Перстень и чаша. Том 2

Агенту Д.К. предписывается поступить вместе со своими людьми в подчинение Ф.А. Арман поднял взгляд от бумаги, протянутой ему молодым темноволосым человеком. Юноша стоял и внимательно смотрел на своего нового начальника. – Ну что ж… – медленно протянул лейтенант. – Ваши рекомендации, сеньор… – Антониу Вирхиу, – подсказал новоприбывший. – Да, конечно. Итак, сеньор Вирхиу, ваши рекомендации превосходны. Надеюсь, вы оправдаете их. Я с удовольствием возьму вас своим секретарем. Вы будете жить здесь или же в гостинице для служащих фирм? – Если я не стесню вас, то первое время… – Разумеется. Вы только прибыли из Европы и наверняка ограничены в средствах, ведь каюта на корабле стоит недешево. Я мог бы и не задавать глупых вопросов, сеньор, – Арман улыбнулся. – Надеюсь, вы меня извините… Есть еще у вас какие-то бумаги, которые фирма просила передать мне? – Нет, дон Фелипе. Это означало, что, вполне вероятно, у агента имелись устные сообщения. – С вами, как тут сказано, ехали еще служащие и клерки? – Они решили попытать счастья в других фирмах, но, возможно, некоторые последуют моему примеру и явятся к вам. «Великолепно! У нас будут люди по всему португальскому кварталу, в каждой из фирм, – понял Арман. – Это больше, чем я смел мечтать!» – Отлично! Стряпчие и клерки нам нужны… Пусть решаются побыстрее. А пока я бы хотел, чтобы вы привели себя в порядок с дороги, уладили все свои дела и как можно скорее перешли к прямым обязанностям. Айяко! Дверь скрипнула, и в комнате появилась изящная девушка в нежно-зеленом кимоно. То, как быстро она отозвалась, наводило на определенные размышления, но Арман никогда не рассчитывал на легкие победы. – Айяко-сан, познакомьтесь. Это сеньор Вирхиу, он будет моим личным секретарем. Пожалуйста, проводите его в одну из гостевых комнат. Сеньор окажет честь моему дому, пожив здесь некоторое время. Мессир Вирхиу, позвольте представить вам мою экономку и домоправительницу, госпожу Айяко-сан. Если вам что-либо потребуется, не стесняйтесь обращаться к ней. – Я восхищен, – поклонился молодой человек. Айяко сдержанно кивнула. – Следуйте за мной, мой господин, – попросила она. – Я провожу вас в вашу комнату. Дверь за ними закрылась. Арман опустил голову и прошелся по кабинету, поднеся сложенные лодочкой ладони к губам. Нельзя сказать, чтобы назначение не льстило ему, но только теперь молодой человек по-настоящему задумался, а чего же потребует новая должность. При прощании Монци основное внимание уделял наставлениям по сохранению тайны и рассказам о ситуации в стране, – но как распоряжаться присланными в подчинение людьми молодой резидент Ордена понятия не имел! Никогда прежде он не был руководителем (свою помощь ди Вецца в бытность студентом Арман не считал). Никогда на его плечах прежде не лежал такой долг – долг руководства целой страной! Де Претреше понимал, что резидент фактически является правителем огромной территории, и сейчас только осознал, насколько взволнован и растерян. Слуха коснулся негромкий стук. Юноша обернулся. – Войдите! В комнату вновь скользнула Айяко, неся на подносе ароматические курильницы. – Простите, Акоста-сама, я вам не помешаю? – Нет, что вы… – рассеянно пробормотал молодой лейтенант, глядя в окно. – Вы чем-то озабочены, дон Фелипе? Ваш новый сотрудник принес недобрые вести?.. «Как доброжелательно, – мысленно хмыкнул юноша. – И как наивно». Он покачал головой. – Текущие дела. Вы правы, Айяко, я озабочен. Но это… мелочи. Я бы с удовольствием расслабился и поговорил о другом. – О чем же, Акоста-сама? – О