Recursion

Восьмое февраля, 2015 Общественная церковь Святой Шарлотты Сиэтл, Вашингтон Похороны нереальны. Я слишком вымотана для них, они кажутся сном, я слишком подавлена, чтобы признать их кошмаром. Всё, что связано с Хлоей, было таким громким, ярким и живым, но смотря на закрытый гроб Хлои, я едва могу вспомнить, как любая связанная с ней вещь ощущалась. Задерживаться в церкви кажется бессмысленным. Хлоя никогда не связывала себя с религией. Вера имела больше смысла для Джойс, чем для её дочери, и единственный раз, когда я представляла Хлою в церкви — когда я представляла день, в который мы двое стояли бы внутри и клялись провести наши жизни вместе до самой смерти. Теперь этот день никогда не придёт. Сидя на переднем ряду, я вполуха слушаю речь пастора. Большая часть моего внимания привязана к пыльной паутине, танцующей в солнечном свете, который льётся в церковь через запятнанные окна. Ранее, во время службы, свет исходил от балок, ловя в себя фотографию Хлои в рамке. Пока мужчина за кафедрой распинается о силе и храбрости Хлои, будто он вообще что-то о ней знал, я практически зачарована тем, как нити паучьего шёлка качаются в едва присутствующем здесь ветерке. На одно мгновение я задумываюсь о том, чтобы подняться и стряхнуть её, затем поплакать ещё, а потом вырвать своё ещё бьющееся сердце и предложить его богам, какие бы меня сейчас ни слышали, будто это могло бы как-либо убедить их вернуть мне Хлою. Я не делаю ничего из этого. Я просто сижу, мои внутренности как будто наполнены свинцом. В день, когда Хлоя умерла, я плакала, злилась и бросалась предметами, как маленький разозлённый ребёнок. Сидя в церкви сейчас, я просто чувствую себя опустошённой, будто во мне не осталось ни грамма чувств, чтобы чувствовать хоть что-то ещё. Я сижу так, пока моя мама не кладёт руку мне на плечо, и я осознаю, что пастор закончил говорить. Все взгляды прикованы ко мне, и я понимаю, что они, наверное, ждут, что я что-нибудь скажу. Я пытаюсь встать, но мысль о том, чтобы пройти мимо гроба, заставляет колени задрожать. На секунду я становлюсь абсолютно уверенной в том, что если подойду слишком близко — сорвусь. Так что, в очередной раз, я не делаю ничего. Я остаюсь пригвождённой к своему месту, лишь краем глаза замечая, что папа идёт поговорить с пастором Как-Его-Там, а я продолжаю пялиться на Хлоино фото. Её улыбка такая красивая. Это не честно. В кои-то веки церемония заканчивается, и я позволяю родителям вести меня к выходу из церкви. Я стою возле дверей и принимаю соболезнования от каждого, кто проходит мимо. Большинство из них кажутся до ужаса банальными, особенно те, кто едва её знал. Они просто говорят то, что, как они считают, только и можно сказать. Я киваю и благодарю их, молча желая, чтобы они прекратили тратить мой воздух на свою херню. Другие люди, к слову, говорят вещи, напоминающие мне о том, что я не единственная, кто скорбит. Механики из гаража, в котором работала Хлоя — по крайней мере, пока она не была настолько сильно больна, чтобы не мочь работать — проходят по одному. Большинство из парней несут в своих глазах искренние слёзы, пока они отдают ей честь, и я благодарю их так энергично, как могу. Я даже умудряюсь вспомнить большинство их имён. Увидеть здесь Стефани Гингрич — это сюрприз. Я знала, что она получила приглашение на похороны, но не думала, что она приедет сюда прямо из