Recursion

Двадцать шестое июня, 2015 Резиденция Чейз Сиэтл, Вашингтон Время уже почти полдень, когда я слышу наверху звуки движения, и несколько минут спустя Макс плетётся в кухню, выглядя так, будто прошлой ночью пыталась выпить все напитки бара. — Доброе утро, солнышко, — говорю я. Она слегка жмурится в ответ. Я не уверена, пытается она посмотреть на меня, или в комнате слишком светло. — вернулась в мир живых, как я погляжу. — Сказала ты, — бормочет она, падая на стул. — эта гостевая кровать, кстати, очень удобная. — Я в курсе. — Почему ты мне никогда не говорила, что у тебя есть гостевая комната? Это справедливый вопрос, и тот, который, я знала, что она задаст. К несчастью, ответа на него у меня нет. Я не говорила ей о гостевой комнате, потому что она не гостевая. Это моя комната. По крайней мере была ею. Первым местом, где я остановилась после Аркадии Бэй, был пентхаус в пригороде. Тот же, в котором моя семья всегда останавливалась, когда мы были в Сиэтле. Моя комната там была комфортной, знакомой, и именно той, что мне была нужна, когда я пыталась справиться с потерей мамы с папой. Я провела там три недели, после чего нашими адвокатами было получено первое официальное предупреждение о судебном разбирательстве. Какой-то гонконгский миллиардер, с которым папа был партнёром на каком-то предприятии, связанном с недвижимостью, присвоил частичную собственность дюжины Сиэтлского имущества, включая тот пентхаус, где я жила. Я бы хотела судиться с ним, но адвокаты моего отца убедили меня, что простейший способ заставить его отстать — это продать имущество и поделить доход. Тётя Джессика — шеф бизнес-партнёра моих родителей и старейшая подруга мамы — не согласилась. Она сказала, что это всё равно что мутить воду кровью, и что мы найдём каждого мудака, с которым мой папа когда-либо имел дело, и что они будут лезть изо всех щелей, ища свою зарплату. Угадайте, кто в конце концов оказался прав? После того, как мы продали пентхаус, тётя Джессика взяла меня к себе без единого колебания. Я закончила старшую школу, живя в маленькой гостевой комнате её таунхауса. Это было довольно милое местечко, но я провела практически всё своё время там в одиночку. Она путешествовала по миру, проводила брокерские сделки и налаживала новые партнёрские связи, пытаясь удерживать бизнес на плаву. И не важно, как сильно я пыталась думать иначе, я никогда не чувствовала себя там как дома, и я никогда не могла отделаться от ощущения, что я лишняя. Как только я получила письмо с приглашением учиться в Вашингтонском университете (вместе с дюжиной других писем, которые я отклонила, потому что не хотела покидать Сиэтл), я сказала ей, что мне нужно своё пространство, и что я пораньше съеду в общежитие. И тогда она предложила дом в Монтлэйке. Мама купила его за годы до торнадо, и он был полностью частной собственностью, в отличие от любого другого бизнес-холдинга. Она сделала его нашим «подальше от всего» домом. Местом, где мы могли жить без шика и гламура. Где мы могли ходить гулять, махать соседям и время от времени просто быть семьёй Чейз. Хотите верьте, хотите нет, иногда не быть богатой девушкой очень приятно. Я думала, что его продали вместе с другими недвижимостями в Сиэтле, и слегка устроила истерику из-за того факта, что она не сказала мне об этом раньше. Тогда она призналась мне, как сильно она обо мне беспокоилась, и как она боялась оставлять меня одну. Я, наверное, не была бы так сильно оскорблена этим, если бы я не подобралась так опасно близко к суициду несколькими месяцами ранее. Если бы она знала об этом, она бы с меня глаз не спускала. Но она не знала, поэтому я умудрилась убедить её позволить мне переехать сюда прошлым летом, за несколько недель до начала занятий. Это было слегка сложнее, чем я ожидала, и я даже не смотрела