чем угодно, Айяко. О поэзии, о музыке, о литературе… О науке, в конце концов! О чем-нибудь. Понимаете? Я очень устал от дел. Я безмерно устал, Айяко! Иезуит прошелся по комнате, сжимая виски кончиками пальцев, и встряхнул головой. – Жаль, что вы не знаете европейской культуры… – Акоста-сама… – нерешительно проговорила девушка. – В нашей стране есть чудесный обычай… Когда вот так плохо, мы, японцы, проводим чайную церемонию. И говорим только о красивом и возвышенном. Никаким бытовым проблемам и спорным вопросам, вроде религии и политики, нет места в чайном домике. Только стихи, музыка и цветы. Если вы желаете, я устрою ее для вас. У вас в саду есть чайный домик… – Чудесно, Айяко. Когда? – К вечеру я все подготовлю. Ведь ваш вечер, насколько я знаю, свободен? Арман на секунду замешкался. В конце концов, впереди останется ночь… – Конечно, Айяко-сан, – улыбнулся он. – Я с удовольствием поучаствую в вашей церемонии. Девушка расцвела. – Я так рада, Акоста-сама! – японка звонко хлопнула в ладоши. – Я на досуге переводила на португальский стихи моих любимых поэтов! Думаю, они вам должны понравиться! И с этими словами Айяко выскользнула из комнаты. Арман устало вздохнул, задумчиво потер висок и вновь стал смотреть в окно… …Вечер выдался тихий. Он плыл над землей туманной дымкой, стлался сумрачными тенями, и сад благоухал. Звенели цикады, и ветер, прилетая из города, отдавал тепло земле, взамен вбирая в себя запахи росы и тумана, наполняясь прохладой… Арман не торопясь шел по каменистой дорожке – и камни были темны от влаги. Влагой пропиталась земля вокруг них, и ноздрей молодого человека касался ее неповторимый аромат – живой и волнующий. И невольно на память приходили лес и поля Претреше: недавно прошел дождь, и он, мальчишка, с радостным криком несется по лужам. И сверкают в воздухе капли, падая на землю… И так же стелились туманы над полем, и пели сверчки… Сердце сжалось от болезненной и сладкой тоски. Он столько лет запрещал себе вспоминать о доме! Об отце… О себе. Черт бы побрал эту идею – посвятить вечер праздности… Сидя в домике и любуясь природой. Что за магия заложена в этой языческой церемонии, которая, не успев начаться, уже разбередила его душу? В полном смятении юноша добрался до домика, притаившегося в зарослях кустарника хаги. Низенькая дверца была открыта, и из нее лился мягкий свет светильников. – Входите, Акоста-сама, – раздался изнутри голос Айяко. – А где?.. – задал не самый умный в своей жизни вопрос Арман. В ответ донесся легкий, как перезвон трав, смех. – В чайный домик нельзя войти, как в обычный дом. Мы должны оставить свою гордость за порогом, как обувь. Арман хмыкнул, скидывая сапоги. Затем, встав на четвереньки, иезуит проскользнул сквозь низкий вход и очутился в небольшой уютной комнате. Дымилась простая жаровня, на углях негромко булькал в широком сосуде горячий чай, и пар, уплывая в окно, клубился в цветущих ветвях, что украшали стенную нишу. Сполохи огня живым трепетанием наполняли лепестки. – Садитесь, Акоста-сама, – пригласила девушка. Он осторожно опустился на мягкие циновки. Айяко сидела напротив, в воздушном лавандовом кимоно с голубым поясом, и в руках ее покоился инструмент, напомнивший Арману лютню – только гриф был длиннее, и на нем блестели всего три струны. Рядом на подносе стояли две небольшие чашки из обожженной глины. – Рада видеть вас, Акоста-сама, – склонила голову девушка. – Чай ждет, и впереди прекрасный вечер. Она, прикрыв глаза, провела по струнам, будто прислушиваясь к их пению, и тихо, нараспев, произнесла :

