Посмотри на меня

Облегчение. Вот что это будет. Как будто заживет, наконец, давняя рана и перестанет болеть и покрываться зудящими корками. А для этого надо всего-то… — … Драко?.. — Тонкие и холодные девичьи пальчики, монотонно и нежно прочесывавшие его волосы, остановились у виска. — Что-то не так? Для этого надо всего-то, чтобы вся эта проклятая толпа убралась отсюда. Тошнит уже. Интересно, манящие чары сработают на человека? А что, если просто взять и свалить отсюда, поискать свободное купе — ну да, так ты его и найдешь, придурок, — и попробовать? В конце концов, каких-нибудь тупых пуффендуйцев или кучку первокурсников всегда можно выгнать и получить все купе в свое распоряжение. И там… — Драко! Мерлинова борода! Что ты делаешь?! Проклятье. Он и сам не заметил, как его пальцы сжались, точно когти дракона, и впились в колено Паркинсон. Девчонка смотрела на него с обидой и испугом, и на ее белой, будто парафиновой коже расцветали будущие синяки. Драко почувствовал, как его ноздри сами собой расширились. Он дернул подбородком, чтобы вернуть на место растрепавшиеся волосы. Просто представь, что на тебя смотрит отец. Он ненавидит беспорядок, Драко. Неужели ты в самом деле хочешь его расстроить? Может, и хочу — и что? — Ты чего, друг? — спросил чей-то голос. Драко обвел взглядом купе, будто не понимая, где он и что происходит. Паркинсон все еще таращила полные слез глаза, но уже не растирала свое колено. Драко машинально отметил, что форменная темно-зеленая юбка в складку не закрывает следы его пальцев и понял, что Пэнси, видимо, укоротила ее на пару дюймов. Почему-то эта мысль навела на него невыносимую тоску. Прямо перед ним маячил длинный Забини, и — Мерлинова борода, да неужели? — его скуластое высокомерное лицо казалось встревоженным. — Пойду… Выйду… — процедил Драко, не разжимая зубов. Ему показалось, что клыки у него удлинились самое меньшее втрое и впились в губы. Ему и в голову не пришло извиниться перед Паркинсон. Руки дрожали, голова шла кругом. Драко сам себя не узнавал. Его мысли будто слиплись в один огромный спутанный ком, и он не мог заставить себя сосредоточиться. «Расстроить отца, — жужжало у него в голове. — Ты же не хочешь, не хочешь, не хочешь расстроить отца, расстроить, не хочешь расстроить отца?» — Хочу! — вдруг выкрикнул он и сам замер. В ту же секунду до него дошло, что он протискивается через забитый людьми вагон, и волшебная палочка трясется в его руке. Если бы не стук колес, в вагоне настала бы такая мертвая тишина, что слышно было бы, как муха на потолке потирает лапки друг о друга. Кучка первоклашек расступилась перед ним, точно он был разъяренной мантикорой. Две девчонки постарше — одна с Гриффиндора, вторая — абсолютно точная ее копия. Это с ними пришли на Зимний Бал Уизли и Поттер. Какая необходимая информация, Драко. Просто жизненно-важная. Драко почувствовал, как его щеки становятся горячими. Он никогда не краснел, совсем как мать и отец. Иногда ему казалось, что его родители сделаны из одинаковой слоновой кости, которая не умеет краснеть или бледнеть. Может, они вообще брат и сестра?.. Он поднял руку — намеренно медленно, чтобы она не так дрожала, — и так же медленно вернул на место свесившуюся на лоб прядь волос. Сухие пальцы казались жесткими и царапучими, будто их покрыла чешуя. — Свалите отсюда в свои купе, — тихо сказал он, глядя прямо перед собой. — Чтобы духу вашего здесь не было. Его ноздри снова дрогнули и расширились, словно зверь внутри него отыскивал в воздухе тонкий, невесомый след. Драко двинулся вперед. Следующие несколько вагонов он проскочил, сам того не заметив, пока его вел какой-то внутренний нюх. Но в одном остановился. Из-за приоткрытой двери купе доносился немного развязный, но очень приятный