на большую спальню около двух месяцев. Сколько бы окружение вещами, напоминавшими мне о маме с папой, ни помогало, это было границей, которую я не была готова перейти. Так было до того, пока не наступила первая годовщина разрушения Аркадии Бэй, в тот день я наконец приняла смерть своих родителей. На следующий день я перешла спать в большую спальню. Ночь, которую Макс провела на моём диване, после смеси изнурённости и нежелания выставлять её на холод, было первым разом, когда я спала здесь не одна. С тех пор она оставалась здесь где-то три раза, и каждый раз я думала о том, чтобы позволить ей спать в моей старой комнате. Каждый раз, когда я собиралась предложить ей, к слову, небольшой голосок напоминал мне, что позволить ей спать там — значит, что больше это не будет моей комнатой. А это значило, что комната, в которой спала я, больше не была комнатой папы и мамы. Это было глупо, но я просто не могла заставить себя это отпустить. По крайней мере, не до прошлой ночи, когда я знала, что Макс нужен полноценный сон. Тогда всё прекратило крутиться лишь вокруг меня. Я не собиралась оставлять Макс без помощи, потому что, видимо, мы теперь друзья. — Понятия не имею, — бесцеремонно отвечаю я, двигая через стол тарелку с несколькими кусками сухого тоста. — вот. Если их осилишь — я сделаю тебе пару яиц. — Спасибо, — она берёт ломтик и грызёт его уголок. — какой сегодня день недели? — Вторник. — Как долго я спала? — Около пятнадцати часов. — Серьёзно? — она вскидывает взгляд на часы на стене. — тебе разве на работу не надо? — Я взяла больничный. — Тебе за это не влетит? — Макс, я владею этим местом, — смеясь, напоминаю ей я. — от кого мне влетит за это? — О, точно. — К тому же, мне нужно было убедиться в том, что моя тупица подруга и по совместительству путешественник во времени себе не навредила. Прогул того стоит. Она слабо улыбается мне. — Спасибо, Виктория. — Не за что. Теперь, не хочешь объяснить, что за шум был прошлой ночью? Как я понимаю, это была довольно неудачная попытка перемотки? Она качает головой, после чего слегка съёживается из-за движения. — Вообще-то удачная. Ну, типа удачная. Я отмотала три дня. — Серьёзно? — Угу. — Как ты так умудрилась? — Практиковалась. Я работала над этим. Два часа, пока боль не пропадала. Потом три. Потом шесть, — она вновь кусает тост и медленно жуёт. — включая передышки. Думаю, я проживала следующие два дня примерно одиннадцать раз, — она мягко смеётся. — я так много всего на Нетфликсе посмотрела. Хм. Это слегка тревожит. — Затем, в четверг ночью, я просто решила отмотать. Я начала перематывать и не отпускала, пока больше не могла, — она хмурится. — я надеялась, что смогу домотать подальше, но после первых двенадцати часов всё стало слегка… смазано. Я больше не могла видеть, что происходило вокруг меня. Было лишь течение из света и цветов, и затем я внезапно вернулась. — Я не совсем уверена насчёт части с внезапностью, — встреваю я. — что-то произошло с твоей рубашкой. Когда у тебя начал кровоточить нос, на неё попало несколько капель, но они пропали к тому времени, как мы пришли в ванную, чтобы умыть тебя. Как будто произошла задержка, прежде чем твоя одежда изменилась. — Ты уверена, что это не было плодом твоего воображения? — Определённо нет. Но это не совсем интересная часть, — я указываю на прыщик на её губе. — это тоже не сразу появилось. Она проводит по нему пальцами. — Не сразу? — Неа, — я качаю головой. — вероятно, твоя одежда не единственное, что играет с тобой в догонялки. — Это… эм… я не уверена, что мне на этот счёт думать. — Слушай, мы не знаем, стоит нам об этом беспокоиться или нет, но по крайней мере мы знаем, что за этим в будущем надо следить. Сейчас тебе просто нужно сидеть здесь и пытаться не вредить себе, пока я делаю тебе нормальный завтрак.