Солнце заходит. И паутинки тоже В сумраке тают…

Потом, помолчав, добавила с улыбкой, поглядев на жаровню:

Чайник кипит. Передвину-ка я к очагу Сливу в горшочке, Чтоб смотреть, как среди ветвей, Растекаясь, клубится пар…

Арман покачал головой, улыбнувшись в ответ. Айяко отложила инструмент, взяла с подноса деревянную ложку на длинном черенке и ловко зачерпнула из чайника горячий темно-зеленый напиток, разлив по чашкам. А потом, поклонившись, двумя руками протянула одну из них Арману. – Прошу вас, Акоста-сама. Молодой человек осторожно пригубил терпкий густой чай и закрыл глаза, расслабляясь. Все тревоги и думы отступали, хотелось просто наслаждаться покоем – в конце концов, офицер Ордена так редко может себе это позволить… Он поудобнее сел на циновке. Белая тафта его костюма мягко блестела в золотистом свете очага. – Именно то, чего мне так давно хотелось, Айяко… – прошептал он. – Я рада, что вам понравилось, – немного смутившись, ответила японка. Ветер, дувший из сада, на миг сменил направление, и прозрачное облако пара проплыло между ними, сделав милое личико девушки похожим на лик синтоистского божества или озерного духа. Тот же пар, озаренный мерцанием углей, превратил на секунду светлые волосы европейца в золотисто-рыжие, словно далеким заревом пожара окрасив их. – Что это за инструмент? – полюбопытствовал лейтенант, кивком указывая на подобие лютни. – Сямисэн, – улыбнулась Айяко. – Я люблю его больше других. Вам понравились стихи? – Они странные, – поколебавшись, ответил молодой человек. – Я не уловил в них рифмы, лишь непривычный европейскому уху ритм. – О, так и должно быть, – кивнула гейша. – Стихи должны говорить о прекрасном, а не красоваться рифмой; последнее всего лишь похвальба автора собственным талантом… А красота есть в каждом моменте, и долг поэта – показать ее людям.

Дорога пустынна. Вокруг разлита тишина, И ноздри щекочет дымок от костра лесного – Кипячу себе воду для чая…

Разве это строки не о нас, не об этом вечере? И разве они в то же время не вечны?.. – Айяко, вы задали два вопроса, думая, что задали один, – невольно улыбнулся шевалье. – И первый – о глубине европейской поэзии. Послушайте, один древний, очень древний поэт некогда сказал: «Солнце село, и все потемнели дороги». Разве эти стихи поистине не вселенского масштаба? А ведь в них всего одна строчка! – Кто это написал? – жадно спросила девушка. – Гомер, – коротко ответил Арман. – Он написал две поэмы, и подумайте, каковы они, если лишь единственная строка столь бездонна… – Я бы хотела прочитать их. – Они должны быть в моей библиотеке, возьмите, если хотите, – разрешил Арман. Айяко опустила голову и вдруг тихо, быстро выдохнула:

Дует западный ветер. От дождей прибывает вода, Рокоча на порогах…

Щеки ее заполыхали, а грудь поднялась в судорожном вздохе. Арман приподнял бровь, но ничего не сказал. Слишком очевидно, кого понимала бедняжка под западным ветром. Неужели европейцу довелось внести в ее душу смятение, и вода чувств прибывает, грозя снести все плотины? Верится с трудом… Айяко, почти сквозь слезы, добавила:

Ну что ж, увядай! О камелия, ты леденеешь На холодном ветру – И никто не взглянет печально. Сходны наши с тобою судьбы…

Де Претреше почувствовал, как начинает гореть его лицо. Он вовсе не хотел соблазнять эту девушку; он не мог полностью доверять ее искренности; в конце концов, этой ночью ему требовалось поговорить с новым помощником… – Айяко, что такое любовь, по-вашему? – мягко спросил он. Она подняла на него вопросительный взгляд. И почти беззвучно прочитала:

Уж которую ночь Провожу с твоего позволенья В этом скромном жилье – И сегодня за полночь ляжем, Засидевшись вдвоем за чаем…