голос, которого Драко раньше не слыхал. — Ой, да ладно! На Гриффиндоре полно симпатичных малышек. Было бы желание… Другой голос что-то ответил, Драко не разобрал слов, но первый перебил смехом. Смех тоже звучал приятно и как-то…мужественно, что ли. — Как раз хотел сказать Уизли, чтобы он меня представил своей миленькой подружке Грэйнджер. Хочу с ней перейти на «ты», так сказать, если ты понимаешь, о чем я. Есть основания предполагать, что она во всем такая… отличница. Драко сместился вперед на половину толщины волоса и задержал дыхание. В стеклянной двери все было видно как в зеркале. В купе сидел высокий, широкоплечий парень с вьющимися светлыми волосами и крепкой челюстью. Это он смеялся и говорил о Грэйнджер. «Миленькая», значит. «Если ты понимаешь, о чем я.» Драко отчетливо слышал стук своего сердца и гул крови в ушах. Рот наполнился чем-то обжигающе-горячим и горьким, и он судорожно и с трудом сглотнул. Медленно, как будто от этого зависела его жизнь, он поднес палочку к щели между дверью купе и проемом. Нацелил ее на светловолосого красавца и на миг зажмурился. Жаркая волна пробежала по плечу к пальцам, влилась в палочку, и… — Кормак? Кормак! Что с тобой? ПОМОГИТЕ!!!!!!!! Драко скользнул мимо двери и не стал оборачиваться, когда в ответ на вопли отовсюду начали высовываться головы, чтобы посмотреть, где и что случилось. Если все пошло как надо — а что могло пойти не так, сынок, ведь мама все лето натаскивала тебя на невербальную магию, верно? — то сейчас этот Кормак, или как его там, выглядит так, будто на его лице отвел душу целый рой пчел. И поделом. Он проскочил еще один вагон, а потом вдруг странное ускользающее тепло коснулось его губ. Драко закрыл глаза, снова чувствуя, как рот наполняется жаром и горечью яда. Язык коснулся нёба, ноздри вздрогнули, вокруг запахло дымом от костра и тоской. Он провел дрожащей рукой по лбу, пытаясь убедить себя, что ему показалось — в очередной раз просто показалось. Где-то здесь, источник этого тепла совсем рядом. Может быть, за несколькими перегородками, максимум — в соседнем вагоне. Драко оглянулся по сторонам. В самом последнем купе, у тамбура, сидели какие-то девчонки. Дверь у них была приоткрыта, и сидевшая с краю принялась бросать на него острые игривые взгляды. Драко отвернулся, и одновременно с этим движением дверь перед носом девчонки захлопнулась с оглушительным стуком. Святое небо, как же надоело. Зато следующее купе было почти пустым. У окна сидела только одна девушка с длинными, спутанными белокурыми волосами и держала над коленями раскрытый журнал. Ее большие прозрачные глаза, похожие на лунные камни, рассеянно скользили вправо, влево и, кажется, даже по диагонали страницы. Драко не успел еще ничего сделать или сказать, как она подняла голову. — Привет, — сказала она мягко. — А ты Драко Малфой, верно? Твой отец… — Выйди, — сказал он сквозь зубы. Еще не хватало с этой сумасшедшей разговаривать об отце. — Если ты ищешь, где посидеть, посиди тут, — спокойно отозвалась девушка. — Я не буду мешать. — Я сказал, выйди, — повторил Драко, чувствуя, как окостенела шея, как странное онемение ползет по щекам и затылку вверх. — Ты совсем один, — сочувственно сказала девушка, склоняя голову набок и внимательно глядя на него своими необыкновенными глазами. — Только ты не хочешь это показывать. Все думают, что ты очень крутой, но на самом деле… — На самом деле, клянусь яйцами Мерлина, — прошипел Драко, — ты сейчас выйдешь отсюда или… Девушка еще раз оглядела его без малейшего страха, легко поднялась и вышла вместе со своим журналом. Драко упал на сидение и закрыл лицо руками. Запах горячего металла и привкус огня и яда во рту. И это НЕ галлюцинация. Совершенно точно НЕ галлюцинация. Проклятье! Он яростно потёр руками