***

[Четвёртое июля, 2015] Макс: Ты будешь здесь к трём, верно?

Виктория: Буду к трём где?

Макс: У меня дома.

Виктория: Зачем мне там быть?

Макс: Блин! Прости пожалуйста! Я говорила тебе, когда вернулась в прошлое, но забыла, что не пригласила тебя снова!

Виктория: У тебя сердечный приступ?

Макс: Прости! Я пригласила тебя прийти сегодня ко мне. Семьи моего квартала устраивают мероприятие в честь Дня Независимости. Я помнила, что сказала своим родителям, что ты придёшь, даже попросила папу купить немного корневого пива, которое ты любишь, но я забыла снова пригласить тебя. Макс: Я себя так глупо чувствую. (-_-)

Виктория: Серьёзно?

Макс: Да, конечно.

Виктория: Тогда, думаю, увидимся в три.

Макс: Ура! :D

***

Четвёртое июля, 2015 Резиденция Чейз Сиэтл, Вашингтон — Тебе правда не стоило везти меня домой. — Как скажешь, пьяница ты великовозрастная. — Я только две бутылки выпила! Я себя нормально чувствую! — А весишь ты сколько? Три килограмма? Четыре? Я удивлена, что ты ещё не померла с алкогольной интоксикации. — Я вешу больше тебя, сучка дрыщавая! — Фу, кто-то вредный пьянь. Я прикусываю язык, чтобы не сморозить что-нибудь в ответ, отворачиваюсь обратно к окну машины и молча смотрю, как тёмные улочки моего района мелькают мимо нас. Это просто нелепо. Я выпила всего две бутылки. Две! Они даже близко не подряд были! Отец Макс сказал, что выпить пиво и закусить гамбургером на Четвёртое Июля (позвольте заметить, что этот парень знает, как жарить бургеры) — это нормально, и я съела маргариту, предложенную её мамой, полтора часа спустя. И не важно, что я совсем чуть-чуть чувствую себя пьяной, это не остановило родителей Макс от того, чтобы настоять, чтобы она отвезла меня домой к концу ночи. От Риджкреста до Монтлэйка пятнадцать минут езды, и каким-то образом Макс делает эту поездку кажущейся вечной. — Мы на месте, — говорит она, паркуя мою машину перед моим домом, будто я не знаю, где мы. — ты в порядке? Помочь дойти до двери? — Выкуси у меня, Колфилд. — Ты не в моём вкусе, Чейз. — Пофиг. Я сама доберусь до двери, потому что я не пьяна! — Я знаю, — говорит она, выбираясь из машины. — и это то, о чём я сказала своим родителям, но они «нет» за ответ не приняли бы. И сейчас же праздничные выходные. Копы повсюду, а они не хотели, чтобы ты рисковала получить за вождение в нетрезвом виде, — она поднимает руку, прежде чем я вновь успеваю напомнить ей, что я трезва как стёклышко. — ты несовершеннолетняя. Тебе даже до лимита дотягивать не обязательно, чтобы найти себе проблем. — Кто сказал? — Моя мама сказала, она бывший государственный прокурор. — …оу. Она смеётся. — Ты не против, если я подожду свой Убер внутри? — Оставить бы тебя ждать на лужайке, — ворчу я, отпирая дверь. — Ой, не будь тако… — Не будь кем? — я оборачиваюсь, но на горизонте её не видно. — Макс? Оглядевшись, я не вижу ничего, за чем она могла бы спрятаться, а вся лужайка освещена уличными фонарями. Это значит, что она перемотала, но если дело в этом, тогда кто знает, где её носит? Вытащив свой телефон, я было собираюсь нажать на её имя в быстром доступе, когда я слышу сдавленный стук изнутри. Зайдя внутрь дома, первое, что я вижу — лампу, валяющуюся на ковре в гостиной, к счастью, она не сломана. Второе, что я вижу — Макс, развалившуюся на моём диване, и она выглядит не самой трезвой. — Привет, Виктория, — хихикает она, не двигаясь, чтобы подняться. По крайней мере она разулась. — Привет, — я возвращаю лампу на стол. — перематывала, как я понимаю? — Дап, — отвечает Макс, чпокая губами на звуке «п». — Как далеко? Она лениво машет рукой. — Оу, ну, знаешь. — Не совсем. Ты нормально себя чувствуешь? — Угу. Чувствую себя превосходно. — Да? Потому что ты, типа, выглядишь так, будто ты в доску. — Я н' в доску, — она поднимает взгляд из-под опущенных век и криво мне улыбается. — я бодряком. Да конечно. — Какого хрен… Я на половине предложения, когда шорты и футболка, которые она весь день носила, сменились на джинсы и лёгкую толстовку; это произошло так быстро, что я бы упустила это, если бы моргнула. Я знала. Я знала, что меня ранее не глючило. — Макс, твоя одежда. — Я н' сниму её. — Что? Я не об… — Бодр-р-р-р-ряко-о-м! — кричит она, вновь прерывая меня. — эт' смешное слово. С опаской подойдя к ней, я протягиваю руку и прижимаю её ко лбу Макс. Жара у неё нет, и она точно не дышит так глубоко, как в прошлый раз. Она выглядит более-менее в норме, разве что ведёт себя так, будто она под кайфом, как Джордан Белфорт в кантри клабе. — Серьёзно, какого хрена с тобой случилось? — Я расскажу, но сначала немного посплю, — она зевает, её веки начинают закрываться, пока она съезжает немного вниз. Её голова свешивается в сторону, и прежде чем я могу с ней поспорить, она дрыхнет. Я на мгновение рассматриваю возможность того, чтобы оставить её здесь и пойти в кровать, вот только я не знаю, что не так. И потому что с ней определённо что-то не так, я не знаю, безопасно ли оставлять её одну. Мысль о том, чтобы проснуться завтра и обнаружить её… неа. По этой тропе я не пойду. Я быстро написала её маме, чтобы дать ей знать, что Макс останется у меня на ночь, затем набрасываю плед на идиотку, отрубившуюся на моём диване. Присев рядом с ней, я начинаю копаться в телефоне в поисках чего-нибудь, что достаточно развлекает, чтобы не дать мне уснуть. — Будешь должна мне, Макс.

