше не видел ее лица, но не сомневался, что оно искажено: на нем горечь. В присутствии Акоста-сама бедная девушка не могла почему-то держать этого дракона на привязи. – Я ведь гейша! – передернула она плечами. – Я часть обстановки, а у вас гости!.. Арман властно и мягко поднял ее голову за подбородок, серьезно заглянул в сухие, полынные глаза. – Мы – друзья, Айяко, – отчетливо и веско поставил молодой человек. – Я полагал, у молодых девушек нет проблем с памятью. Я ошибался?.. Она молчаливо покачала головой. – Мы друзья, – уже мягче, успокаивающе, повторил Арман, словно погладив собеседницу. И усмехнулся, будто ребенку: – Давайте фужер и идите-ка спать, голубушка. Спать, спать! – пресекая попытки возражения, заявил молодой человек, отбирая у девушки бокал. – Вы слишком утомлены, Айяко-сан. – Акоста-сама! – окликнула его японка, когда он отошел на несколько шагов. Вид у нее был счастливый и одновременно какой-то растерянный. – Ну? – он обернулся, глядя на светлое виденье в глубине темного коридора. Как танцующая бабочка у жерла пушки… – Акоста-сама, а вам… понравилась сеньорита Безерес? Вы так смотрели на нее… У де Претреше так и вертелась колкость на языке, нечто вроде замечания, как нехорошо продолжать шпионить за ним… Но иезуит не мог позволить себе такой грубой ошибки! Это ранило бы Айяко и, вероятно, свело бы на нет все его предыдущие усилия. Девчонка еще пригодится… Поэтому он лишь рассмеялся, покачал головой и, ничего не ответив, вернулся в громыхающую переполохом гостиную. Сеньора Безереса наконец смогли добудиться, и сейчас вся эта великанская бочка на массивных подпорках-ногах нависала над креслом Ракель. Казалось, он способен раздавить бедняжку одним своим присутствием, но, без сомнения, так лишь казалось, и лишь на первый взгляд: Ракель цеплялась за руку отца, сжимая ее изо всех сил, а Безерес смотрел на дочь взволнованно и нежно. Арман быстро и бесшумно подошел и, склонившись над плечом девушки, подал ей бокал: – Ваше вино, сеньорита. Девушка молчаливо кивнула и осторожно пригубила. – Благодарю вас, сеньор… – Сеньорита, сеньор Безерес! Поверьте, для меня большое несчастье ваше недомогание, сударыня. Полагаю, сейчас вам более всего нужен отдых. И если вы сочтете возможным принять мое скромное гостеприимство, я тотчас проведу вас и вашего отца в комнаты для гостей. Слуги помогут вам раздеться и лечь в постель. Голос Армана звучал заботливо, в глазах светилось сочувствие. Ракель подняла голову, взглянув на отца. Тот, тяжело вздохнув, погрузил пальцы в свою лохматую черную бороду, задумчиво почесал подбородок, а затем решительно и вежливо отказался: – Мы благодарим вас, сеньор, за предложение, но негоже незамужней девушке ночевать у холостяка в доме, даже по столь тягостной причине. Увы, у меня свои принципы, сеньор! – купец сурово тряхнул головой. – А потому позвольте извиниться за беспокойство и откланяться: вы совершенно правы, сеньорите нужен отдых! Ракель с помощью отца поднялась. – Позвольте поблагодарить вас, – тихо и твердо, глядя хозяину прямо в глаза, вымолвила больная. – Ваше угощение, ваше гостеприимство выше всяких похвал, сеньор. Особо позвольте поблагодарить за участие ко мне. Сожалею, что испортила вечер, умоляю простить… Арману оставалось лишь изумляться, на какой же силе воли держится эта едва стоящая на ногах девушка, еще могущая произносить дежурные фразы! – Я провожу вас! – Стараясь не затягивать ее мучений, он быстро помог сеньору Безересу довести дочь до ожидающего на улице паланкина и, поцеловав на прощанье руку Ракель, пообещал, что на днях непременно заглянет узнать, как ее самочувствие. «Вот и предлог продолжить знакомство!» – довольно думал он, возвращаясь к гостям. Некоторое время разговор вертелся вокруг Ракель и ее болезни, затем перешел на отца девушки… Арман внимательно слушал, еще не зная, зачем нужны ему эти сведения, но думая, что в будущей охоте на госпожу Ракель Безерес они могут пригодиться. Так, молодого человека чрезвычайно заинтересовало, что дела сеньора Безереса довольно давно и неуклонно идут под гору. Это видят все, даже его дочь, один Безерес все еще упорно цепляется за иллюзию, что у него все отлично и происходящее – лишь временные трудности. Возможно, он просто боится признать необходимость начинать заново. Болезнь дочери окончательно подорвала его силы, и бедняга полностью потерял столь необходимую в делах ясность мысли… Общество еще какое-то время повздыхало о превратностях судьбы, а затем, едва большие часы в столовой густо пробили девять, начало шумно собираться. Армана засыпали благодарностями, восторгами, улыбками и ответными приглашениями. Больше всех настаивали Лопес и Гарсия, понукаемые своими благоверными половинами, коих пленило не столько гостеприимство и обходительность молодого человека, сколько сам молодой человек. Арман, как подобает любезному хозяину, вышел, провожая гостей, на улицу. Последние пожатия рук, последние учтивые поклоны дамам, последние восторги… Когда, наконец, последний паланкин растаял во тьме, шевалье де Претреше с облегчением вздохнул и невольно обмахнулся ладонью, остужая разгасившееся лицо. Повернулся, чтобы зайти в дом… и как вкопанный застыл у порога.