щеки, впился пальцами в виски. Почему сейчас? Почему вообще всё ЭТО снова началось? Он давным-давно забыл, как это бывает. В последний раз такое с ним было на первом курсе, когда он узнал, что Поттер попал в гриффиндорскую команду по квиддичу. Ненависть кипела в нем с такой силой, что даже Крэббу и Гойлу хватило ума выдумать любые предлоги и свалить подальше. Но позже… Когда отец узнал, что ЭТО повторилось, Драко получил такую взбучку, что долго потом просыпался по ночам. Впрочем, вряд ли это можно было назвать взбучкой. У отца даже волосы не растрепались, а Драко, шатаясь и держась за стены, уполз в свою комнату и несколько дней не желал выходить. И вот теперь снова. Тогда это была ненависть — и теперь она же. Драко облизал сухие губы горячим шершавым языком. С тех давних пор детства родители не уставали ему напоминать, что ему стоит держать свою ненависть к Поттеру в узде. Но о другой ненависти они и не догадывались. А сейчас надо сосредоточиться, взять себя в руки, успокоиться и найти след. А потом, проявив максимальную осторожность, узнать, наконец, действуют ли манящие чары на человека. Драко положил палочку рядом с собой на сидение и расслабил руки. Поезд мерно покачивался, пятна света и тени от облаков пробегали по купе. Небо было такое синее, облака такие пышные и перламутровые, и ему вдруг страшно захотелось оказаться там, среди мягких зеленых холмов, поросших кое-где запоздавшими алыми маками, под свежим свободным ветром. Но вместо этого Драко увидел в стекле неясное отражение своих собственных прозрачно-серых глаз, полных горечи, окруженных темнотой. Он сделал этот выбор давным-давно, кажется, прошлой зимой. Или, может, позапрошлой. И сквозь призму этого выбора даже пронзительный ужас всего, что случилось позже, казался совершенно иным. Драко конвульсивно сжал пальцы левой руки в кулак, чувствуя, как натягиваются сухожилия и мышцы, как до сих пор горит — и, верно, всегда будет гореть на его коже уродливая печать, положенная на него возрожденным кошмаром. Ему захотелось выхватить из воздуха нож и сострогать с себя этот сгусток тьмы. Вряд ли это будет намного больнее, чем то, что пульсирует сейчас где-то глубоко в груди. Весь мир будто перевернулся вверх дном. Однажды, Драко, ты займешь мое место. Ребенком он так гордился этими словами отца, боясь его и боготворя. А потом… Все, ради чего он жил, все, к чему стремился, все, для чего он был рожден внезапно стало чужим. Нет, не просто чужим — отвратительным. Драко закрыл глаза и снова попытался сосредоточиться. Соседнее купе — нет, не там. Еще одно, потом еще. Всё не то, нет, не то. Сами собой сжимались и разжимались кулаки, точно когти впивались в ладони. Он снова облизал губы и затаил дыхание. На расстоянии четырех купе от него. Облако тепла, ничего не подозревающее, мягкое, слабое. Его рука сама собой поднялась, будто он сейчас мог дотянуться и коснуться плеча… Губы шевельнулись, но ни звука не слетело с них. Наверное, ты даже остался бы мной доволен, папа. Дверь купе с грохотом отворилась, и Драко подскочил на месте. В проеме показалась добродушная улыбающаяся женщина. — Чаю, милый? — спросила она невинно, пока Драко пытался одновременно унять слепящую ярость и выбрать, каким заклятием сбить ее с ног. В ту же секунду над плечом женщины с тележкой показалось именно то лицо, которое он так желал и так боялся увидеть. Неужели манящие чары в самом деле действуют на людей?.. Женщина увидела выражение его лица, и ее улыбка побледнела. Не говоря больше ни слова, она толкнула свою тележку дальше по коридорчику. Драко вскочил, схватил себя за запястье, одернул черный пиджак, спрятал руки за спину и сцепил их намертво, чтобы не наделать глупостей. В купе стало так звеняще тихо, будто даже колеса прекратили