Арман улыбнулся. – Я ведь могу неверно понять вас, Айяко-сан, – осторожно заметил он. – Разве стихи можно понять неверно? – мило улыбнувшись в ответ, изумилась девушка. – Каждый их понимает по-своему. Иезуит хмыкнул, восхитившись таким изящным отступлением. А ситуацией грех не воспользоваться… – Так можно зайти очень далеко в толкованиях, – покачал головой лейтенант Ордена. – Впрочем, вот послушайте: …крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее – стрелы огненные; она – пламень весьма сильный. Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее. Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презрением . Это очень древние строфы: как видите, в них тоже отсутствует рифма, но смысл бездонен… – Откуда это? – спросила японка. – Из одной книги, – хмыкнул Арман. – А вот это оттуда же: Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая, или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви – то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею – нет мне в том никакой пользы. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, Не радуется неправде, а сорадуется истине; Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. Айяко завороженно вздохнула. – А… у вас есть эта книга, сеньор Акоста? – тихо спросила она. – Тот, кто ее писал, был великим человеком! О чем она? – Обо всем, – серьезно ответил Арман. – Но я не дам вам ее, Айяко. – Она… очень ценная, не так ли? – грустно спросила гейша. – Я бы с радостью выучила эти прекрасные стихи. Только лишь выучила! Не могли бы вы переписать их для меня? Юноша тяжело вздохнул. – Не мог бы, Айяко-сан. Библия запрещена в Японии. Как и христианство. Мы говорили о поэзии и красоте, вот я и решился приоткрыть вам основу основ европейской культуры… Но вы сами сказали – на чайной церемонии не надо говорить о религии или политике. Я не собираюсь что-то проповедовать вам, Айяко, поэтому… не просите. Если узнают, нас неверно поймут. Она потупилась, перебирая струны сямисэна, словно прислушиваясь к чему-то. – Я не думала, что в Библии могут быть столь прекрасные строки, – произнесла наконец она. – А что вы о ней думали? – по-доброму усмехнулся Арман. – Ничего, – помолчав, коротко ответила японка. – Только то, что правительство сёгуна не стало бы запрещать хороших книг. – Правительство сёгуна не всегда запрещало ее, – ласково вымолвил Арман. – Что доказывает, насколько трудно разоблачить лицемерие христиан! – отрезала Айяко. – А ведь Библия – основа христианства. Не в ней ли – исток их двуличия? – Разве строки, которые я сейчас прочитал вам, лицемерны? – прикинулся удивленным иезуит, внутренне как никто понимая правоту Айяко и потому используя малейшую лазейку, чтобы сбить собеседницу с толку. – В чем здесь обман, объясните мне, Айяко-сан?.. – Не знаю… – смутилась она. – Эти строки чудесны… Но ведь искушение всегда кажется манящим… Столько людей погибло в тенетах вашей религии! Вы – белокурые демоны, и человеку трудно спорить с вами… Юноша покачал головой. – Мы такие же люди. С другими обычаями, это верно. Но я искренне хотел бы понять вас и вашу страну. Расскажите мне о Японии, Айяко! То, что можете. Почему вы так боитесь нас? Почему считаете демонами? Только потому, что у нас светлые или рыжие волосы? Не у всех… И считать нас исчадиями преисподней только из-за цвета волос... Айяко... Ну вы же умная, образованная женщина. Как вы можете верить сказкам? Или причина глубже? – Разве достойно уважающего себя человека есть мясо? – помолчав, решилась девушка. – Разве достойно торговать кожами, более того – выделывать их? Разве это не удел отверженных? Вы же занимаетесь этим, и никто не отворачивается у вас от таких людей! Людей, запятнанных кровью, нечистых! – А может, мы не видим в том ничего нечистого? – ласково усмехнулся Арман. – Вы же не видите для себя ничего зазорного в том, чтобы покупать изделия из кожи; а благодарить мастеров, что стараются для вас, значит, недостойно? Может, это ваша система несправедлива, отказывая в уважении тем, кто трудится на благо вашего народа, делая ту работу, что считается грязной? А, Айяко? – молодой человек строго смотрел на нее. – Я не постеснялся бы пожать руку честному ремесленнику! Наш бог говорит, что люди равны перед ним, и в день Суда будет воздано тем, кто обманывал, притеснял слабых и беззащитных, а не тем, кто в поте лица своего, терпя оскорбления, зарабатывал себе на кусок хлеба! Девушка закусила губы, и слезы задрожали на ее