Колорадо. Она, кажется, не знает, что мне сказать, и, думаю, я не могу её винить. Мы неплохо ужились, когда она ещё жила в Сиэтле, но она всегда была больше подругой Хлои, чем моей. Но она добрая и сочувствующая, и даже если мы с ней никогда не были близки, я знаю, что она будет скучать по Хлое. Если кому-то кроме меня здесь и тяжело — это Дэвиду: он едва может смотреть мне в глаза, пока мы говорим. Они с Хлоей так старались наладить отношения, когда он переехал в Аризону. Он находил время на как минимум один звонок в неделю, чтобы узнать, как у неё дела, и в какой-то момент она даже стала ждать их разговоров. Она сказала, что была более чем уверена, что он слегка всплакнул в тот день, когда она, наконец, назвала его «своим стариком». Это было самым близким к тому, чтобы назвать его «отцом», чем она когда-либо его называла. Я также не знаю, что сказать, поэтому просто делаю шаг вперёд и обнимаю его за плечи. Он с трудом принимает жест, после чего отходит назад, тихонько извиняясь и утирая слёзы с глаз. Последний посетитель уходит, и я возвращаюсь обратно внутрь. Двигаюсь вперёд вдоль рядов и стою у гроба, лишь слегка про себя отмечая, что родители стоят позади меня. Вытянув руку, я провожу кончиками пальцев по гладкой белой поверхности гроба. Чувствую, как горло сжимается, и тошнотворное ощущение осознания омывает меня подобно волне. Я знала, что это Хлоин гроб, но внезапно меня уносит ужасающей правдой того, что она внутри. Хлоя в этой коробке… Она умерла, и они поместили её внутрь… Они собираются бросить гроб в яму и закопать её землёй, и все будут притворяться, будто это конец, и что нам нужно просто двигаться дальше, и… и… …мне нужно выбраться отсюда. Мои ноги двигаются сами собой, я бросаю взгляд на родителей. — Мне… мне нужно побыть одной. Я не жду, пока они ответят, и срываюсь на бег. Я нахожу тихую комнату в отдалённом углу церкви и врываюсь через дверь с такой силой, что даже не осознаю, что тут кто-то уже есть. Я стою у маленького окна, выходящего на аллею за зданием, то глотая воздух, то задыхаясь в собственных всхлипах, когда посторонний заговаривает: — Ты в порядке? Я оборачиваюсь и из всех возможных людей обнаруживаю здесь Викторию Чейз. Она выглядит так, будто не уверена, стоит ей уйти, или продолжить говорить, и на секунду я теряю дар речи. Я даже не осознала, что она была приглашена на похороны. Хотя будь в церкви даже огромный слон, я бы его не заметила. — Я… ч-что? — Да, думаю, сейчас этот вопрос довольно глуп, — она слегка хмурится. — мне, эм, нужно было позвонить, но… — она переминается с ноги на ногу с телефоном в руках, смотря на дверь. — мне уйти? Я не виделась с Викторией лично с Аркадии Бэй, даже несмотря на то, что она была здесь, в Сиэтле. Я никогда не думала о том, чтобы связаться с ней. Из-за этого я чувствую себя сволочью. Она выглядит не совсем так, как я её помню. Её блондинистые волосы теперь длиннее, но не сильно. Её очертания всё такие же острые и раздражающе безупречные, как я и запомнила. Всё же, теперь в ней присутствует хрупкость, которой раньше не было, будто она всё ещё оправляется от ранения; не сложно представить, какого. — Нет. Всё нормально, — я пытаюсь звучать так, будто я серьёзно, но сложно сохранять голос размеренным. — я в норме. Я уверена, что выгляжу обезумевшей, с широко раскрытыми глазами и смазанным макияжем. Каким-то образом мама убедила меня