стучать. А потом Драко нерешительно протянул руку, закрыл и запер дверь за спиной у вошедшей в купе Гермионы Грэйнджер. *** У нее был удивленный вид. Впрочем, не настолько, насколько он ожидал. Она огляделась, подняла руку к лицу и заправила за ухо волосы. У нее была такая красивая кожа, прозрачно позолоченная солнечным светом, и зеленоватая жилка на шее, у самого края горловины. Такие милые веснушки. И такие серьезные глаза. Горло у Драко свело от сухости и горечи, когда он увидел эту жилку на ее шее. Он прикусил внутреннюю сторону губы — не романтично прикусил, как в книжках, а так, как все было в его странной, страшной жизни — по-настоящему, до настоящей крови. Металлический соленый вкус привел его в чувство быстрее, чем боль. Он просто смотрел на нее и не знал, что сказать, чтобы она не подняла шум, не позвала на помощь. И Гермиона тоже молчала, и ее глазами он видел себя — бледный, испуганный, растерянный и совсем не похожий на себя всегдашнего. «Экий ты у нас трусливый маленький хорек, Малфой», — бросила она в тот раз, и Драко внутренне сжался от унизительного воспоминания. Гермиона, все так же не сводя с него глаз, медленно села, и он, будто получив разрешение, тоже сел, рукой натолкнувшись на свою волшебную палочку. Сердце его билось все чаще и звонче. Если на нее подействовало заклинание, значит, она сейчас поймет, что находится здесь не по своей воле. И что больше всего на свете хочет отсюда уйти. А дверь заперта. Значит, с минуты на минуту она все-таки поднимет шум, потребует выпустить ее отсюда, наградит его дюжиной новых нелестных прозвищ и, возможно, даже применит какую-нибудь неприятную порчу. И так или иначе уйдет… А ему ничего на свете так сейчас не хотелось, как вечно ехать в этом поезде, и чтобы она сидела напротив, пусть даже и ни слова не говоря, но только бы не убегала, не проклинала, не ненавидела. — Драко, — сказала она наконец. — Гермиона, — сказал он одновременно с ней. И оба онемели. Ни разу в жизни они так не обращались друг к другу. Ни разу в жизни Драко не разговаривал с ней как с равной себе, а Гермиона с ним — как с человеком. И вот вопрос — достоин ли он называться человеком? Он, заклейменный меткой Того-Кого-Нельзя-Называть, один из когорты бездушных убийц, насильников, людоедов — пусть и не взятый по своей воле, но не сказавший и слова против, — он достоин называться человеком? Он, которому уже нашли задание, да такое, от которого кровь стыла в жилах, — может ли он считать человеком сам себя? Он, который уже в деталях представил себе свой теперешний безумный план, — кто он такой? Или что он такое? — Гермиона, — сказал он снова, понятия не имея, что будет говорить дальше, но в то же время совершенно ясно осознавая, что сказал ее имя вслух только ради того, чтобы сказать. — Драко? — с готовностью отозвалась она и немножко наклонилась вперед. И только теперь до него дошло, что она не собирается требовать отпустить ее. Что если бы она хотела, то уже позвала бы на помощь или сама освободилась бы. Что ей сказать? Сходу заявить: «Ты должна мне помочь»? Или все же сначала… Пальцы сами собой нащупали рукоять палочки, странно холодную на нагретом солнцем сидении. Ему вдруг стало гадко от себя самого. — Драко, — повторила она негромко и очень мягко. Он и не представлял, что всезнайка Грэйнджер может говорить так ласково. — Что у тебя случилось? — Я… — выдохнул он, и горло больно свело, совсем как в детстве, когда рыдания вот-вот прорвутся, а потом поднял голову. Солнечный луч играл на ее волосах, просвечивал на щеку и левый глаз. Длинные ресницы отбросили острую косую тень на щеку, брызги веснушек на которой напоминали тертый шоколад на мороженом. Ее нежные розовые губы были слегка приоткрыты, и Драко показалось, что он чувствует ее