***

— Угх… К тому моменту, как Маленькая Мисс Бодряком приходит, солнце уже встало, а я только что налила себе пятую кружку кофе. В конце концов я покинула своё место на диване примерно в три часа ночи, боясь, что я могла уснуть, и я провела последние три с половиной часа на стуле с твёрдой спинкой, который я притащила с кухни. — Посмотрите, кто наконец-таки проснулся. — Виктория? — она приоткрывает один глаз и осматривается. — я уснула на твоём диване? — Я бы не сказала, что «уснула» близко к «вырубилась». — Оу, — она устало трёт глаза. — какой сегодня день? — Воскресенье. Вообще уже восемь часов как воскресенье, но ты их уже проспала. — Ладно. Я поняла, — она неохотно открывает глаза и с недовольным полувздохом-полурыком принимает сидячее положение. — я имела в виду, какое сейчас число? — Пятое, — удивлённо отвечаю я. Затем, просто на всякий случай. — июля. — Оу, вау. Намного дальше, чем я ожидала? — когда я в нетерпении жестикулирую ей, она добавляет. — я начала перемотку двадцать седьмого. Я делаю несколько быстрых расчётов в голове. — Ты вернулась назад на три недели? Макс устало кивает. — Похоже на то. — Как?! Она колеблется, и я уже знаю, что её ответ мне не понравится. — Наркотики. — Прошу прощения? — Наркотики, — повторяет она. — точнее болеутоляющее. — Мы не о Таленоле сейчас говорим, не так ли? — Нет. — Тогда что ты… — затем меня осеняет. Она сказала, что была «бодряком», — пожалуйста, скажи мне, что ты не принимала Перкосет. — Я… эм… — Откуда, блять, ты взяла Перкосет? — я спрашиваю, отчего-то спокойно, стараясь не злиться с того, что Макс, видимо, злоупотребляет опиатами. — Вообще у тебя. — Тогда откуда у меня взялся Перкосет? — идея того, что я просто отдала Макс рецепт на болеутоляющее нервирует. — о боже, скажи мне, что мы их не украли! — Нет, ничего такого! — спешит она меня успокоить. — он был по рецепту! Ты шла по пригороду и тебя сбил мотоциклист! Из всех вещей, эта удивляет меня меньше всего. Клянусь, эти ублюдки на двухколёсных — чистое, мать их, зло. — Насколько всё было плохо? — Ты довольно сильно сломала руку. И пару рёбер, — она вздрагивает. — я хотела отмотать время, как только ты мне позвонила, но у тебя тогда уже возникла гениальная идея, пока ты была в машине скорой. Мы обсудили её и решили подождать, пока тебе не выпишут рецепт на что-нибудь от боли. Ты бы в любом случае излечилась, а мы бы знали, что использование болеутоляющих может помочь мне перемотать дальше. Путешествие во времени под воздействием. Блять, насколько сильно я была контужена, что додумалась до такого? Это звучит как что-то, что предложила бы Виктория с Блэквелла. Но тогда Виктория с Блэквелла была глупой, самолюбивой сучкой, которая никогда не выходила с того бункера. — Я не совсем уверена в том, что мне теперь чувствовать. — Я тоже не была уверена, но мы тогда долбились в стену. Нам нужно было попробовать что-то новое… — тянет Макс, смотря на дымящуюся кружку на кофейном столике между нами. — можно я…? Закатив глаза, я двигаю кружку к ней. — Спасибо, — бормочет она, делая глоток. Даже несмотря на то, что в кофе нет привычной для неё тонны сливок и сахара, она всё равно счастливо мычит. — в любом случае, ты не можешь спорить с результатами. Три недели — довольно большой шаг вперёд. — Думаю да, — мы вообще думали над тем, что может с ней сделать