накраситься, и в глазах слегка щиплет от того, как тушь смешивается со слезами. Я отворачиваюсь, смущённая. Я ожидаю услышать удаляющиеся шаги Виктории, но краем глаза я вижу, что она всё ещё топчется у двери. — Я в норме, — повторяю я, будто повторив это несколько раз, это станет правдой. — Знаешь, нормально такой не быть, — секунду спустя, она добавляет. — в норме, я имею в виду. Тебе не обязательно быть в норме. Я слышу, как она неловко перешагивает, когда я не отвечаю. — Мне жаль насчёт Хлои, — пытается она. — Да, всем так жаль, — мрачно бормочу я. Один удар сердца спустя, я жалею об этих словах. — эм… я не хотела, чтобы это прозвучало так… — Я знаю, — прерывает она, не недоброжелательно. — мне правда жаль, к слову, серьёзно. Она была… единственной в своём роде. Я вижу преграду, когда слышу её, но на деле не могу винить Викторию за то, что у неё нет слов получше. Они с Хлоей уже ненавидели друг друга до того, как я вернулась в Аркадию Бэй. Не то, чтобы шторм мог это изменить. — Спасибо, — опустив взгляд на руки, я добавляю. — знаешь, думаю, ты первая, кто не попытался подбодрить меня. — Ты хотела, чтобы я подбодрила? — Не. Это другое, но… я не знаю… я хотела освежиться, думаю. — Справедливо. Я имею в виду, что только ты можешь решать, как тебе себя чувствовать. Я почти улыбаюсь. — Это глубокая мысль. — Не впечатляйся особо, я украла её у своего терапевта, — она пожимает плечами. — но за то, сколько она берёт за сеанс, ей бы, блин, лучше быть проницательной. — У тебя есть ещё слова мудрости? — я пытаюсь заставить эти слова звучать как шутка, но часть меня очень надеется, что она подберёт слова, которые помогут боли пропасть. Она вздыхает, будто может слышать мои мысли, и качает головой. — Прости. Я бы хотела, чтобы у меня был в наличии совет, который я могу дать и тебе станет легче, но таких нет. — Толку от тебя никакого, — бормочу я, и она слегка дёргается. Отвернувшись, я испускаю дрожащий выдох. — прости. Это было несправедливо. — Всё нормально, — коротко отвечает она, отмахиваясь от моих извинений. Спустя мгновение колебаний, она достаёт визитку из сумочки и протягивает мне; кремового цвета бумажка несёт на себе её имя и информацию об арт-галерее «Chase Space». — Если когда-нибудь… не знаю… захочешь поговорить, думаю. — Оу, — я принимаю визитку, с секунду пялясь на неё, после чего убираю её в карман. — спасибо. Чувствуя, что разговор окончен, Виктория одаривает меня последней, слегка неестественной улыбкой, после чего выходит. Осмотревшись вокруг теперь уже пустой комнаты, я невольно задумываюсь о том, чтобы вновь удариться в слёзы, затем выхожу, чтобы встретить родителей на улице.

***

[5 Фев., 2015] Кристен: Я пойму, если тебе сейчас нужно время, но я всегда здесь, если понадоблюсь. [8 Фев., 2015] Кристен: Привет. Мы с Нандо видели тебя сегодня на похоронах, но не похоже, что ты хотела с кем-либо говорить. Кристен: Просто хотела сказать, что мы будем готовы, когда захочешь. [11 Фев., 2015] Кристен: Привет, Макс. Давно не переписывались. Как ты? [15 Фев., 2015] Кристен: В общем, я поговорила с твоей мамой, и она сказала, что ты в норме, но мне не совсем понравилось то, как она сказала, что она в норме. Кристен: Я не пытаюсь быть настойчивой, но не могла бы ты позвонить мне, когда захочешь? [19 Фев., 2015] Кристен: Ладно, намёк понят. Кристен: Но я всё ещё здесь, Макс. Когда понадоблюсь.