пахнущее мятой дыхание. Серьезно, сынок? Ты в самом деле намерен… Мерлинова борода, я никогда бы не подумал, что мой сын — такой слизняк. Если ты хоть пальцем тронешь это отродье… «Заткнись!» — крикнул кто-то в бешеной ярости внутри его головы, и стало тихо. Очень тихо. Настолько, что Драко показалось, что он слышит частое, взволнованное сердцебиение сидящей напротив девушки. Так просто — всего одно движение. Расстояние меньше шага так легко преодолеть, а если второй человек еще и двигается тебе навстречу, — так и подавно плёвое дело. В тот момент, когда он и Гермиона Грэйнджер столкнулись носами и тут же довольно неуклюже нашли губы друг друга, Драко Малфой понял, что совершенно не умеет целоваться. Все то, что они иногда проделывали с Паркинсон, оставшись в слизеринской гостиной после отбоя, не имело ничего общего с настоящим поцелуем, от которого кружится голова, сердце грохочет где-то в горле, и совершенно непонятно, куда деть руки. Ее губы были точь-в-точь как прохладная розовая роза в домашнем саду, и ее нежная кожа была как складки шелковой ткани. Драко боялся открыть глаза и еще долго медленно, будто собирая росу со спелых вишен, касался ее нежного рта своим. Потом Гермиона тихонько рассмеялась прямо в его губы, и он очнулся. Она села подле него, подогнув под себя ногу, обвив его шею руками, и улыбаясь. И Драко тоже улыбнулся, чувствуя себя дураком, но при этом невероятно счастливым. Все то, что мучило его на протяжении последних месяцев, отступило куда-то вдаль, и осталось только сияющее солнце, блестящие темные глаза, нежные розовые губы и ощущение ее тоненького, будто выточенного из слоновой кости тела под мягкой серой кофтой. Драко замер на миг, а потом понял, что голоса отца в голове больше нет. Никто не говорит ему, что делать, а чего не делать. И горло больше не жалит ни горький яд, ни драконий огонь. И он, с детства вышколенный ненавидеть магглов и «маггловское отродье», в полной мере почувствовал свое преступное, запретное, такое привычное и такое новое чувство к маленькой ведьме, которая тепло дышала в его шею. Все еще не веря своему сбывшемуся счастью, он склонил голову и коснулся лбом ее лба, закрыл глаза и отдался ощущению ее ладошек на своих висках, щеках, шее. — Может быть, теперь ты расскажешь, что с тобой? — тихо спросила Гермиона, поднимая его голову. Драко страшно не хотелось портить момент и говорить о том, что он задумал, но все уже пошло не так. Может быть, все сложится лучше, чем он ожидал? — Мне нужна помощь, — сказал он и трудно сглотнул. — Мне очень нужна помощь, Гермиона. И потому я тебя позвал. — Позвал? — удивленно переспросила она, заглядывая ему в глаза и снова улыбаясь. — Манящие чары, — сказал он хрипло. — Я позвал тебя манящими чарами. — Но они не работают на людях, Драко, — рассмеялась Гермиона. — Я пришла сама. Я… Просто я давно хотела тебя увидеть. Драко окаменел. Ее последние слова заставили его сердце биться гораздо чаще, чем прежде, но… — Как ты узнала, что я здесь? — спросил он, внутренне готовясь ничему не удивляться. Всезнайка Грэйнджер не может без этих фокусов. — Луна Лавгуд, — просто ответила Гермиона. — Луна Лавгуд пришла в наше купе и сказала, что ты выставил ее отсюда. Тогда я придумала повод и… вот я здесь. Так что за помощь тебе нужна? Я сделаю все, что смогу, Драко, только скажи, как тебе помочь. Вот так летит к чертям весь план. Драко невесело усмехнулся. Если бы она только знала, что он успел задумать, была бы она так готова ему помогать? Снова волна отвращения к себе захлестнула его, и непроизнесенное «Империо!» застыло на языке, точно рана. Драко прикусил губы, расстегнул манжет и подтянул вверх рукав на левой руке. Гермиона ахнула, прижала руки ко рту, но не отвела взгляд, даже когда