ресницах. – Замолчите, безумный! Замолчите! – прошептала она. – И вы еще удивляетесь, почему сёгунат запретил христианство! Вы же способны поднять всю страну такими речами! Я… – она смахнула слезы с глаз. – Все, довольно! – Вас тоже не считают достойными людьми? – осенило Армана. – Шпионов сёгуната? – И жестко добавил: – А вот тут я не стану спорить с вашими обычаями, милая Айяко. Предатели и доносчики – недостойные люди. Девушка медленно подняла на него глаза. – Так вы… Вы презираете меня?.. – тихо выдохнула она. – А есть ли… есть ли у меня выбор, Акоста-сама? Есть ли он у таких, как я? – Вы скажете то же на Страшном Суде, Айяко? Пусть вы в него не верите… Но допустите на миг. Вы считаете это оправданием? Выбор есть всегда. – Иезуит сурово смотрел в глаза японке – и странное, ни с чем не сравнимое чувство порочного удовольствия заползало в его душу. Арман никогда прежде не чувствовал этого – удовольствия обвинять другого в том, в чем сам виновнее в десятки раз… – А еще есть долг, – почти беззвучно произнесла японка. – Долг перед… – она умолкла. – Перед страной? А перед вашей совестью? – Моя совесть повелевает мне исполнять мой долг, – твердо вымолвила она. – Разве я могу огорчить тех, кто с любовью растил меня, давал мне знания… «Как похоже!» – внутренне хмыкнул Арман. И продолжил, решив, что нащупал ее слабую струнку. Сам он презирал себя именно за это… – …и учил предавать других? Айяко, значит, вы продолжаете за мной следить? – мягко улыбнулся Арман. – И хотите, чтобы я уважал вас? – Акоста-сама, – глубоко вздохнула девушка. – Поверьте, уважение к противнику – основа успеха в любом противостоянии. Но вас я не обманываю… Ни в чем. Я нарушила свой… – Что дает вам ваш долг? – нахмурился, прервав ее, Арман. – Презрение окружающих? – И уважение моей семьи. – Не семья будет отвечать за вас перед вашим Создателем, – устало вымолвил Арман. – А вы. Только вы сами… «Да, – пришла вдруг спокойная, почти безразличная мысль. – Она виновнее в этой своей цельности, чем я. Боже, ты ни о чем меня не спросишь: ты посылал мне ангела. А с себя спрашивать я могу бесконечно… Только к чему? В конечном-то итоге все люди одинаковы – подлецы, как эта девица с глазами невинной мученицы. И только твоим воинам дано выйти снежно-белыми из любой грязи…» Девушка пожала плечами, глядя в дальний угол. Пальцы ее механически перебирали струны. – Я все сказала, Акоста-сама, – ответила она. – Если ваш бог милосерд, он поймет меня… Дон Фелипе, – Айяко отложила сямисэн в сторону, – вы – очень хороший человек, но мы с вами говорим на разных языках. Я не хочу больше продолжать разговор на эту тему. Вы в самом деле… сейчас мы говорим о запрещенном, а вы – не отрицайте! – проповедуете мне. Это останется между нами, но… давайте, разговор о христианстве станет первым и последним! С чего вы вообще заговорили о любви? Чтобы затем ловко перейти на религию? Иезуит пожал плечами. – Любовь – это красота в наивысшем своем проявлении… Впрочем, я не настаиваю, Айяко-сан. Но… если вы захотите поговорить по душам, поверьте, я постараюсь понять вас. Именно потому, что я христианин и меня не ослепляют предрассудки. Для меня важнее не ваше сословие, а то, что вы честны передо мной. – Что вы знаете о моем сословии? – криво усмехнулась девушка. – Оно из тех, о которых не принято говорить вслух. Но все равно, спасибо вам, Акоста-сама. Возможно, я когда-нибудь воспользуюсь вашим великодушным предложением… – Простите меня, я, кажется, испортил вечер, – вздохнул Арман. – Но, надеюсь, это не последние наши посиделки за чашечкой чая? Девушка недоверчиво улыбнулась. – Я бы хотела этого, дон Фелипе. – И негромко рассмеялась: – Но вы, как оказалось, не созданы для чайной церемонии. Быть может, мы с вами посидим просто так, без обрядов?.. – С огромной радостью, Айяко, – Арман поцеловал ее руку. – А теперь, я полагаю, уже очень поздно. Не пора ли нам разойтись по комнатам?.. Собеседница тяжело вздохнула, бросив украдкой взгляд из-под ресниц на Армана. – Да… Наверное, уже пора. И выскользнула из домика. Примечания: Приведенные стихи принадлежат различным поэтам Золотого и Серебряного века японской поэзии: Мацуо Басё, Ито Сатио, Нагацука Такаси, Коидзуми Тикаси, Сяку Тёку, Иида Дакоцу и Такахама Кёси. Ни одно стихотворение не было создано в эпоху Армана и Айяко. "Крепка, как смерть, любовь..." - Песни Песней Соломона, глава 8, стих 6. "Если я говорю языками человеческими и ангельскими..." - 1-е послание коринфянам апостола Павла, глава 13, стихи 1-8.