***

Четвёртое марта, 2015 Резиденция Колфилдов Сиэтл, Вашингтон Я отстранённо удивлена, что лишь через месяц родители начали подначивать меня сделать что-нибудь ещё помимо того, чтобы валяться в кровати. Недостаточно удивлена для того, чтобы сделать это, но всё равно удивлена. Мне нормально там, где я лежу. Я не совсем счастлива, но я умудрилась найти успокоение под покрывалами, с лицом, воткнутым в подушку, которая, как я сама себя убедила, пахнет как волосы Хлои. Но мама с папой люди упёртые, и в очередной раз из полудрёмы, в которой я провожу большую часть своего времени, меня выдёргивает мягкий стук в дверь. Следом, несколько секунд спустя, звучит мамин голос. — Макс? Ты не спишь? Я не удосуживаюсь отвечать. Всё равно у меня чувство, что это риторический вопрос. Мама напряжённо ступает в мою комнату, и я узнаю этот разочарованный звук, который она издаёт, когда обнаруживает, что я всё ещё в кровати. — Время уже за полдень, дорогая. — И что? — Тебе бы, наверное, не помешало вылезти из кровати. — Зачем? Она выглядит удивлённой: это куда больше слов, чем она обычно из меня вытягивает. — Ты могла бы выйти из дома? Свежий воздух пойдёт тебе на пользу. — Там дождь идёт. — Это Сиэтл, — подмечает она с хрупкой улыбкой. — однажды тебе нужно будет вернуться в мир. — Нахуй мир. — Следи за языком, — её голос осуждающий, будто мне девять, а не девятнадцать лет. Будто мне вообще есть, блять, дело до моего ёбаного языка. — Макс, я не позволю тебе попусту тратить своё время здесь. — Тогда и тебя нахуй, — я натягиваю плед на голову. Я не совсем уверена, всерьёз я ей это сказала, или я просто пытаюсь её спровоцировать. В любом случае, нет смысла даже смотреть на неё, чтобы представить удивление и злость на её лице. Ещё несколько месяцев назад я бы ни за что не стала говорить с ней так. Уверена, она хочет пристыдить меня за это, но она этого не делает. Никогда не скажу, что Ванесса Колфилд не знает, какая битва для неё важнее. — Сидеть взаперти вредно для здоровья, детка, — настаивает она, в её голосе малая толика напряжения. — почему бы тебе не позвонить своим друзьям? Они по тебе скучают. Я знаю, что она желает мне добра, но разговоры с ними просто напомнят мне о Хлое, прямо как и всё остальное напоминает мне о Хлое. — Я пас. — Может тогда просто погуляешь по парку? — давит она, сидя на краю кровати и кладя руку мне на плечо. Терпеть не могу, что этот жест кажется слегка успокаивающим. Если я не могу поссориться с ней так, чтобы она отстала от меня, может тогда сработает вина. — Мам, я не… — Пожалуйста, Макс, — прерывает она. — может выйдешь хотя бы настолько, чтобы я могла постирать бельё? Я неохотно опускаю плед, чтобы посмотреть на неё, и вижу в её глазах лишь искреннюю обеспокоенность. И пусть я не хочу этого признавать, но постельное бельё далеко от понятия «свежее». — Я ни с кем не хочу видеться. — Тебе и не нужно. —…ладно. Я схожу на грёбаную прогулку. Если выбор моих слов вновь беспокоит её, она этого не показывает. — Рада это слышать, родная. Я подожду внизу. Просто дай мне знать, когда будешь уходить, ладно? — Пофиг, — бормочу я, наблюдая за тем, как она выходит из комнаты. С недовольным рыком поднявшись с кровати, я ненадолго задумываюсь о том, чтобы сходить в душ, но отметаю эту идею также быстро. Слишком много усилий. Я выглядываю в окно, чтобы оценить погоду снаружи, и даже несмотря на то, что лёгкий грибной дождик, который шёл всё утро, можно с трудом назвать дождём, на улице достаточно пасмурно, поэтому просто надеть пальто поверх пижамы не получится. Лёгкий поиск за чистой — или близкой к чистой — одежде находит мне пару джинсов, приемлемое нижнее бельё и футболку с концерта группы под названием «Firewalk», которую я вряд ли видела вживую. Понюхав футболку и решив, что она достаточно чистая, чтобы надеть её, я задумываюсь о том, как надолго мне нужно будет выйти на улицу, чтобы мама отстала от меня на какое-то время. Наверное, на какое-то, может на час или два. За час я могу уйти довольно далеко. После того, как Хлоя продала свой пикап, чтобы выручить денег на то, что наша страховка не покрыла (она заработала чёртовых пятьсот баксов), мы обе много гуляли. Я могла бы дойти до госпиталя, если буду идти так долго, не то, чтобы у меня есть хоть одна блядская причина для этого… В этот момент на задворках моего сознания появляется мысль. Или, точнее, вопрос. Вопрос, который какое-то время крутился у меня в голове. Я ни у кого его не спрашивала. Я даже не спрашивала его вслух. Мне слегка страшно его задавать, если честно, и, наверное, я больше напугана тем, каков мог бы быть ответ. Я никогда не получу ответ, если не спрошу, к слову, и может, наконец, узнав на него ответ, я успокоюсь. По крайней мере, теперь у меня есть причина пойти хоть куда-то. Как альтернатива, я могу просто поболтаться вокруг квартала, пока мама не будет довольна. Да. Вот и план. Есть кое-что, что могло бы (но скорее всего нет) помочь мне слегка успокоиться. Бог знает, могу ли я чувствовать себя ещё хуже.