змея, выползающая из черепа, принялась двигаться, тошнотворно разевая пасть. — Во имя Мерлина… — прошептала она, и Драко почувствовал знакомую боль, растущую в груди. Теперь она точно вскочит на ноги, выхватит палочку и убежит в страхе, возможно, даже расскажет Поттеру и Уизли о том, что теперь Драко Малфой — Пожиратель Смерти, занявший место своего отца, заклейменный тьмой и ужасом. Он опустил руку и нащупал рукоять своей собственной палочки, надеясь только на то, что его Империус успеет поймать ее раньше, чем она навсегда уйдет. Но Гермиона не двигалась с места, только перевела полные слез глаза на его лицо и прошептала: — Ох, Драко… Что-то было в этом взгляде, настолько напомнившее ему его родную мать, что Драко понял: она не уйдет и не покинет его один на один с этой проклятой отметиной и со всем тем отвратительным, что произошло в его жизни за последнее время. — Чем я могу тебе помочь? — спросила Гермиона, беря его за запястья, и оба заметили, что змея прекратила свое кошмарное движение и застыла — плоский ярко-красный рисунок на бледной коже. — Ох, Драко, ну почему ты не дал знать раньше? Ему вдруг захотелось смеяться. Не дал знать раньше? Когда? Как? Кому? Подружке Поттера, которую он собственнолично назвал грязнокровкой? Которая помогла Поттеру и Ордену Феникса схватить его отца в Министерстве Магии? Драко и впрямь рассмеялся. Какая храбрая она, эта малышка. Думает, что смогла бы уберечь его от участи Пожирателя Смерти? От самого Волдеморта? А впрочем, что необычного, если он сам (как он думал) спланировал это все, чтобы просить Гермиону Грэйнджер помочь ему скрыться от Темного Лорда. Во имя Мерлина, да он был готов наложить на нее заклинание подвластия, только бы она согласилась сойти с этого поезда вместе с ним и сбежать, чуть только представится возможность. И, оценивая шансы, после стольких месяцев метаний и мучений, Драко вынужден был признаться себе, что ему хватило бы смелости даже на такой шаг. Слишком долго он терпел, чтобы отпустить от себя единственную девушку, которая смогла пробудить в его душе настоящие чувства. — Я не мог дать знать раньше, — отозвался Драко одеревеневшим голосом. — Я не знал, что ты… Я думал, что выхода нет. Что он… что Темный Лорд сделает меня одним из них, и я буду этому рад. Меня учили, что я должен быть рад, когда мне оказывают подобную честь. Меня еще многому учили, но все пошло не так. Ты и сама понимаешь, о чем я говорю… — Понимаю, — кивнула Гермиона. — Ты не хочешь быть Пожирателем Смерти. — И не хочу делать то, что он мне приказал, — быстро добавил Драко. — Даже если бы хотел, сомневаюсь, что у меня получилось бы. Я в ловушке, Гермиона. Он сказал, что убьет моих родителей, если я не подчинюсь. А потом, конечно, и меня самого, но это уже мелочи. И как бы там ни было, я не хочу, чтобы моя мама, чтобы мой отец умер из-за меня. Я никогда не желал ему смерти, даже… Драко запнулся и понял, что настало время остановиться, пока его не прорвало по-настоящему. — Что тебе приказано сделать, Драко? — тихо спросила Гермиона, глядя ему в глаза, и он понял, что она догадывается, по крайней мере, наполовину. — Убить… — выдавил он, бледнея, — убить… Дамблдора… Гермиона молчала, Драко тоже не решался сказать ни слова. — Ничего, — сказала она наконец, переплетая его и свои пальцы. — Все будет хорошо. Мы что-нибудь придумаем. Счастье затопило Драко, счастье настолько полное, что ему показалось, что сейчас он лопнет и разлетится сверкающими блестками. Мы, сказала она, мы что-нибудь придумаем. Он порывисто склонился к ее лицу, и она встретила его раскрытыми нежными губами. Мягкий теплый язычок прошелся по его верхней губе, и Драко не выдержал, стиснул ее в объятиях, посадил к себе на колени, прижал к груди, чувствуя под трясущимися