комбинация из наркотика и её сил? Или как сильно она может себя покалечить, прежде чем боль будет достаточно сильна, чтобы остановить её? — Я вообще-то думала, что смогу зайти ещё дальше, разве что… — она хмурится. — я не чувствовала себя так, будто у меня всё было под контролем. Как будто непоколебимая точка, за которую я держалась, больше не была непоколебимой. Она продолжала скакать, будто пытаясь сбросить меня, но я была слишком невменяема, чтобы понять, почему. — Ещё бы. Ты была в хлам обдолбана, когда остановилась, — воспоминание напоминает мне об её необъяснимой смене наряда. — и помнишь ту штуку с задержкой смены одежды, которую я видела ранее? Она вновь произошла, только в этот раз задержка была длиннее. Почти с минуту. — О, да. Лаг прыжка, — она пожимает плечами, будто я вообще понимаю, что это должно значить. — он, наверное, был ближе к полуминуте. Она не удивлена. Она даже ни разу не выглядит обеспокоенной. Я была так рада, что сделала новое открытие, но, видимо, это уже не сенсация. — Лаг прыжка, — медленно повторяю я. — не хочешь объяснить, как это работает? В свою очередь, она с секунду выглядит недоумённой. — О, бляха! Прости! У меня мозг всё ещё как в тумане, и я делала так много перемоток, пока ты это проверяла, я… — она съёживается. — я, кажется, забыла, что ты ещё об этом не знаешь. Мне очень жаль. — Меньше извинений. Больше объяснений. — Верно. Ладно, — она кивает самой себе. — итак, я умудрилась сделать пятидневную перемотку. Она надрала мне зад, но ты снова заметила задержку. Ты хотела узнать, бесконечная ли это штука, поэтому я сделала кучу перемоток с секундомером, и ты в какой-то момент в этом разобралась. — Я разобралась? — так я не смогу порадоваться своему новому открытию, потому что каким-то образом я опередила сама себя? Я знаю, что вины Макс в этом нет, но меня это слегка раздражает. — Агась. Ты разобралась, что за каждый день, который я перематываю, происходит задержка в полторы секунды. Фактически, чем длиннее перемотка, тем длиннее задержка, — на её лице возник возмущённый взгляд. — поверить не могу, что использую слово «фактически» для чего-то подобного. — Нам следует об этом волноваться? Я имею в виду, не выйдет так, что однажды ты внезапно вывернешься наизнанку? — Меня беспокоит, что у тебя настолько богатое воображение, — смеётся она. — но нет, пока что мы можем назвать это безобидным побочным эффектом. — У нас есть понимание того, почему это происходит? — Единственная нормальная теория, которая у тебя была — что прыжки через фотографию и перемотки — это фактически одно и то же, разве что с фотографиями перемещается только мой разум, а моё тело остаётся позади, типа как якорь, — она пожимает плечами. — так что проще посылать мой разум на более далёкие расстояния, и моему телу остаётся играть в догонялки. Смысл это вообще-то имеет. Ставлю на то, что это и есть причина, по которой перемотки так изматывают. Они, наверное, занимают куда больше энергии (или как там это можно назвать), чтобы передвинуть физический объект, вместо того, чтобы просто переместить то, из чего, блин, сделан её «разум». — Это была моя идея? — Ещё как! — Макс широко улыбается. — славься Виктория Чейз, Королева Задротов! — Я ценю твой энтузиазм, но, если ты ещё раз меня так назовёшь, наизнанку тебя вывернет не путешествие во времени.