***

Альянс по уходу за онкобольными в Сиэтле — Медицинский Центр при ВУ Сиэтл, Вашингтон Коридоры мне знакомы, также как и многие лица, которые вижу. Большинство из них улыбались мне, когда Хлоя ещё была жива, наверное, пытаясь привнести немного надежды или ободрения в место, где и того, и другого было в избытке. Теперь они удивлённо смотрят на меня, по-совиному моргая и отворачиваясь. Они ведут себя так, будто я призрак или ещё что. Я хмурюсь, когда прошедший мимо (которого, насколько я знаю, зовут Дастин, потому что мы с ним знакомы) отводит взгляд, затем смотрю на своё отражение в окне позади него. Оказывается, выгляжу я также хреново, как себя чувствую. Много времени на то, чтобы найти того, за кем я сюда пришла, мне не требуется. Стоя у одного из постов медсестёр, он вываливает на стол кучу медицинских карт пациентов, когда я подхожу к нему со спины. Я кашляю достаточно громко для того, чтобы привлечь его внимание, и несмотря на то, что он выглядит также удивлённо, как и все другие, видя меня, в его глазах всё ещё стоит сострадание. — Макс? Что ты тут делаешь? — Здравствуйте, доктор Моррис, — я пытаюсь улыбнуться. Судя по выражению его лица, не совсем выходит. — приятно вас видеть. Он осматривает меня с ног до головы, что предполагает, что я могу выглядеть хуже, чем себя чувствую, и это не совсем успокаивающая мысль. — Ты в порядке? — Я в норме, — очевидно, что это ложь, но он ничего по этому поводу не говорит. — у вас есть минутка? Он бросает взгляд на стопку медкарт, затем на свои наручные часы. — Думаю да. Чем я могу тебе помочь? — Я хотела спросить у вас кое-что. Если я… — я замолкаю, затем начинаю сначала. — если бы мы достаточно рано узнали о раке Хлои… —…могли ли бы мы спасти её? — заканчивает Моррис, с грустью глядя на меня. Выражение его лица заставляет меня чувствовать себя жалко, и одну секунду я его за это ненавижу. — Полагаю, вы часто это слышите. — Есть такое, — признаётся он. — откуда у тебя возникла такая мысль? Я жму плечами, пытаясь выглядеть непринуждённо. — Просто эта мысль какое-то время была у меня в голове. — Хм, — он делает глубокий вдох и медленно выдыхает. — короткий ответ — да, конечно, но только потому что «рано» — понятие относительное. Всё возможно, если ты сможешь достаточно далеко отмотать часы. — Если бы. — Пардон? — Ничего, — на одну секунду я раздумываю над следующими словами. — думаю, я просто хочу знать, смогли ли бы мы что-нибудь сделать. Если бы мы знали в 2013 году, когда воссоединились, было ли бы это достаточно рано? — Не утруждайся, Макс, — говорит Моррис, качая головой. — что случилось с Хлоей не твоя вина, и копание во всяких «а что если» её не вернёт. — Я просто хочу знать, пришли ли бы мы к чему-нибудь. — Если бы она прекратила курить в октябре 2013 года и начала лечение в том же месяце? — уточняет он. Я киваю, и он медленно жмёт плечами в ответ. — это бы точно увеличило её шансы. — Насколько? — Точно я бы сказать не смог, — сняв свои очки, он устало трёт глаза. — тебе нужно понять, что каждый пациент уникален. Здесь вопрос сотен факторов, которые следуе… — Пожалуйста. Мне просто нужно знать, смогла ли бы она дожить до сегодняшнего дня, — я не хотела сказать «нужно» вместо «я хочу», но я прямо сейчас могу сказать, что он заметил. Но и на это он ничего не говорит. — Я точно не смогу сказать с полной уверенностью, — настаивает он, затем испускает лёгкий выдох. — но лично моё мнение? Да, думаю, она бы смогла.