руками ее нежное волнующее тело. С того самого дня, когда она с размаху влепила ему пощечину, Гермиона приходила к нему в снах. Чем старше он становился, тем жарче были ее объятия в его мечтах. Он ненавидел ее за нестерпимую силу собственного влечения к ней. Он обожал ее и не мог — да и не хотел — ничего с этим поделать. И каждую ночь перед тем, как ложиться спать, и дома, и в спальне Хогвартса, накладывал защитные заклинания на свою кровать. Чтобы никто не услыхал, как он во сне шепчет имя Гермионы Грэйнджер, грязнокровки, маггловского отродья. — Драко, — шептала она, смеясь и ахая, пока он целовал ее шею под разбегающимися, точно волны, завитками каштановых волос. — Драко… — Гермиона, — выдохнул он, касаясь губами мочки ее уха, и вдруг точно холодные пальцы прижались к его шее. — Драко? Драко, что ты сказал сейчас? Холодные пальцы и впрямь прижимались к его шее под воротником. Вокруг грохотало и качалось, и Драко понял, что его голова лежит на чем-то теплом и мягком, и осознание реальности вдруг ударило его как кузнечный молот. Сбросив с себя холодную руку Паркинсон, он вскочил, будто ошпаренный и схватился за спинку сидения. Пэнси смотрела на него огромными глазами, и ее рука все еще висела в воздухе там, где только что была его голова. — Драко, — тихо и жалобно сказала она, — ты только что сказал… — Что происходит? — хрипло каркнул он, оглядываясь на остальную публику. Забини сложил руки на груди; его скуластое лицо было непроницаемо, но глаза нехорошо сузились. Крэбб и Гойл — а, этим вообще все равно, пара тупых троллей. — Ты спал, — пролепетала Пэнси, — а потом, вот сейчас, ты назвал по имени… назвал ее… Драко еще раз оглянулся на Забини и понял, что тот тоже слышал. — Хогсмид! — крикнул кто-то в коридоре, и Драко подскочил от неожиданности. — Приехали! Значит, это был сон. Очередной сон. Тупая боль мгновенно заполнила всю грудь. Ну конечно, конечно же. Не может такого быть, чтобы Гермиона Грэйнджер… Драко на миг зажмурился. А еще придется выдумывать оправдание тому, что слышали Забини и Паркинсон. Вот же дерьмо! Драко привычно провел ладонью по пиджаку, проверяя палочку во внутреннем кармане, и снова почувствовал горечь и жар в горле. Сердце заколотилось изо всех сил. Он вынырнул в коридор, в толпу и галдеж, чтобы только не оставаться один на один с приятелями, которые ждут объяснений. Чтобы еще раз — последний раз — насладиться впечатлением, которое оставил сон. Слизать с губ воображаемый след ее поцелуев, а с рук — тонкий и очень своеобразный аромат ее духов, ее тепла. Судорожно вдохнув, Драко поправил узел галстука и черную булавку — и замер. Впереди, почти у двери вагона, блеснула в свете ламп кудрявая каштановая головка. Драко рванулся вперед, на миг позабыв о том, что его сон не имеет ничего общего с реальностью, и тут же остановился. Гермиона вдруг замерла, пропуская вперед Поттера, Уизли, еще каких-то хохочущих девчонок. Она оглянулась и встретилась с ним взглядом. Ее брови слегка сдвинулись, розовые губы разомкнулись, как будто она пыталась что-то вспомнить. — Гермиона, — сказал он одними губами, прижимая ладонью палочку во внутреннем кармане. В конце концов, всегда остается Империус. — Гермиона! Ты где? — донеслось с платформы, и она взялась за поручень, собираясь спускаться по ступеням. Вагон опустел. Хоть сейчас выхватывай палочку и твори, что душе угодно. — Гермиона, — снова сказал он беззвучно. — Посмотри на меня… Может быть, еще есть надежда. В открытую дверь вагона ворвался душистый вечерний воздух. Где-то далеко таяли последние отсветы заката. Гермиона Грэйнджер еще раз пристально взглянула на Драко Малфоя, и ветер заиграл ее блестящими волосами. — Я сейчас иду! — крикнула она в дверь, а потом обернулась к Драко, улыбнулась и кивнула.